Приступая к рассмотрению Иерусалимского процесса, анализа Ханны Арендт и некоторых резких критических отзывов, которым тот подвергся, позволю себе несколько замечаний, основанных на моем собственном опыте в качестве эксперта на судебных процессах – менее «исторических», но вызвавших аналогичные или, по крайней мере, похожие споры. Положение клинициста, которое де-факто занимала Ханна Арендт, действительно заставляет меня вспомнить, во всех подробностях, о некоторых громких судебных процессах, когда правосудие потерпело неудачу, не справившись с поставленными целями. Действительно, оно часто основывается на неудовлетворительных, посредственных или откровенно ошибочных психиатрических экспертизах.

Талантливым судебным обозревателям[68] благодаря проницательности своего взгляда, анализу взаимоотношений, переломных моментов, сопоставлению свидетельских показаний, накоплению наблюдений с течением времени удалось составить портрет куда более сложный и яркий, чем тот, что получается в результате некачественной экспертизы или вмешательства сторон в судебный процесс. Тогда насмешка над некоторыми утверждениями или карикатурное сокращение некоторых утверждений отпадают сами собой.

Главный аргумент в пользу опровержения анализа Ханны Арендт заключается в том, что она была обманута, «одурачена» системой защиты Адольфа Эйхмана на суде, такой же, как у большинства нацистских преступников: прикрываясь приказами и выставляя себя человеком долга, они скрывали свою абсолютную приверженность истреблению евреев Европы и свой страстный антисемитизм. По мнению Абрама де Сваана, Ханна Арендт даже пополнила запасы глупости комментариями о Холокосте, тем самым позволив заманить себя в ловушку. Таким образом, то, что она, возможно, приняла за метроном, было бы всего лишь позой для самозащиты[69].

Здесь я хотел бы чуть поменять тему и остановиться на своем опыте работы в качестве эксперта суда присяжных. Нет ничего более сложного для рассмотрения и, следовательно, для передачи суду, чем ответ на вопрос: перед нами сознательная и преднамеренная система защиты в попытке смягчить приговор или результат неосознанных способов защиты и адаптации, характерных для психической организации исследуемого? Помещая себя в ситуацию, близкую к Иерусалимскому судебному процессу, я бы сказал, что ответить на это нелегко из-за запутанности записей. Вся трудность состоит в том, чтобы понять, насколько они запутаны. Каждый защищает себя теми способами, какие есть под рукой. Опасаясь ослабления свободы воли, адвокаты по гражданским делам или главный адвокат часто, опираясь на цепочку фактов, отвергают любое другое освещение, кроме лжи, систему защиты, ссылаясь на «врачей души» с их широко известной склонностью все объяснить и все извинить. Помимо того что осветить – не значит оправдать, а понимание не препятствует наказанию, такого рода снижение человеческих сложностей со стороны «тех, кому это не сделано», уводит в сторону и загоняет в тупик часть интереса судебного разбирательства. Раскрытие сложности психических механизмов никоим образом не смягчает уголовной ответственности субъекта. Следовательно, мы спорим по пустякам и составляем портрет преступника, который не заслуживает доверия в своем карикатурном сокращении до симуляции, лжи или в чистой системе защиты. Судебный процесс теряется в положениях и контрпозициях, следствиях и впечатлениях слушания, не в состоянии признать, что поведение обвиняемого не обязательно совпадает с упрощенным образом лжеца, стремящегося смягчить свою ответственность.

И наоборот, неспособность увидеть, что судебный процесс представляет собой особую структуру, которая может привести к стиранию, смягчению, выхолащиванию или лжи, интерпретируя все реакции и поведение субъекта как последствия его психической организации, составляет симметричную ошибку.

Одним из возможных путей выхода из этого тупика является наблюдение за возникновением в ходе судебного разбирательства момента разрыва, сбоя, подлинности, момента истины, который иногда бывает кратким, но который свидетельствует о продолжающейся психической работе, от даже минимальной открытости к самокритике, от возникновения внутреннего конфликта к отрыву от согласованных утилитарных позиций. Вот этого момента и ждут судебные обозреватели, как представляется задним числом, все делается четким и упорядоченным. В течение долгих месяцев Иерусалимского процесса ничего подобного не было. Ханна Арендт хорошо описала назойливое повторение одних и тех же предсказуемых реакций, тех же пустых обтекаемых высказываний, того же отсутствия эмоций, плохо передаваемое «эго». Тот факт, что Адольф Эйхман вызывает у присутствующих на суде третьих лиц раздражение и досаду. Он выглядит как человек, который никогда не поступается механической, усыпляющей и холодной мыслью. Также он вызывает ярость потому, что присутствующие не могут увидеть, как он выказывает признаки внутреннего конфликта. Вот в этом и вся проблема. Адольф Эйхман и другие преступники, вместе взятые, на это не способны. Рыхлые, проницаемые, они живут в симбиозе со средой, которая их несет. «С ними это случилось», как они задним числом определяют произошедшее; но их как будто унесло течением, они никогда не колебались, не взвешивали все за и против, никогда не задумывались о смысле своей приверженности. Как становится ясно потом, поскольку у них отсутствует «что-то персональное», крохотная частичка психики, которая ускользает от плоского изложения событий, в которые они были вовлечены, эти субъекты на самом деле не чувствуют себя ни виноватыми, ни ответственными. Времена изменились. То, что они сделали, осталось в прошлом. Они не несут за это ответственности. Этого хотела историческая эпоха.

Как бы это ни приводило в бешенство большинство неврастеников, которыми мы являемся, это ускользает от их собственной психической организации. В этом и есть заслуга Ханны Арендт, которая уловила это измерение почти клиническим взглядом.

Но, прежде чем я продолжу дальнейшее повествование, сперва хочу заметить, что считаю гениальной догадку Ханны Арендт о расстройстве мышления, которое психиатры и психоаналитики описывали в течение последнего полувека, и подвести итог: Адольф Эйхман замкнулся в системе защиты, но она в значительной степени выходила за рамки контролируемой, преднамеренной позиции, руководствуясь только своим положением обвиняемого. Это был единственный выбор, который ему оставила его неспособность мыслить иначе: «включить» защиту от эмоций и барьер от реальности. Но это было гораздо больше, чем просто прикрытие: это был он сам.

Возможно, мы могли бы уловить жизненно важную защитную проблему такого расстройства мышления, которое приводит к тому, что субъект никоим образом не может быть затронут ни изнутри, ни снаружи; в этой связи вспоминается известный случай из интервью Гитты Серени с Францем Штанглем, комендантом лагеря Треблинка. Он сопротивлялся потоку бескомпромиссных вопросов уклончивыми, обтекаемыми ответами. Но в конечном счете Франц Штангль признал свою личную причастность, установил интеллектуальную и эмоциональную связь между своими действиями и своей личностью. На следующий день он умер от сердечного приступа.