Что могут психоанализ и психиатрия сделать с моральным, философским и религиозным понятием? Почему зло? На это психоаналитик Андре Грин ответил в конце яркой статьи: «Зло без причины»[63]. Это абсолютная разрушительность, полнейшая вседозволенность, полная бессмыслица и чистая сила. Оно разрушает, сокрушает, режет, изолирует, прячется за тем, чем оно не является, но за пределами своих последствий ничего не говорит о себе самом. Как эксперты мы описываем клинические объекты, конфигурации, процессы. В судебно-медицинском заключении мы воздерживаемся от каких-либо оценочных суждений. В наши обязанности не входит размышлять о добре и зле. Но чтобы зло было обыденным, необходимо, чтобы это позволяла психика. Для нас, психиатров, именно эти стимулирующие психические механизмы следует понимать и разъяснять, чтобы пролить свет на то, что представляется возмутительным: как, казалось бы, обычные люди могут совершать такие ужасы, как геноцид, массовые убийства или террористические акты?

Иными словами, таким образом мы должны подойти к следующему вопросу: каковы психические условия и трансформационные процессы, которые могут привести самого обычного человека к совершению самых ужасных поступков? Когда мы задаемся вопросом, сможем ли мы завтра принять участие в массовом убийстве, нам кажется очевидным, что нет. И мы, безусловно, правы. Вот что нужно попытаться представить себе: что некоторые из нас сделали бы в условиях коллективного страха, изменения ориентиров, идеологической экзальтации, сосредоточения зла на предполагаемой агрессивной и опасной группе, мобилизации психических процессов переоценки себя, овеществления другого, смещения моральных ценностей, шаг за шагом трансформирующих нашу основную личность. Каждому нетрудно понять: то, кем мы являемся сегодня, не имеет ничего общего с тем, кем мы были бы в такой коллективной атмосфере. Тем не менее нет никаких оснований утверждать, что одна и та же ситуация поведет всех нас по одному и тому же пути.

Практика судебной психиатрии постоянно ставит нас перед этими вопросами. Соответствуют ли друг другу поступок и личность? Существует ли непрерывность или разрыв между преступлением и личностью преступника? Проще всего уклониться от них или, в ретроактивной иллюзии и тавтологической петле, свести деяние к черте характера личности, даже если таковая до этого момента была скрыта. Прошлое переписывается в свете настоящего. В личности обнаруживаются черты, которые, как теперь полагают, являются основой для преступных действий. Это было одно из важных критических замечаний Мишеля Фуко в отношении психиатрической экспертизы, когда он осуждал такого рода чудесное соответствие[64]: если он совершил изнасилование, значит, он извращенец! Если он проявил насилие, значит, импульсивен! Если он украл, то потому, что у него нет совести. «Именно это и делает вашу дочь немой», – продолжал он вместе с Мольером, насмехаясь над Диафуарисами[65] судебных заседаний.

Широко распространено мнение, что психиатр – это «тот, для кого все сумасшедшие»… Но он также и прежде всего тот, кто считает нормальными тех, кто большинству представляется преступными безумцами. Мы быстро становимся смешными в своем стремлении не признавать то, что обычно воспринимается как патологическое. Мой учитель Жан Мартель рассказал об одном эпизоде из начала его работы в криминалистической экспертизе: его вызывали в суд по делу человека, совершившего восемь изнасилований, и он сказал, что не обнаружил никаких психических патологий. Защищающий его адвокат – насмешливый и в такой же мере напыщенный, – вполне уверенный в том, какой эффект он сейчас произведет, спросил его: «Сколько, по-вашему, доктор, изнасилований должен совершить человек, чтобы считаться не совсем нормальным?»

Столкнувшись с ложными очевидностями и телескопическим эффектом записей, судебно-медицинские эксперты, а вслед за ними и психиатры вовсю принялись повторять, что самые ужасные преступления не обязательно являются патологическими и не только сумасшедшие могут вызывать ужас. Мне кажется, что еще один пример из тысячи иллюстрирует риск чрезмерного использования психиатрического описания болезней. Тот, что касается разрезания трупов. Будучи молодым экспертом, я разделял предубеждение, что разрезать труп для того, чтобы он исчез, могут только извращенцы и психопаты. Опыт работы в судебно-медицинской экспертизе показал мне, что это совсем не так. Мощные механизмы психической адаптации – дереализация, деперсонализация, функциональное расщепление, психическая диссоциация… – приходят на помощь тому, у кого нет другого выбора, кроме как разрезать труп, чтобы его не задержали, если он решил не сдаваться полиции. Он делает это почти автоматически, но его там нет. У него останутся лишь обрывки воспоминаний, которые тут же изгоняются, как если бы это был кошмар или деяния были не его, а кого-то другого. Всегда нелегко убедить в этом суд присяжных, тем более что всегда найдется психиатр, который убедит его в том, что рассматриваемый акт действительно соответствует извращенной динамике. Судьи и присяжные заседатели, спите спокойно, такие люди, как вы, защищены от совершения таких ужасов! «Ад – это другие».

Согласно распространенному в обществе мнению, те, кто совершил такие ужасы, являются «монстрами». Именно в этом Ханна Арендт была категорически не согласна с Эйхманом. Как раз это отрицал Примо Леви: «За редким исключением монстрами они не были, у них было человеческое лицо, как у нас с вами»[66]. Конечно, психиатры справедливо настаивают на бессмысленности этого обращения к образу монстра. Давайте не будем разбирать все по винтику. Мы здесь не электричество чиним. Клиническая работа – это еще и отмена образа чудовища. Этому мы могли бы привести множество примеров: во время судебного процесса над Мишелем Фурнье одна гражданская сторона назвала его «мифическим монстром, жаждущим крови своих жертв», в то время как другие смотрели на него как на «жалкого шута». Во время суда над Ги Жоржем у меня была возможность отреагировать на высказывание, что он будет «обречен на повторение», вызывая бурю сомнений, что противоречит нашему притязанию на знание всего, включая будущее, и противоречит отождествлению с преступным всемогуществом. Для широкой публики серийные убийцы часто воспринимаются как «Ганнибал Лектер», чей мощный интеллект погружен в зло, хотя на самом деле они жалкие неудачники, проворонившие все в жизни.

Не помню, чтобы за всю карьеру эксперта мне попадалось много злых гениев. Хитрость, коварство или злонамеренность редко требуют большого ума. Журналистка из еженедельного издания озаглавила интервью, представив меня как «эксперта по злым гениям». Остальные это подхватили. Нет ничего более далекого от моего опыта. У этого предубеждения тяжелая жизнь. Нам трудно представить себе: то, что нам дороже всего, – жизнь наших самых дорогих людей или наша собственная – может подвергаться угрозе со стороны каких-то субъектов по самым обыденным причинам из-за ничтожных проблем. Мы не можем поверить, что такое большое несчастье могло произойти из-за такого незначительного человека.