Пытаться размышлять о преступных явлениях, связанных с геноцидом, – значит быть обреченным думать вместо тех, кто не думает, чувствовать за тех, кто не чувствует, во всяком случае, в рамках ограниченного круга их преступных действий. Было бы абсурдно рассматривать феномен геноцида как внеисторический, внегеографический и транскультурный; путать истребление евреев в Европе с геноцидами в Камбодже, бывшей Югославии или Руанде. Но свидетельские показания раскрывают очевидные мнимые константы, касающиеся психических процессов, способствующих преступному деянию, и положения действующих лиц в последующем. Социолог Абрам де Сваан[47] делает по этому поводу важное замечание: «Что в одной культуре, что в другой у лиц, совершающих геноцид, неизменно наблюдается поразительное отсутствие каких-либо ощутимых проявлений раскаяния, жалости, вины или стыда». В том, что касается стыда, это более сомнительно, как, впрочем, признает сам де Сваан несколькими строками ниже. Стыд может присутствовать, но за то, что он проиграл и был выставлен на всеобщее обозрение в общественном окружении, которое осуждает то, что коллективно поощрялось. Следовательно, здесь речь идет не о заимствовании эссенциалистского подхода, который претендовал бы на установление универсальной истины, а о том, что делает психически возможным активное участие в преступлениях геноцида.