Чтобы лучше понять психические процессы, происходящие у лиц, совершающих геноцид, давайте осмелимся провести сравнение с серийными убийцами. У последних я описал психическую работу в процессе убийства в виде ряда психических операций, необходимых для облегчения совершения преступлений и устранения того, что было «болезненным» или «неприятным» при первых убийствах. Я настаивал на почти постоянном существовании в базовой личности тройного полюса с переменным утяжелением – психопатии, тревоги отрицания, нарциссической извращенности – вокруг расщепления Эго. Я сделал акцент на трансформации перенесенной ранней травмы в травму наносимую, на извращенном изменении положения, на безразличии к выбранным жертвам; на отсутствии какого-либо чувства вины, которое могло бы существовать вместе со стыдом за то, что его задержали и что его «тайная сторона» была выставлена на всеобщее обозрение, на уверенности в неизбежном повторении, если бы преступный путь убийцы не оказался прерван. Также я подчеркнул отсутствие удовольствия, связанного со страданиями другого, вместо которого присутствует удовольствие от своего безразличия к этим страданиям, как если бы убийца был защищен от того, что беспокоит большинство из нас, и как если бы он находился за пределами человеческого состояния.
Априори все это противопоставляет серийных убийц и участников геноцида.
Серийные убийцы действуют в условиях строжайшей секретности, руководствуясь скрытыми мотивами, не зависящими от них, без одобрения Суперэго или коллективного идеала. Их очень мало. В их биографии очень рано бывают отмечены дезорганизующие травмирующие ситуации.
Преступники, совершающие акты геноцида, убивают в коллективном порыве, во имя отданных приказов, с согласия своей совести, с целью оздоровления и очистки. Их может быть много. Их личности набираются из широкого круга обычных людей. Долг, идеал и послушание вместе производят эффект, уничтожающий всякую щепетильность и переворачивающий ценность, придаваемую этим действиям.
Итак, все или почти все противопоставляет их, поскольку часто сходные психические механизмы облегчают совершение преступления. Именно это я называю психической работой преступления. Но для лиц, совершающих геноцид, важно не попасть в ловушку индивидуального психологизма. Этим процессам в значительной степени способствуют идеологические матрицы, которые предлагают модели, указывают, как действовать, чтобы преступные действия были доступны как можно большему количеству людей. Например, нацизм превозносил любовь к своим и разжигал ненависть к так называемым врагам рейха, низведенным до состояния опасных зверей, открывая на индивидуальном уровне путь к функциональному расколу и объективации для всех, кто сливался в коллективном порыве. Когда множественное число растворяет единственное, никаких внутренних споров больше не происходит. Остается необходимость поместить преступную деятельность в пределы досягаемости психики. Чтобы появился субъект, противостоящий волне, все же необходимо, чтобы он хоть немного просуществовал вне массовой идеологии.
Первым этапом этой убийственной психической работы является ниспровержение, подрыв моральных устоев. Я больше не делаю чего-то из ряда вон выходящего, становясь преступником, преступая закон и приравнивая себя к богу. Даже наоборот. Я действую от имени своих начальников, командиров, идеологии, идеала. Я подчиняюсь. Я укрепляю свою идентификационную принадлежность. Кроме того, другие поступают так же, как и я, и, если бы я не пошел на это, я бы проявил недостаток смелости. Зло, поделенное на всех, становится коллективным благом. Но еще до преступных «обязательств», связанных с безразличием и долгом, все всегда начинается с разжигания ненависти и серии психических преобразований. Горячие чувства, сильные эмоции будут нейтрализованы на службе убийственной эффективности. Это путь, ведущий от ненависти к презрению, а затем к безразличию.
Таким образом, в самых разных геополитических контекстах процесс геноцида в первую очередь инициируют именно призывы к ненависти. Они фокусируются на огромной опасности, которую представляет собой некая этническая группа, стремящаяся уничтожить народ. Это парадокс овеществления жертв. На пути к верной смерти надо прежде свести их на нет, сделать всего лишь дикой толпой, лишенной всякого человеческого облика. Алиби геноцида – это законная защита народа от запланированного уничтожения. Именно Гитлер, повторяя то, что он уже сформулировал в «Майн Кампф», 1 января 1942 года писал, что der Jude[48] не уничтожит европейские народы и станет жертвой своих собственных махинаций. Радио тысячи холмов[49] кричало о том, что нужно нападать на тех, у кого длинные носы, кто высок и худощав и кто хочет господствовать над народом хуту. Именно Милошевич в своей речи 28 июня 1989 года в Приштине рассказал о битве на Косовом поле, в которой шестьсот лет назад сербы и их союзники по христианской коалиции потерпели поражение от османов. Он обещал, что Сербию ждут новые сражения[50].
Эта первоначальная ненависть приведет к ниспровержению моральных ценностей. Запрет превратится в предписание. Ради выживания нашего народа «ты будешь убивать». Эта мера законной защиты от огромной, фантастической опасности проливает свет на некоторые ошеломляющие реакции, как будто могут быть применены законы войны, как будто уничтожение в действии было просто ответом на угрозу истребления. Например, Отто Олендорф, командир айнзацгруппы, ответственной за гибель 90 000 евреев на Украине, объяснял Леону Голденсону, что он действовал максимально гуманно, избегая перегибов, соблюдая правила. Это было уже не просто уничтожение большого количества безоружных мужчин, женщин, детей и стариков, а предотвращение, упреждающий ответ на угрозу уничтожения немецкого народа.
Следующий механизм состоит в том, чтобы овеществить другого, понизить его до уровня объекта или животного. Депортированные были штуками, элементами, «Stück»[51]. Хуту использовали в отношении тутси те же звериные метафоры, что и нацисты. Убить еврея означало избавить землю от таракана, вши, крысы, то есть созданий, которые считались самыми отвратительными в животном мире, самыми паразитическими. Это расчеловечивание другого идет рука об руку с роботизацией самого себя во имя коллективного идеала и подчинения приказам. Из этого следует радикальное безразличие к другому. Ненависть – это помеха. Это сопровождается избыточными эмоциями. Самое большее – презрение, которое даже не является необходимым для выполнения задачи. То, что объект еще жив, – всего лишь этап, предшествующий его запланированному уничтожению. Чем меньше эмоций, тем легче совершить убийство. Это первый шаг, который имеет значение. Все остальное делает сила привычки. Но отсутствие чувства не является абсолютным правилом, и хроника массовых убийств регулярно свидетельствует об обратном: вызывание чувств посредством их освобождения в безмерности ужаса, словно непременно нужно было вместе наслаждаться тем, что бросили вызов и отменили все человеческие ограничения, поскольку речь идет всего лишь о вещах, не стоящих рассмотрения. Откликом нарциссической оргии серийного убийцы становится групповой запой в кровавой бане. Убивать детей на глазах у родителей, насиловать жену на глазах у мужа, унижать обреченных на смерть – значит укреплять ощущение того, что жертвы больше не являются людьми, поскольку они позволяют увести себя за пределы универсальных законов человеческого достоинства. Это удваивает оправдание их истребления, где они рассматриваются как вещи, не заслуживающие жизни. «Вы видите, что они не такие люди, как мы, и что мы правы!» Этот коллективный беспредел является для группы тем же, что нарциссическая оргия для отдельного индивидуума. Он заставляет самых обычных людей совершать наихудшие ужасы.
Овеществление целевой группы усиливает единение сверстников, совершающих геноцид, превозносит силу их общих привязанностей и ценностей как результат войны с врагом. Если здесь нет общей реальной опасности, то общая фантазия присутствует. Именно поэтому повествования многих лиц, совершивших геноцид, отвечают логике войны, с решимостью действовать, делая это в рамках ограниченного пространства войны. Вероятно, это также является причиной того, что у лиц, совершающих геноцид, практически никогда не наблюдается клиническая картина травматического невроза.
Любые психические изменения были бы невозможны без функционального расщепления, которое временно разрывает у лиц, совершающих геноцид, любые связи между моральными ценностями, их собственной историей и жертвами. Речь идет не о разрыве эго серийных убийц, чтобы выжить после ранних дезорганизующих травм. Это временное и обратимое расщепление, действующее только на время для облегчения преступных действий. Широко известна фотография коменданта концлагеря, который, вернувшись вечером домой, играет Моцарта на фортепиано в окружении своего любимого белокурого семейства. Читая «Сезон мачете» Жана Хацфельда[52], можно только поразиться тому, как эти люди собираются группами по утрам, будто идут на работу, а вечером возвращаются, чтобы предаваться болтовне и возлияниям «после трудового дня». Они возвращаются домой с работы. Опять же, крайне наивно полагать, что может существовать какая-либо психическая связь между человеком, которого собираются убить, и каким-либо близким родственником. Это два мира, которые не встречаются. Второй принадлежит к миру людей, а первый – вещь, лишенная всякого подобия человека. Если бы такая связь присутствовала, они бы не смогли этого сделать. Функциональное расщепление, включающее разделение на части, является необходимой, жизненно важной психической операцией.
То же самое и с сопереживанием. Было бы абсурдно думать, что все нацисты были психопатами, лишенными какой-либо способности сопереживать своим близким. Достаточно послушать, как они говорят о своей семье или друзьях. Вышеописанное касалось только врагов рейха и в первую очередь евреев. Отсутствие сопереживания соотносится с овеществлением.
Все эти механизмы вписываются в работу по банализации. Точно так же, как, отковывая металл, кузнец становится кузнецом, убийце нужно убивать, чтобы стать преступником.
Будет проводиться работа над ошибками. Исправлено то, что смущало в первые несколько раз, например, возможность встретиться взглядом с жертвами, быть забрызганным их кровью… Все должно способствовать тому, чтобы преступный эпизод стал таким же поступком, как и любой другой, в рамках нормального хода вещей. Работы Сэмюэля Таннера[53] иллюстрируют эту обыденность зла, которое представляет собой геноцид. Таннер пишет, что преступные действия исполнителей, по-видимому, неразрывно связаны с их самыми обычными делами, теми самыми, которые они выполняют ежедневно. Он описывает обыденность сходства. В Руанде использовали мачете – инструмент, который сопровождал повседневную работу. Таннер там связывает банальность знакомых мест и окружающей среды, банальность идеи и банальность повторения. Первоначально необычное становится привычным, и чем более рутинными становятся действия, тем меньше их психические расходы.
Почему повсюду можно видеть, что виновные в геноциде не испытывают угрызений совести? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны абстрагироваться от отвращения и осуждения, которые внушают нам эти убийцы, и посмотреть с определенной дистанции на отношения убийцы к своим жертвам. Неужели отсутствие у них чувства вины настолько загадочно, как кажется? Я так не думаю. Как эти субъекты могли чувствовать себя виноватыми в убийстве человека, которого они лишили всякого человеческого статуса?
Чтобы индивидуум действительно почувствовал угрызения совести, ему пришлось бы обратить вспять весь процесс психической работы над преступлением. Другой, которого обрекли на смерть, не был наделен человечностью и статусом себе подобного. Чтобы почувствовать вину, следовало бы мысленно вернуть их мертвым. Их нужно было бы оживить, воссоздав их психически, наделив человечностью, и снова убить, но на этот раз испытав весь эмоциональный заряд ужаса от этого деяния. Я часто размышлял об этом, когда проводил экспертизу некоторых серийных убийц: нужно было бы воссоздать другого, чтобы затем снова уничтожить его, убить, но на этот раз устанавливая связи между ужасом совершенного деяния и собственными страданиями в прошлом и настоящем. Бесспорно, речь идет о психической работе, которая – если бы она проводилась – привела бы к непреодолимым последствиям, связанным с чувством вины, отвращением к себе, риском морального крушения и даже самоубийства.
То же самое относится и к лицам, совершающим акты геноцида. В тех людей, которых я убил в то время, когда они ничего для меня не значили, мне нужно будет вдохнуть новую жизнь и человечность, восстановить с ними связь, снова считать их своими собратьями, а затем снова убить, чтобы испытать от этого много страданий, ненависти к себе до такой степени, что рискну покончить жизнь самоубийством. Поэтому я не стану этого делать.
Кроме того, будет необходимо переосмыслить индивидуальный и коллективный контекст преступлений, в то время как они были совершены в подчинении, в унисон групповой идентичности выполненного долга. Другими словами, будут разрушены все связи субъекта с командирами и соратниками, и на более глубоком уровне – его отношение к своей личной истории, образам воспитания и убеждениям, которые его сформировали. Кто способен отважиться на такой рискованный путь, включающий в себя много пересмотров, буквально разрывающих тебя в клочья? Тех, кто мечтает об успешно осуществленном геноциде, безусловно, больше, чем тех, кого мучают угрызения совести.
Этого хотела эпоха – вот что мы будем слышать чаще всего. Как мы видим, ожидание того, что виновные в геноциде действительно испытают угрызения совести, можно, скорее, отнести к разряду теоретической гипотезы. Точнее, к разряду невозможного. Отсюда следует то, что представляется большинству непонятным: вину следует искать со стороны жертв. Ужасный парадокс: тот, кто видит выживших после массовых убийств, совершает суицид, иногда спустя десятилетия после их освобождения, в то время как палачей даже не мучит бессонница. Они никогда не чувствовали себя исключенными из человеческого состояния. Именно пребывая в нем, они совершили свои преступления, и жизнь снова пошла своим чередом.
В заключение этой главы, посвященной геноциду, можно сказать следующее: совершенно очевидно, что невозможно говорить о личности, совершавшей геноцид, больше, чем делая описание личности террориста. Разнообразие выявленных разновидностей не следует путать со стереотипностью наблюдений. Абрам де Сваан совершенно справедливо отмечает, что, по-видимому, игнорируется тот факт, что у этих людей была жизнь до геноцида. То, что мы наблюдаем, относится скорее к психической работе преступника, чем к основной личности: растворение в коллективном порыве, неспособность сформулировать свою приверженность с точки зрения личного выбора; отсутствие сочувствия; овеществление жертвы; функциональный разрыв; отсутствие раскаяния…
Когда их потом допрашивают, все они говорят одно и то же. Но не все сделаны из одного и того же теста. Заметные общие черты являются отражением их психической адаптации к коллективным действиям, а не организации их личности. Для большинства нет никакой необходимости быть психопатами, лишенными всякого сочувствия к своим близким. То, что я называю психической работой преступления, адаптирует и формирует психику к преступным действиям.
Исключение, подтверждающее правило: бригада, которой командовал Оскар Дирлевангер, сам с преступным прошлым, состоящая из браконьеров и бывших заключенных, печально известная на Восточном фронте неоднократными бесчинствами[54]. Когда способствующие характерные черты навсегда закреплены в личности, это, разумеется, не мешает преступным действиям. Но что возмутительно для большинства из нас, так это тот факт, что большинство субъектов, совершающих такие преступления, позиционируют себя как обычные люди. Мы обращаемся к Ханне Арендт, как если понятие банальности зла может позволить нам тешить себя надеждой прояснить то, что коренным образом не поддается нашему восприятию и напрямую противоречит нашим ценностям. Мы могли бы также обратиться к тем, кто собрал высказывания лиц, совершивших геноцид, отметив поразительное совпадение их комментариев. Убивать становится легко, когда задействован ряд психических механизмов.