Рассмотрим шокирующие случаи, когда молодого человека убивают за мелкую провинность: «перепутанный» телефон, отказ дать сигарету или косой взгляд. Стаи подростков разрушают все на своем пути по причинам, кажущимся абсурдными. Возникает закономерный вопрос: как объяснить такое несоответствие между тяжестью преступления и личностью преступника?
Эти молодые люди внешне кажутся обычными, но их психологическое состояние вызывает тревогу. При нормальном уровне интеллекта их мышление демонстрирует поразительную бедность. Они не просто не любят размышлять – они активно избегают мыслительной деятельности, воспринимая ее как угрозу.
На первый взгляд эти подростки напоминают неуравновешенных психопатов. Их объединяет схожее преобладание действия над мыслью. Однако, в отличие от классических психопатов, их расстройство возникает не столько из-за личностных особенностей, сколько из-за травматичного опыта: переездов, частой смены семей, отсутствия чувства внутренней целостности.
Их жизнь протекает словно в вакууме, где прошлое, настоящее и будущее не связаны между собой. Они живут исключительно моментом, избегая как воспоминаний, так и планирования будущего. Характерны импульсивность, нетерпимость к неудачам, периодические тревожно-депрессивные состояния. Часто их жизнь проходит между тюрьмой и больницей. Они особенно склонны к употреблению алкоголя, демонстрируют слабое нравственное сознание и недостаток эмпатии.
Их жизненный путь – это череда вызовов, правонарушений и импульсивных действий. Но что стоит за этим поведением? Ответ кроется в неспособности справляться с внутренним напряжением через мышление. Любое травмирующее воспоминание, любое психическое напряжение становится для них непереносимым. Это не обычная тревога с ее образами и предчувствиями – это чистое, необработанное возбуждение, которое требует немедленной разрядки через действие.
Эти молодые люди не являются классическими психопатами, хотя и напоминают их своим поведением. Их отличает особое отношение к мыслительной деятельности – фактически ненависть к процессу мышления. Любое горе, потеря или недостаток воспринимаются как угроза их всемогуществу, что может вызвать чувство стыда и нарциссической уязвимости.
Когда они говорят: «Мне стыдно» или «Не могу выбросить это из головы», они оказываются за пределами вербального выражения. Их эмоции настолько бесформенны, что не поддаются никакому уточнению. В такой ситуации психика не находит выхода, кроме как через ненависть «в сыром виде» – это символическое обозначение смутного дискомфорта без конструктивного разрешения. В итоге, не находя иного способа справиться с напряжением, субъект направляет свою агрессию вовне.
Не пытайтесь добиться от него большего – это вызывает у него внутреннее отторжение. Его мышление замыкается, и он останавливается на достигнутом. Любая попытка углубить диалог воспринимается как вторжение в личное пространство. Его душа словно прячется от внешнего мира, становясь пассивной мишенью, которую можно защитить только через действие. Уже через несколько минут разговора он начинает проявлять раздражение и нетерпеливо интересуется, когда все закончится.
Характерные подростковые выражения, которые мы слышим повсеместно, отражают доминирование действия над мыслью. Они подчеркивают замкнутость мышления и превозносят волю к власти как единственный способ выживания в жестоком мире, где существует только две роли: победитель или побежденный. Этот язык не только транслирует страх, но и раскрывает особую систему ценностей: культ человека действия, способного восстановить порядок через насилие, и презрение к тем, кто предпочитает размышлять. В этой системе каждый делит людей на «крутых» и «лузеров».
Таким образом себя выражают многие, но, к счастью, тех, кто доходит до того, чтобы все разгромить или убить из-за «перепутанных шапок», куда меньше. Тем не менее достаточно, чтобы можно было всерьез задаться вопросом о возрождении архаичного кодекса чести, который узаконивает насилие без какой-либо другой формы судебного разбирательства: «Он со мной не так говорил…», «Он на меня плохо посмотрел…», «Он не проявил ко мне уважения…», «Он верит чему не надо», «Он не знает, кто я». Он никогда не слышал о Сиде[14], но у него замашки, достойные Дона Диего: «Ты хорошо знаешь, кто я такой? При одном только звуке моего имени любой, кроме тебя, мог бы трепетать от ужаса!» Часто не требуется большего, чтобы обосновать то, что я предложил назвать «преступлениями на почве ущемленного нарциссизма». Когда мы удивляемся несоразмерности их реакции, они повторяют, что к ним проявили неуважение, и добавляют, как будто это само собой разумеется, словно нет другого возможного ответа на нанесенное им оскорбление: «Это нормально, месье!» Даже оглядываясь назад, они не видят, как бы они могли отреагировать иначе. С честью не шутят. Дело в том, что не существует минимальной травмы или пустячной причины для всемогущества, царственного по своей сути, для нарциссизма во всем своем величии. Это личности, лишенные каких-либо патологических особенностей, но обладающие обостренной восприимчивостью. В их случае термины «обычный» и «обыденный» так настоятельно необходимы, потому что они подчеркивают несоответствие между тяжестью проступков и отсутствием серьезных отклонений помимо откровенной бедности мышления. Разумеется, это немаловажно, но в большей степени отражает культурный факт, распространенное поведение, чем четко индивидуализируемый недостаток. Это намного ниже кодекса Хаммурапи или принципа талиона[15]: первый приговаривал хирурга, повредившего глаз, к аналогичному увечью. Во втором случае фигурирует око за око и зуб за зуб. Слишком часто забывают, что это пропорциональное распределение способствовало прогрессу, запрещая осуществлять подавляющее всемогущество: если ты косо смотришь на меня, у меня нет никаких законных оснований избивать тебя, тем более убивать. На первобытном уровне, где находятся эти субъекты, любая полумера исключена. Нет других возможных положений, кроме как доминирующего или находящегося под властью, примитивного возвеличивания силы и власти или унижения, от которого нельзя оправиться.
Но мы ничего не поняли бы в этой культуре насилия, если бы ограничили ее индивидуальным нарциссизмом, не рассматривая также нарциссизм групп. В частности, я думаю о преступлении, совершаемом толпой и приводящем полицию в замешательство. Столкнувшись с миром предметов потребления, мы наблюдаем в соседних группах два, казалось бы, противоречивых движения: с одной стороны, именно зависть создает вокруг «подрыва» или «бизнеса» своего рода сеть, аналог преступного рынка. С другой стороны, это прибегание к определенным абсолютным ценностям в рамках сплоченной группы братьев без отца. Давайте зададим вопрос Марселю Энаффу[16]: существует ли еще во всеобщей коммерциализации что-то «бесценное?» Во что я верю, так это в то, что варварский натиск этих диких орд также парадоксальным и отчаянным образом выявляет призыв к общим ценностям. Что мы наблюдаем чаще всего? На ограниченной территории «района» на фоне напряженности, отмеченной чередой инцидентов, белые, черные, буры приходят и убивают белого, черного, бура за «непонятки». «Разборщики», дозорные района, обычно подростки, добивающиеся признания своей территориальной группы, сообщили, что один или несколько чужаков пересекли границу. Это оскорбление. Война объявлена. «Это горячо». Похоже на ритуальную игру вокруг силы, контроля, стремления одной группы к власти над другой. Но пистолеты вовсе не пластмассовые. Задержанным убийцам нечего сказать или есть, но очень мало. Каждый из них был лишь частью группы. Нас крайне шокирует отсутствие пропорциональности, полезности, интереса, но все становится понятным, если обратиться к «главным ценностям»: в основе такого поведения лежат межэтническая солидарность, братство и стремление к достоинству. Признание, гордость, представительность, уважение – у них на устах только эти слова, впрочем, часто в злонамеренном контексте. Это многонациональная группа, в которой нет судьи, кроме судьбы, выполняющей трагическую и ужасающую роль, но ради чести. Это насильственная, преступная и сбившаяся с пути версия «Свободы, Равенства, Братства».
Неужели мы, жители Запада, стремящиеся к безопасной жизни, утратили память о том, что именно взаимное признание достоинства положило начало социальным связям? И что самые кровопролитные войны велись во имя чести, порой из-за незначительных поводов? Однако когда на кону честь, не существует мелочей. Разве мы забыли слова Франциска I, писавшего матери в ночь битвы при Павии, что все потеряно «ради чести», но главное сохранено?
В нашем пресыщенном обществе культ золотого тельца порождает странные явления, которые сбивают нас с толку. История показывает, что проявления насилия во все времена схожи: высокий уровень преступности, мафиозные группировки и фундаменталисты всегда подстерегают у порога. К счастью, чаще всего ситуация становится более мирной. Когда нынешние подростки повзрослеют, о них, скорее всего, забудут.
Для борьбы с культурой насилия не существует простых решений. Важно четко определить ее двойственную природу – как серьезную опасность и парадоксальное проявление отчаяния. Бессмысленно полагать, что с этой культурой можно справиться лишь репрессиями, хотя они и необходимы. Манипуляции со статистикой, общественное недовольство и массовое тюремное заключение по американскому образцу малоэффективны. В таких условиях только усиливаются индивидуальный психологический диссонанс, межличностные конфликты и межнациональные противоречия.
Одна из главных трудностей заключается в необходимости двойного подхода: с одной стороны, нужно принять тех, кто чувствует себя исключенным из общества, с другой – решительно пресекать нарушения закона. Без первого компонента второй обречен на провал.
Эти языковые коды и стереотипные формулы возвращают нас к тому, как Эго пытается самоутвердиться простейшим способом перед лицом враждебного и неопределенного мира. Согласно Фрейду, ненависть древнее любви и происходит из изначального неприятия, которое нарциссическое «Я» противопоставляет внешнему миру. Все хорошее находится внутри субъекта или группы, а все внешнее однозначно плохо. Другой человек, житель другого города или тот, кто проявил неуважение, воспринимается как враг, посягающий на наше всемогущество. Чтобы выжить в хаосе, нужно подавить противника – в этом суть преступлений ущемленного нарциссизма.
Не углубляясь в основы такого самоутверждения, невозможно понять преступления, которые совершаются из-за незначительных поводов – косого взгляда или отказа в сигарете.
Оставим в стороне рассуждения о «терапевтических методах самоутверждения» и культе хищника, который проявляется в завуалированной форме через «борьбу за жизнь» и ее идеологические производные. Пришло время перейти от самоутверждения к самоуважению, от культа Эго к открытости по отношению к другим, от культуры нарциссизма к культуре социальных связей. Необходимо призвать к терапии уважения к другим, принятия непохожести. Без ценностей, культуры, сострадания и психического развития, которые лишают Эго его нарциссического всемогущества, а группу – ее исключительности, остается единственное правило: «Давайте сокрушим друг друга».
Из этой главы следует важный вывод: не обязательно быть психически больным или неуравновешенным, чтобы совершить убийство из-за пустяка. Мы вновь сталкиваемся с недостатком мышления, который не позволяет сдерживаться, иметь собственное мнение и понимать, что другой человек не обязательно является врагом. Хотя это описание избегает психиатрической терминологии, оно точно характеризует необычные деструктивные действия вполне обычных подростков.