– Бой! Бой! Бой!

В огромном зале, пропитанном запахом пота и дешевого алкоголя, где множество факелов ярко освещали арену, зрители затаили дыхание в предвкушении.

Из тени, разминая плечи и ощущая прилив сил, вышел молодой парень. Он знал, что арена его любит, что публика пришла именно ради него – своего любимого бойца, который не раз дарил им яркие победы.

К нему приблизилась женщина, окутанная легким дымом от длинной курительной трубки. Она выглядела роскошно и была недосягаемой мечтой для многих мужчин. Темное шелковое платье облегало тело, подчеркивая изящные линии ее фигуры. Ее глаза сверкали, и губы были приподняты в легкой, едва заметной улыбке, больше напоминающей усмешку.

– Золотце, – прошептала она своим мягким, но холодным, как шелестящий змеиный шепот, голосом, от которого по спине пробегал мороз. – Я верю в тебя.

Она протянула руку, почти не касаясь его кожи, и вложила в его ладонь крошечный пузырек с густой красной жидкостью. Ее пальцы, аккуратные и тонкие, ненадолго задержались на чужой руке, прежде чем женщина отстранилась. В этом движении была почти материнская забота, но в ее глазах блеснул жестокий огонь.

– Не подведи свою мать, – прошептала она вновь, и ее голос обвил его, как удавка, заманивая, завлекая, заставляя забыть о всех сомнениях.

Боец задержал дыхание, прислушиваясь к реву толпы, требующей зрелища. Он открыл крышку пузырька и залпом выпил красную жидкость. Горечь снадобья обожгла его горло, но он лишь стиснул зубы, не выдавая своих настоящих эмоций. Ударив себя в грудь, пытаясь привести разгоряченное тело в боевую готовность, он вышел на арену.

– Я не подведу вас, госпожа! – выкрикнул боец, решительно направляясь к центру поля.

Его соперник уже стоял напротив, но на этот раз парень ощущал небывалую уверенность. Он двигался быстро и ловко, нанося удары с прежней силой, не чувствуя усталости – лишь азарт. Каждый новый выпад приближал его к победе, и он уже видел страх поражения в глазах противника. Казалось, еще немного – и победа будет его.

Толпа громко скандировала его имя, не скрывая своего ликования. Боец, увернувшись от очередного удара, смело атаковал противника. Он был всего в одном шаге от того, чтобы закончить бой! Но…

Но в тот момент, когда он замахнулся для завершающего удара, его сердце вдруг сжалось. Едва он сделал пару хаотичных шагов, как почувствовал непривычную слабость в коленях. В глазах потемнело, тело начало охватывать странное, губительное оцепенение. Толпа вокруг него расплывалась, как в тумане, а дышать становилось все труднее. Он попытался сделать еще шаг, но ноги отказались подчиниться.

Внезапно по его телу прошла крупная дрожь, и он рухнул на землю с глухим звуком, подняв облако пыли. Толпа стихла, не сразу осознавая, что произошло. Никто не мог до конца понять, что случилось. Боец, который минуту назад был полон решимости одержать очередную победу, теперь лежал без единого движения. Глаза его были широко открыты, а губы пересохли.

Испуганный шепот, доносящийся со всех сторон, постепенно перерос в гул недоумения и ужаса. Женщина, стоящая вдалеке, молча наблюдала за этой сценой. На ее лице мелькнуло мимолетное выражение презрения, и, не выказывая ни малейшего сожаления об убитом, она развернулась и растворилась в толпе.

* * *

Яо Линя продержали в тюремной камере три дня. Три долгих, мучительных дня, и каждая минута напоминала ему о холодном, враждебном взгляде Юнь Шэнли. Три дня среди сырости и темноты, в узком помещении, где на него давили грубо сложенные каменные стены, где от резких запахов, что впитали в себя страдания находившихся здесь раньше людей, тошнило и иногда кружилась голова. Временами ему казалось, что он видит слабый солнечный свет, который проникал внутрь его камеры через узкие тюремные окна, но даже это едва заметное сияние лишь подчеркивало мерзость и мрачность окружающей его обстановки.

За пределами тюрьмы Сяо Ши едва не вынес к чертям ворота, пока требовал освободить своего господина. Каждое утро и вечер он приходил, громко просил о встрече, бросал отчаянные угрозы в адрес стражи, иногда даже мог злобно махать кулаками. Его голос был сорван уже утром второго дня, но он упрямо стоял у входа в Ведомство наказаний, не желая сдаваться.

Когда наконец на третий день Юнь Шэнли пришел освободить Яо Линя, тот встретил его молча, не удостоив ни единым взглядом, будто глава Ведомства был лишь чем-то, что не заслуживало внимания. Яо Линь поправил свою одежду, кое-как отряхнул, а точнее, больше размазал пятна грязи, оставшиеся от влажных стен, пригладил растрепанные за эти дни волосы и, выпрямившись, медленно пошел к выходу. Он не потрудился ни поблагодарить главу, ни сказать что-либо колкое и злобное в его адрес и даже не взглянул на своего освободителя, словно за эти три дня в тюрьме Яо Линь полностью забыл о его существовании. Будто бы стер присутствие главы Ведомства из своей жизни.

Юнь Шэнли, конечно, заметил это молчаливое, но отчаянное презрение. Он видел, как глаза Яо Линя потемнели, как напряжены стали его плечи и сдержаны его движения – все в нем выдавало внутренний конфликт, клокочущий гнев, который юноша сдерживал из последних сил.

Они молчали, пока Яо Линь шагал вперед, к выходу, и в этот момент Юнь Шэнли вдруг испытал странное сожаление. Он понял, что разрушил нечто важное – будто порвал своими жестокостью и подозрительностью тонкую нить доверия, что когда-нибудь могла бы связать их.

Яо Линь недавно сказал: лучше не становиться его врагом. Интересно почему? Что он такого может сделать?

Врагов у главы Ведомства и без того было предостаточно. Что ему будет, если вдруг их станет одним больше?

На выходе их ждал уже Сяо Ши, который, увидев господина, поспешил к нему. Но, заметив Юнь Шэнли, не выдержал и с очевидной яростью обрушил на него все то, что накопилось за эти дни.

– Проклятый глава Ведомства! – выкрикнул Сяо Ши, сжав кулаки. – Держать невинного человека за решеткой! Где же ваша честь и справедливость, глава Юнь? Неужели вам доставляет удовольствие ломать людям жизни, унижать их лишь потому, что вам так захотелось? Где ваша совесть, а?!

Сяо Ши не подбирал слов, осыпая Юнь Шэнли колкими, язвительными фразами, что были подобны острым шипам. Однако Юнь Шэнли стоял без единого движения и с таким отрешенным видом, как будто слова вовсе не касались его. Он смотрел на одного только Яо Линя, ожидая от того хоть какой-то реакции. Но бывший заключенный лишь кивнул своему слуге, останавливая тем самым его гневные выкрики.

– Довольно, Сяо Ши, – тихо сказал Яо Линь, но в его глазах была ледяная, непреклонная решимость поскорее уйти прочь от этих ворот, а главное – как можно дальше от этого невыносимого человека. – Разговор уже окончен. Пойдем.

Сяо Ши неохотно подчинился, бросив последний, полный ненависти взгляд в сторону Юнь Шэнли, и направился вслед за господином.

Юнь Шэнли остался стоять у тюрьмы, глядя на то, как их фигуры медленно растворяются вдали. Он с усилием вдохнул холодный воздух, чувствуя странную боль в груди. Будь он чуть более чувствительным, мог бы предположить, что это наконец-то проснулась его совесть, давно задавленная гордостью и себялюбием. Возможно, боль была вызвана злостью на самого себя: отпуская Яо Линя, он почему-то надеялся, что тот когда-нибудь простит его и поймет причины такой жестокости, что, возможно, Юнь Шэнли сможет правильно объясниться. Он снова вздохнул, втайне мечтая, что Яо Линь все-таки смягчит свой нрав. Но он даже не предполагал, что эти странные мысли были лишь началом.

Чжи Хань осторожно выглянул из-за стены и прищурился.

– Что видишь? – спросил Сунь Юань, прячась за Чжи Ханем. Он боялся, что глава заметит их, но интерес все же пересилил страх перед разгневанным Юнь Шэнли.

– Кажется, господин Яо уже ушел… Эх, все пропустили!

– А я говорил! Надо было выходить раньше, но ты, как всегда, шел медленно, будто черепаха! Совсем скоро уже пальцев ног не будешь видеть из-за жира!

Между ними завязался спор, и они не заметили, как к ним тихо подошла высокая фигура.

– Что вы тут забыли?

Чжи Хань и Сунь Юань вздрогнули, и первый от страха попятился назад, наступая на ногу второго. Сунь Юань еле сдержал вскрик, но равновесие все-таки потерял и, споткнувшись, упал.

– Глава Юнь! Что ж вы так внезапно подходите, чуть сердце из груди не вырвалось!

Юнь Шэнли был недоволен их поступком и не хотел этого скрывать. Он выпалил первое, что пришло в голову:

– Вы бросили свою работу и пошли следить за мной. Как вы это объясните?

Сунь Юань, опершись на руку Чжи Ханя, встал и тут же попытался придумать оправдание:

– Мы просто гуляли, точнее, шли мимо, у нас была тут работа… А… А господин Яо ничего вам не сделал?

Юнь Шэнли прислонился к стене и посмотрел в ту сторону, куда ушел Яо Линь:

– А что он должен был мне сделать? Не убьет же он меня.

Сунь Юань невольно представил себе подобное развитие событий, которое выглядело довольно забавным. Едва только руки Яо Линя освобождаются от цепей, как он тут же, не медля ни секунды, от накопившейся злости и обиды залепляет пощечину их гордому и вспыльчивому главе. Юнь Шэнли сначала ошарашенно замирает, а потом, как обиженная барышня, с широко распахнутыми глазами и едва заметными слезами на щеках, пытается скрыть свое оскорбленное лицо от пристального взгляда подчиненных. Окружающие стражники, пораженные и немало смущенные случившимся, опускают глаза, стараясь скрыть растерянные улыбки, а Юнь Шэнли гордо отворачивается, но ярко-алый отпечаток ладони остается на его лице, будто клеймо.

Юнь Шэнли щелкнул пальцем перед лицом задумавшегося помощника, с упреком спрашивая:

– Ты о чем это думаешь?!

– Да так…

Сунь Юань едва не захихикал, и на его лице уже мелькнула тень веселья, которую он тут же постарался скрыть. Но мысли продолжали роиться в голове, подбрасывая все новые картины и сюжеты. Он представлял, как Юнь Шэнли, оступившись от столь неожиданного удара, с усмешкой и едва сдерживаемой яростью поднимает подбородок, сверкнув глазами в сторону Яо Линя, а затем гордо отходит, потеряв контроль над ситуацией.

Мысли Чжи Ханя развивались похожим образом:

– А вдруг хозяин постоялого двора захочет вам отомстить?

Юнь Шэнли как будто совсем не переживал о том, что нажил себе еще одну головную боль.

– У любого главы Ведомства наказаний будут враги.

Чжи Хань неловко потер лоб, вспоминая времена, когда он был главным в этом месте:

– Почему-то у меня их не было.

– Это потому, что ты не работал, а только делал вид, что трудишься!

Чжи Хань уже хотел открыть рот, чтобы защитить свою честь, но Юнь Шэнли уже двинулся вперед, на ходу бросая:

– Жду вас всех на собрании! Сейчас же! – Он резко остановился и, повернувшись к подчиненным, протянул: – Кто зайдет в зал обсуждений последним, будет сторожить тюрьму в течение недели.

Чжи Хань и Сунь Юань побежали так быстро, как только могли.

Следующие дни прошли в невыносимом темпе постоянной бумажной работы. Так как дело об убийстве Бао Муяна пока не закрыли, нужно было еще несколько раз опросить и свидетелей, и убийц.

Юнь Шэнли всю ночь просидел на рабочем месте, погруженный в детали расследования. Он раз за разом перечитывал бумаги, сверяя каждое слово, чтобы отчет перед императором был не только точным, но и убедительным. Тщательно выписываемые иероглифы казались ему недостаточно идеальными, а выражаемые ими мысли – глупыми и недостойными Сына Неба. С раздражением он сминал листы, нередко и вовсе разрывая их на мелкие кусочки и выбрасывая клочки бумаги в сторону. Он не мог смириться с тем, что не все зачинщики были пойманы, что в этом деле осталось столько вопросов без ответов.

Юнь Шэнли тщательно описывал каждый этап расследования, мысленно возвращаясь к допросам, уликам, деталям, прокручивая в голове мельчайшие подробности. Он понимал, что объяснения, которые ему придется дать императору, должны быть настолько правдоподобными, насколько это возможно, чтобы не возникло сомнений ни в его способностях, ни в его верности правящей семье. Ведь это касалось не только загадочного яда, от которого не было спасения, – речь шла об огромной опасности, грозящей вот-вот обрушиться на Великую Ся.

И только на рассвете, когда работа была завершена, Юнь Шэнли, вместо того чтобы пойти домой, тяжело опустился на стол, уткнувшись лицом в сложенные руки. Сон сморил его почти сразу, и он не заметил, как провалился в беспокойную, тревожную темноту, будто ожидая чего-то плохого.

Утреннюю тишину внезапно пронзил громкий, зловещий стук барабана. Юнь Шэнли вздрогнул и резко поднял голову, тут же сбрасывая с себя остатки сна.

У ворот Ведомства наказаний стояли два массивных барабана ямэньгу. Сверху их покрывали красной лаковой краской, из-за чего они выглядели как грозные стражи, охраняющие столицу. Ямэньгу были искусно украшены резьбой в виде облаков и ритуальных узоров. Каждый барабан стоял на широком деревянном основании, укрепленном металлическими обручами. Когда происходило нечто чрезвычайное, кто-то из стражников или горожан подходил к одному из барабанов и ударял по нему. Звук был глухим и тяжелым, как удар молота, и от него дрожала даже земля. Этот низкий, протяжный гул проникал в каждый уголок, в каждый закуток, заставляя всех в округе мгновенно насторожиться. Внутри Ведомства уже при первых ударах ямэньгу все мгновенно начинали нервничать и выбегать наружу в поисках того, кто стучал в барабан жалоб, потому что каждый служащий обязан был откликнуться на этот зов, означавший, что произошло нечто ужасное.

Чжи Хань и Сунь Юань, только пришедшие в Ведомство, уже бежали обратно к воротам, и Юнь Шэнли, взяв себя в руки, последовал за ними. Они вышли на улицу и тут же увидели толпу людей, собравшихся перед Ведомством и замерших в оцепенении. Что-то лежало у самого входа, и горожане боялись подойти ближе.

Юнь Шэнли, пробившись вперед, остановился. От увиденного его ладони сами собой сжались в кулак, а глаза запылали гневом.

Тело молодого парня лежало на холодной земле у ворот Ведомства наказаний, словно брошенная кукла, из которой вырвали душу. Умерший был одет в простую, но чистую одежду, и лицо его казалось спокойным, даже безмятежным. Поначалу можно было подумать, что он просто заснул, но это обманчивое ощущение лишь усиливало жуткость зрелища.

Юнь Шэнли задрожал от ярости и унижения. Для него это было не просто убийство – это было оскорбление, нанесенное всему Ведомству наказаний и ему лично! Кто-то выбросил труп прямо у их дверей, словно пытался тем самым сказать, что Юнь Шэнли и его люди ни на что не способны. Это было выражением презрения к его власти, к его способности защищать закон и порядок.

– Они подбросили тело прямо к нам… – прошептал Чжи Хань, потрясенно всматриваясь в мертвого парня.

Сунь Юань спросил с нескрываемым ужасом в голосе:

– Это вызов? Они что, так пытаются поиздеваться над нами? Думают, что Ведомство наказаний это так оставит?

С самого первого дня в Ведомстве Юнь Шэнли стремился к справедливости, уверенный в своих действиях и своей правоте. Он немало сил потратил на то, чтобы завоевать определенный авторитет в правящих кругах, и не потерпел бы, если бы кто-то поставил под сомнение его власть. Он понимал, что мог добиться уважения как среди своих подчиненных, так и среди народа, только если останется верен своим идеалам.

Подбросить тело прямо к воротам Ведомства – это не просто дерзость. Это вызов, это посягательство на его статус главы Ведомства наказаний, который не смог уберечь невинного человека от жестокой расправы. Те, кто это сделал, хотели показать, что не боятся его, что их сила выше закона, что его хваленое Ведомство не способно защитить народ, не способно поймать и наказать виновных.

Юнь Шэнли был слишком горд и горяч, чтобы позволить себе проигнорировать это. Даже видя насмешку со стороны простого владельца постоялого двора, глава уже решил проучить его. Этих же людей ждала куда более жестокая месть. Они не только посмели прилюдно пристыдить его, но еще и убили человека!..

В его жилах закипела ярость. Он чувствовал, как ему все сложнее сдержать себя от проявления эмоций у всех на виду, но он пытался сохранить голову холодной. Потому что надо было что-то делать с этим всем. Прямо сейчас.

– Сунь Юань, Чжи Хань! Приведите лекаря, быстро! – прорычал Юнь Шэнь так, что ни у кого из присутствующих не осталось сомнений: такую дерзость неизвестным убийцам глава Ведомства не простит.

Сразу после своего прибытия лекарь тут же начал осматривать труп. Вокруг царила гнетущая тишина, полная ожидания, и каждый из присутствующих, казалось, задержал дыхание, не отрывая взгляда от происходящего. Лекарь внимательно изучил кожу, веки и губы покойного. Через несколько минут он поднялся, и его взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Это снова тот же самый яд. «Кровавая бабочка», – медленно произнес он, утирая лоб платком.

Слова лекаря прозвучали как гром среди ясного неба. Сунь Юань и Чжи Хань обменялись встревоженными взглядами, осознавая, насколько опасной становилась ситуация. Уже второе по счету убийство, связанное с этим ядом… С прошлого отравления и недели не прошло, и вот уже новая жертва! Были ли они связаны между собой? Или же это совпадение, в которое верится слабо?

«Кровавая бабочка» – редкий, дорогостоящий яд, распространение которого почти невозможно отследить. Но этот случай не мог быть простой случайностью. «Кровавая бабочка» снова появилась в их жизни как издевка со стороны неизвестного врага, которого Юнь Шэнли теперь так отчаянно хотел поймать.

Похоже, теперь это было официальное заявление о начале войны между Орденом Полуночников и Ведомством наказаний.