После очень короткого знакомства с другими работницами госпожа Фу Чан сразу же увела Яо Линя прочь, и из-за этого он не сумел переброситься с девушками и парой слов.

Хозяйка борделя явно считала Яо Линя своей собственностью и не хотела терять время, надеясь как можно скорее приступить к его обучению. Она являлась пусть и своеобразной, но все-таки ценительницей красоты и, видя что-то привлекательное, тут же забывала обо всем на свете, кроме новой для нее вещи, будь то люди или же золотые украшения. Однако сейчас эта ее страсть не играла юноше на руку.

– Здесь комната Дунь Ми, здесь – Ци Хоу…

Фу Чан вела Яо Линя по коридору, стены которого были украшены красными и золотыми узорами и где едва ли не в каждом углу стояли красивые расписные ширмы с изображениями цветов и птиц. Госпожа указывала длинным ногтем на ту или иную комнату с именной табличкой на двери и опосредованно знакомила Яо Линя с другими жительницами «Дома Пионов».

Хозяин постоялого двора внимательно осматривал все вокруг, стараясь запомнить любые мелочи. Его взгляд задержался на одной двери, мимо которой Фу Чан прошла, не сказав ни слова.

– А это чья комната? – тут же спросил он, кивая на дверь.

Фу Чан остановилась. Медленно обернулась. Ее лицо на миг омрачилось, и в глазах сверкнуло что-то похожее на сожаление, но она быстро взяла себя в руки.

– Теперь ничья, – ответила она с сухим равнодушием. – Комнату скоро уберут, и там поселится новая девушка.

Яо Линь уловил неискренность в ее голосе, но решил не настаивать. Поведение госпожи Фу Чан в этот миг заставило его подумать о Ган Чи. Он был почти уверен, что раньше комната принадлежала именно ей.

Не дождавшись от него новых вопросов, Фу Чан продолжила свой путь. Наконец хозяйка подвела Яо Линя к одной из лучших комнат – ненавязчивый способ еще раз подчеркнуть, что она к нему относится по-особенному. Но это лишь поначалу, наверняка надеется сбить с толку молодую и неопытную. За любезностью всегда скрываются тайные мысли.

Комната действительно выглядела роскошно: кровать с шелковым покрывалом, мебель из дорогого красного дерева и даже изысканный чайный набор на несколько персон.

– Благодарю, – кивнул Яо Линь.

Фу Чан одарила его счастливой улыбкой и покинула комнату, оставив одного.

Но долго скучать ему не пришлось.

Как и ожидалось: едва он проверил мягкость своей новой кровати, как в дверь постучали. Яо Линь устало вздохнул и поднялся с постели. На пороге его новых покоев стояли девушки, чьи лица выражали одновременно настороженность и интерес.

– Сестрица, – начала одна из них, – мы хотели убедиться, что ты хорошо тут устроилась!

Другая девушка, ободренная отсутствием резкого отказа, сделала шаг вперед. В руках она держала курительную трубку, из которой исходил дым.

– Мы подумали, что ты могла заскучать, и решили разделить с тобой вечер, пока к нам не пришли клиенты. – Она беззастенчиво выдохнула клубок дыма прямо в лицо Яо Линя.

– Да! – добавила та самая сестрица Ци, что так радушно встретила его. – Мы хотели бы рассказать, как у нас тут все устроено. Давайте заходите уже, что ли, чего в дверях толпимся!

Яо Линь недоверчиво посмотрел на девушек, отмечая про себя, что их интерес к нему явно выходил за рамки обычного гостеприимства.

Неожиданное дело, но работницы заведения оказались – пока что – не такими злыми, хоть и чересчур любопытными. Наверняка пришли к Яо Линю лично, надеясь вызнать у него побольше всяких сплетен, чтобы было что обсудить между собой потом. Яо Линь позволил им зайти, и девушки тут же разбрелись по всем углам комнаты, пристально изучая внутреннее убранство. Скорее всего, они хотели сравнить свои собственные комнаты с покоями новенькой, и результаты, видимо, их не слишком радовали: за любезными улыбками и веселыми смешками не слишком успешно прятались зависть и презрение к пришлой девке, мигом отхватившей кусок побольше.

– Сестрица, ты как себя чувствуешь? То, что тебя продали… Ужасное дело, но это ничего, главное – идти дальше! – Сестрица Ци обхватила ладони Яо Линя своими, выражая тем самым свою поддержку.

Голос Яо Линя, хоть и был мягким и нежным, не совсем соответствовал его новому образу, поэтому ему приходилось прилагать все усилия, чтобы сделать его еще более женственным.

– Не переживай, все в порядке.

– Ох, у тебя такой приятный и нежный голос! – тут же заметила одна из девушек.

Если бы Яо Линь не скрывал свою мужскую сущность, он, возможно, воспринял бы эти слова как комплимент.

– Тебя твой муженек продал, да? Красивее нашел, что ли? – напрямую спросила девушка в фиолетовом платье.

Ее, кажется, звали Шунь Вэй, и при всей внешней красоте черты ее лица выглядели немного грубо – под стать характеру, что больше подошел бы мужчине.

Яо Линь потупил взгляд и попытался напустить на себя расстроенный вид. Смешно: его «продали» как раз-таки потому, что красивее не нашли.

Шунь Вэй со слишком наигранным сочувствием похлопала Яо Линя по плечу:

– Не беспокойся, мы научим тебя всему необходимому. Не думай о том негодяе, который тебя сюда упек, крепче спать будешь.

Яо Линь растерянно кивнул. Тот негодяй небось сидит сейчас в своем Ведомстве и упивается мыслями о чужих мучениях. Девушки пока отнеслись к нему с таким участием, что он не захотел их лишний раз расстраивать.

– Спасибо, – выдавил он.

Девушки не отрывали от него взгляда, иногда перешептываясь друг с другом, а Яо Линь как можно аккуратнее перевел разговор в нужное ему русло:

– Вы все такие красавицы, но печаль на ваших лицах легко прочесть.

Сестрица Ци тяжело вздохнула:

– Эх, ты права, сестрица. Все из-за…

Шунь Вэй ущипнула ее за бок, и Ци Хоу вскрикнула, бросая на подругу злобный взгляд:

– Сестрица!

Шунь Вэй сама уже пожалела, что тронула ее, и ласково обняла, поглаживая по волосам:

– Ну прости, прости, я же не со зла!

Яо Линь понял, что вряд ли стоит ожидать более подробных объяснений, но все же решил попытать счастья:

– Я слышала от своего бывшего господина, что недавно одна из вас ушла из жизни.

Как только он коснулся этой темы, в комнате воцарилось напряжение. До этого дружественная атмосфера вмиг рассеялась, и со своего места вдруг поднялась самая старшая из всех девушек, Дунь Ми, которая до этого молча наблюдала за происходящим. Она явно догадалась, куда клонится разговор, и активно начала выпроваживать девушек:

– Давайте не будем о грустном! Думаю, мы уже засиделись. Уходим!

Яо Линь поднялся и с уважением поклонился:

– Прошу прощения за свое любопытство. Я не хотела вмешиваться в чужие дела.

Он даже закусил губу от досады. Его главной задачей было выяснить как можно больше о смерти Ган Чи, но девушки, как и госпожа Фу Чан, не спешили делиться информацией. Это раздражало.

Дунь Ми подошла к Яо Линю и взяла его за руку, словно пытаясь поддержать. Но ее мрачный вид выдавал то, как сильно она зла:

– Я вижу, ты понимаешь, что для нас смерть близкой подруги – больная тема, поэтому не стоит больше заводить разговор об этом. Поняла?

Наконец они ушли, и Яо Линь смог по-настоящему расслабиться и в кои-то веки обдумать все, что случилось сегодня. Девушки «Дома Пионов» умом не блистали, но все-таки крепко держали рот на замке. Так дело не пойдет. Яо Линь подумал, что втереться к ним в доверие будет не так-то просто, хотя кто знает…

Когда наступила ночь, Яо Линь осторожно встал с постели и направился в угол комнаты, босыми ногами ступая по скрипучим доскам пола. Он прижал ухо к стене и услышал тихие голоса. Из-за толстых стен в борделе звуки распространялись не очень хорошо и различить слова было непросто. Яо Линь тихо приоткрыл дверь и направился к комнате Ган Чи.

Раньше начнешь – раньше закончишь.

Яо Линь знал, чего хотел Юнь Шэнли. Он нуждался в любых сведениях, и не играло роли, будет ли добытая информация чем-то действительно важным или окажется просто очередной сплетней. Яо Линь был готов дать главе Ведомства это, но взамен он заберет гораздо больше.

Первым делом Яо Линь решил проверить комнату Ган Чи. К его удивлению, дверь была открыта, что говорило либо о доверии хозяйки к девушкам «Дома Пионов», либо о том, что Фу Чан просто не видела смысла запирать пустую комнату.

Яо Линь толкнул дверь и вошел внутрь. Лунный свет пробивался через натянутую на окне бумагу, освещая небольшое помещение. На ширме висело платье, на столике лежала косметика, а на полке стояло несколько нефритовых украшений – создавалось ощущение, как будто хозяйка покоев могла вернуться сюда в любой момент.

Яо Линь быстро прошелся взглядом по комнате и начал поиски. Подойдя к кровати, он приподнял матрас – ничего. Затем перерыл все ящики, один за другим, но снова не отыскал ничего стоящего: внутри лежали зеркальце, гребни, старые шелковые платки. Но все эти мелочи мало его интересовали: ему нужны были деньги и золотые украшения.

В публичных домах каждая девушка стремилась сохранить хотя бы небольшую часть своих заработков. Это были единственные сбережения, которые могли спасти в трудный момент, а иногда даже помогали покинуть бордель. Прятать деньги приходилось так, чтобы ни хозяйка, ни другие девушки, ни тем более клиенты не могли их найти.

Фу Чан, как опытная владелица борделя, наверняка знала об этих уловках, но закрывала на это глаза до поры до времени. Пока девушка не пыталась сбежать или не проявляла неуважения, ее «тайные богатства» оставались ее личным делом. Но стоило девушке нарушить правила или в чем-то провиниться, хозяйка, вероятно, сразу же проверяла все подходящие для тайников места, чтобы найти деньги и забрать их. Однако сейчас ситуация была совсем другой. Девушка умерла, и Яо Линь предположил, что Фу Чан не стала проверять все, что связано с деньгами, иначе все вещи девушки уже давно бы лежали в беспорядке. Комната же выглядела нетронутой.

Согласно традициям все сбережения покойной должны быть потрачены на ее похороны или переданы ее духу в виде ритуальных денег. Фу Чан, насколько знал Яо Линь, строго соблюдала все обычаи, особенно если речь шла о ритуалах, которые могли повлиять на репутацию ее публичного дома. Тем более денег у Фу Чан было много, и она не стала бы обдирать умершую девушку.

Внезапно внимание Яо Линя привлекла половица, которая немного отличалась от остальных. Он опустился на колени, осторожно надавил на нее, и доска поддалась.

– Вот оно, – прошептал он, вытаскивая крышку тайника.

Тот оказался почти пуст. На дне лежало несколько недорогих украшений: пара браслетов, медальон и тонкая цепочка. Все выглядело так, будто содержимое «сокровищницы» забирали в спешке, и внутри остались только самые незначительные вещи.

– Кто-то был здесь раньше меня, – пробормотал Яо Линь, убирая украшения обратно.

Еще в Ведомстве наказаний, перед самым его отъездом, Юнь Шэнли сказал ему, что Ган Чи была довольно популярна среди мужчин, а значит, у нее должно было быть намного больше сбережений, чем он видел сейчас.

Человеком, опустошившим тайник, мог быть кто угодно: Фу Чан, другие девушки или, возможно, сама Ган Чи перед смертью могла раздать украшения своим «воспитанницам», но подобное поведение в таких заведениях было большой редкостью. Если бы сама хозяйка обыскала комнату, то забрала бы все и не оставила бы даже фальшивых украшений, наверняка считая, что девчонка и так была ее собственностью. Девушки борделя тоже могли обчистить тайник, но они явно бы оставили для вида не пару побрякушек, а что-то посерьезнее, чтобы воровство не так сильно бросалось в глаза. Или и те и другие просто не нашли секрета в комнате Ган Чи, но куда же тогда подевались все остальные сбережения и украшения? Нет, для начала ему надо выяснить, какие отношения были между девушками и могли ли они украсть у своей же.

Он поставил половицу на место и быстро выскользнул из комнаты в коридор.

Было так тихо, что Яо Линь на мгновение затаил дыхание, боясь быть обнаруженным. Кто-то из девушек уже был занят обслуживанием клиентов, кто-то только готовился к приходу гостей, поэтому коридоры были пусты – ему же лучше.

Проходя мимо комнаты сестрицы Ци, он вновь услышал тихие голоса, только в этот раз они были более четкими. Оглядевшись вокруг, он подошел ближе к двери.

– Эта новая девушка… такая печальная, словно ее обидели, – раздался голос из комнаты, вероятно, это была сестрица Ци.

– Зачем ты ее жалеешь? Вон она какая белая и ухоженная, аж смотреть завидно! Не то что мы. Гляди, уведет всех богатых молодых клиентов, а тебе старые кости только и оставит, сама же потом ныть целыми днями будешь.

Судя по звуку, Шунь Вэй расчесывала волосы и, зацепившись за запутавшуюся прядь, сначала выругалась, а после и вовсе раздраженно бросила гребень куда-то на пол. Сестрица Ци только захихикала и продолжила свою мысль:

– Ну, может, она не такая уж и плохая… Все мы оказались здесь не по своему желанию, вспомни, сколько Люй Вэнь плакала, когда ее сюда родители продали? А новенькая ничего, держится, сильная она. Чем-то она напоминает мне сестрицу Ган.

Шунь Вэй встревоженно шикнула:

– Говори потише! Ган Чи уже нет. Не упоминай ее имя! Если хозяйка услышит, то нам всем не поздоровится.

Сестрица Ци, не обращая внимания, продолжила:

– Да я знаю, знаю. Хозяйка и так дел наворотила, вызвав Ведомство для разборок. Если уж ничего говорить чиновникам нельзя, зачем вообще сюда их тащила тогда? Ой, да не могу я, все равно переживаю за нее! Не замерзла ли она, не обижает ли ее… – Голоса стали тише, и теперь Яо Линь едва мог разобрать слова.

– Да что с ней будет! Ты о себе переживай лучше. Она тоже хороша, ничего не оставила нам и смылась как миленькая…

– Ты это о чем?

Шунь Вэй неосознанно повысила голос, чувствуя обиду:

– Твоя эта сестрица Ган оставила после себя только вещи да пыль от украшений! Ни денег, ни записки прощальной, а мы ей помогать еще должны? Тьфу!

Яо Линь внимательно прислушивался к их разговору. Он стоял вплотную к двери и уже почти слился с ней в стремлении не пропустить ни единого сказанного слова, когда вдруг раздались шаги на лестнице. Яо Линь не успел спрятаться, и его заметила Фу Чан.

– Бай Няо? Что ты тут делаешь?

Бай Няо[18] – имя, выбранное самим Яо Линем и указанное в поддельных документах о его покупке. Оно было щитом на случай, если кто-то заинтересуется его личностью, а Юнь Шэнли не возражал, лишь бы Яо Линь не выдавал правды. Да и только дурак бы назвал свое настоящее имя, а дураком себя Яо Линь не считал.

Когда его застали врасплох, «Бай Няо» не придумала ничего лучше, кроме как состроить из себя жертву обстоятельств:

– Простите, я просто не могу привыкнуть к новому месту, уснуть не получается… Вот и вышла прогуляться…

Фу Чан сузила глаза, подозрительно осматривая Яо Линя:

– Не стоит бесцельно слоняться по коридорам. Скоро клиенты придут к девушкам, и ты не должна появляться раньше времени!

Яо Линь поклонился:

– Понимаю, госпожа.

Фу Чан подошла к нему и ласково погладила по волосам:

– Через несколько дней я устрою праздник в честь твоего прибытия. Ты должна будешь исполнить танец для гостей!

Яо Линь опустил взгляд, нервно перебирая краешек своего одеяния:

– Прошу прощения, госпожа, но я… не умею танцевать.

Это была ложь. Яо Линь в совершенстве владел искусством танца. Еще в детстве он мог часами наблюдать, как его мать двигается в такт мелодиям столь плавно и завораживающе, что зрители не могут оторвать взгляд: она, будучи чужеземкой, умела уникальным образом сочетать два разных стиля в своих выступлениях, отчего слава о ней гремела по всей округе. В какой-то момент Яо Линь и сам захотел научиться этому искусству, и матушка с радостью помогла ему. Позже юноша самостоятельно оттачивал свое мастерство, доведя его почти до совершенства. Но в глазах хозяйки борделя Яо Линь должен был остаться страшным неумехой, чтобы суметь избежать выступления на публике.

– Ничего, я уверена, ты быстро научишься! – сказала Фу Чан, легко касаясь его щеки. Яо Линь еле подавил желание вытереть платком то место, где она его коснулась. – Твое лицо – это твоя главная ценность.

Все действия и слова Фу Чан обосновывались не столько желанием помочь Яо Линю, сколько стремлением заработать на его внешности, а в будущем – и на его теле.

– А теперь иди спать. Завтра предстоит много работы.

Когда Яо Линь вернулся в комнату, он почувствовал, как его спина полностью взмокла из-за нервных переживаний. Пытаясь осмыслить слова Фу Чан, он нервно облизал пересохшие губы и прислонился к двери. Его дыхание участилось, а пальцы слегка задрожали.

– Не может быть…

Резко оттолкнувшись от двери, Яо Линь направился к столу. Его шаги были быстрыми, почти порывистыми. Схватив чистый лист бумаги, он взял кисть, замер на мгновение, а после принялся выводить один за другим иероглифы:

«В комнате Ган Чи я обнаружил тайник – такой, где проститутки обычно хранят свои сбережения. Он почти пуст. И это странно. Ган Чи была одной из самых популярных девушек, а значит, ей наверняка дарили дорогие украшения и оставляли больше денег, чем стоила одна ночь с ней. Фу Чан утверждала, что комнату не убирали, и если бы она сама заглянула в тайник, то не оставила бы ничего ценного, как это обычно бывает. Но кое-что там сохранилось.

Раздать украшения перед своей смертью Ган Чи тоже не могла – другие девушки наверняка бы этим хвастались, обязательно упомянули бы об этом, с них сталось бы и вовсе подраться за какую-нибудь особенно интересную и дорогую вещь. И Фу Чан бы об этом узнала, она не глупа. Я думаю, что если девушки и обыскивали комнату после ее смерти, то ничего там не нашли. Но тайник пусть не полностью, но пуст, значит, вещи оттуда явно кто-то забрал, при этом оставив мелочи. Так не бывает. Только если сама владелица украшений не предупредила остальных девушек, поэтому они даже не пытались искать, зная, что зря потратят время.

Остается одно из возможных логичных объяснений: Ган Чи сама забрала свои накопления. Я услышал разговор двух работниц, они говорили очень расплывчато, но могу предположить, что ваша самоубийца, возможно, жива и куда-то сбежала, раз тайник почти пуст – ей нужны были деньги, вот она их и забрала, но в спешке, поэтому кое-что осталось. Но это только мои домыслы».

Рука Яо Линя вздрогнула, и кисть оставила небольшую кляксу на листе. Он быстро стер пот со лба рукавом, начиная нервничать.

Если исходить из раговора сестрицы Ци и Шунь Вэй, хозяйка, скорее всего, ничего не знает. Но почему она тогда мешает расследованию, не разрешая допросить своих работниц? Раньше Яо Линь думал, что и Фу Чан, и ее «цветки» в сговоре, раз они противятся расследованию, но тут, похоже, все не так просто…

Пока он рассуждал над этим вопросом, чуть не забыл написать самое главное: «Хозяйка хочет устроить смотрины с танцами, где я должен буду выступить перед всем этим отребьем! Что собираешься делать? Где твое хваленое «Ты будешь в безопасности»?»

Закончив письмо, Яо Линь аккуратно положил кисть на подставку и подул на лист бумаги, чтобы высушить чернила.

На его шее висел изящный кулон, внешне напоминавший простой свисток. Эту вещь дал ему Юнь Шэнли, объяснив, что подвеску можно использовать для вызова птицы, служившей теперь связующим звеном между ними.

Тихо поднеся свисток к губам, хозяин постоялого двора подул в него. Никакого звука не последовало, но через несколько мгновений в окно влетел почтовый голубь. Он плавно опустился на стол, и Яо Линь сразу прикрепил письмо к специальной капсуле на лапке птицы.

– Давай, приятель, сделай свое дело, – тихо произнес он, поглаживая голубя по голове.

Птица встрепенулась, словно понимая важность задания, и, быстро взмыв в воздух, устремилась в восточную сторону, где находилось Ведомство наказаний. Яо Линь проводил ее взглядом, ощущая нарастающее волнение.

Теперь оставалось только ждать.

Вскоре голубь вернулся, мягко приземлившись на подоконник. В его клюве было письмо, которое Яо Линь с нетерпением развернул, надеясь на подробный ответ. Но на листе было всего несколько предложений: «Я понял. Не переживай. Делай все, что говорят».

Яо Линь перевернул лист, но обнаружил, что с обратной стороны ничего нет. Смешанные чувства разочарования и гнева охватили его.

– А? И это все? – пробормотал он, сжимая бумагу в руке. Он скомкал письмо и бросил его в жаровню, где оно мгновенно вспыхнуло ярким пламенем. – Знал же, что не стоит ему доверять…

* * *

Юнь Шэнли не мог избавиться от ощущения, что его водят за нос. Это чувство возникало у него редко, только в самых сложных и запутанных делах. Сейчас все подсказывало, что ситуация выходит из-под контроля.

Если в деле Мин Фаня он был уверен, что ему бросили вызов, то сейчас Юнь Шэнли не мог понять, чего от него хотят. Прекратить расследование? Наоборот, Фу Чан сама требует делать все как следует. Просто помешать разобраться в смерти Ган Чи? Да, и это очевидно. Но для чего?

Пока Яо Линь выполнял задание под прикрытием, Юнь Шэнли, Чжи Хань и Сунь Юань погрузились в дебри архива Ведомства.

Глава стоял в центре зала, скрестив руки на груди, и разглядывал хаос, окружавший его. Пол был сплошь покрыт свитками и бумагами, а разрозненные записи напоминали скорее груду мусора, чем организованный архив – и шагу негде ступить. В голове Юнь Шэнли зазвенел знакомый голос отца, твердящий, что беспорядок в делах чиновника – верный путь к потере уважения.

Так как вступление Юнь Шэнли в должность главы Ведомства наказаний прошло довольно сумбурно и он сразу оказался втянут в круговорот дел, времени для наведения порядка в архивных записях просто не осталось. Тогда ему пришлось сосредоточиться на расследованиях, административных задачах и укреплении собственной репутации.

Но его обеспокоенность состоянием бумаг оказалась вполне оправданной. Когда Юнь Шэнли наконец добрался до архива, его глазам предстала настоящая катастрофа: пыльные, старые, иногда и вовсе рваные свитки, множество документов без подписей или с отсутствующими частями. Создавалось впечатление, что никто не обращал на все это внимания годами.

Юнь Шэнли с досадой вздохнул, осознавая, что весь этот хаос – прямое следствие безответственного руководства. Его предшественник, Чжи Хань, либо сознательно игнорировал важность бумажной работы, либо попросту не справлялся с объемом обязанностей.

Юнь Шэнли не раз вспоминал, как его отец настаивал на том, чтобы Чжи Хань стал временным главой Ведомства наказаний, а сын отправился служить в столичную управу, набираться скорее ума, чем опыта. Верховный цензор был человеком дальновидным, и его решения редко подвергались сомнению, но на этот раз Юнь Шэнли не мог понять, что именно побудило отца сделать такой выбор.

«Чжи Хань, – говорил Юнь Циньлань тогда, – может быть не самым выдающимся чиновником, но он честен и верен. Тот, кто нужен Ведомству сейчас, он, а не ты, мальчишка».

На первый взгляд все звучало логично.

Но теперь, наблюдая за тем, как Чжи Хань лениво перебирает свитки, чтобы потом с досадой бросить их обратно в кучу, Юнь Шэнли задался вопросом: «Отец, ты ведь знал, что он такой? Или же я сам что-то упустил?»

Чжи Хань, конечно, не был злодеем или предателем. Но его отношение к работе оставляло желать лучшего: он считал, что самое важное – избегать конфликтов и не брать на себя лишней ответственности. Под его «руководством» архив превратился в ад, а расследования сводились к поверхностным отчетам.

Подчиненные же переживали вовсе не о хаосе в их рабочих делах, а о господине Яо, который был вынужден играть роль девушки.

Хоть Сунь Юань и Чжи Хань искренне верили, что Юнь Шэнли отправил Яо Линя на задание из-за злости или желания досадить хозяину постоялого двора, сам Юнь Шэнли терзался совершенно другими мыслями. Он переживал, что обман, стоящий за этой операцией, может раскрыться, как это произошло с ним на подпольной арене. Тогда ему удалось выбраться только благодаря императорской страже, но если нечто подобное случится с Яо Линем, последствия могут быть куда серьезнее.

Почему именно Яо Линь?

Юнь Шэнли мог бы объяснить это просто: он подходил для дела, мог втереться в доверие к людям и блестяще выполнить поставленную перед ним задачу. Но глубоко внутри Юнь Шэнли знал, что выбор был продиктован не только логикой.

После событий на арене Юнь Шэнли чувствовал себя обиженным. Тогда, под давлением обстоятельств, он оказался в ситуации, где не мог контролировать ничего – ни свои действия, ни других людей. Юнь Шэнли понимал, что сам полез в логово госпожи Иньхань и в этом не было вины Яо Линя, но жажда мести все не оставляла его. Глава хотел, чтобы Яо Линь испытал те же чувства унижения и беспомощности, что и он.

И все же это была не единственная причина. Юнь Шэнли хотел проверить Яо Линя. Глава видел в нем нечто большее, нежели обычного владельца постоялого двора. Его спокойствие, умение справляться с трудностями и даже те черты, которые оставались для Юнь Шэнли непонятными, говорили о том, что он не так прост.

Но глава Ведомства никак не мог избавиться от неприятного чувства вины. Даже если его решение было обоснованным и логичным, в глубине души Юнь Шэнли знал, что своими руками отправил Яо Линя в логово тигра не столько ради дела, сколько для того, чтобы убедиться в собственной правоте.

Он проверял Яо Линя. Жестоко. Не спрашивая разрешения.

– Сунь Юань, ищи!

– Ищу, глава, ищу! – отозвался Сунь Юань, зарываясь в груду свитков. Его лицо было серым из-за пыли.

Юнь Шэнли бросил на помощника короткий взгляд, затем снова углубился в поиски.

– Глава, я, кажется, помню одно дело, – неуверенно подал голос Чжи Хань, сидя у стены с каким-то свитком в руках. – Об утопленнице… Да-да, было такое! Недавно…

Юнь Шэнли резко повернулся к нему, едва сдерживая злость:

– Неужели ты помнишь хоть что-то, кроме расписания своих приемов пищи, Чжи Хань?

Тот обиженно прищурился:

– Конечно, глава. Я даже помню, как меня зовут!

Сунь Юань вынырнул из бумажного хаоса и, глядя на Чжи Ханя, хмыкнул:

– Так вот почему ты называешь нашего главу просто «глава». Ты, наверное, и имени его не запомнил!

– Ах ты! – Чжи Хань схватил ближайший свиток и метнул его в Сунь Юаня.

– Ай! – вскрикнул тот, когда свиток угодил ему прямо в голову. – Обиженный жизнью заместитель Чжи!

Свиток раскрылся при падении, и взгляд Сунь Юаня сразу выхватил нужные строки. Он замер, потом вскочил, схватил бумагу и закричал:

– Нашел! Я нашел!

Юнь Шэнли бросился к нему и выхватил свиток из его рук:

– Дай сюда!

Его глаза замерли на строчках текста.

– Дочь семьи Гу… Гу Дилинь! Да, точно! Утопилась в реке. Самоубийство, – прочитал он вслух.

Юнь Шэнли не участвовал в рассмотрении этого дела, потому что был на арене, а значит, им занимался его заместитель. Взгляд главы Юнь метнулся к Чжи Ханю.

– Разве не ты расследовал это дело?

Чжи Хань смутился, потер нос и пробормотал:

– Глава, ну, тут такое дело… Здесь же просто самоубийство, все признаки указывали на это! Дело быстро закрылось само собой. Тем более что… Глава семьи Гу – чиновник, и он заплатил нам, чтобы мы не раскапывали все необходимые детали, тем самым поднимая шум. Я не видел смысла тратить лишние силы.

– Точно! – вспомнил Сунь Юань. Тогда он не обратил внимания на происходящее у себя под носом из-за переживаний о Юнь Шэнли, который находился почти что в змеином логове. – Глава Юнь, пока вы были на арене, Чжи Хань занимался каким-то делом. Ну как занимался… – Сунь Юань мстительно улыбнулся. – Так, не глядя подписывал бумаги.

Юнь Шэнли сжал свиток в руке, стараясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Ему хотелось ударить Чжи Ханя этим самым свитком по голове, но он понимал, что это не поможет. Видимо, пока он прозябал на службе у императора обычным чиновником, его Ведомство буквально приходило в упадок – если Чжи Хань сейчас так вел дела, то и раньше он не слишком обременял себя ответственностью!

Отец, занятый более важными делами, лишь изредка контролировал работу Ведомства наказаний. Он уделял внимание только серьезным делам, которые касались высших чиновников, но не обращал внимания на внутренние проблемы. Увы, Юнь Циньланя больше интересовали дела с участием таких же ленивых чиновников, как Чжи Хань, нежели простые самоубийства.

– Два похожих дела. Две утопленницы. Одно тело. Чжи Хань, иди предупреди гробовщика, чтобы пока не хоронил тело Ган Чи. Сунь Юань, позови писаря, а я пойду к семье утонувшей госпожи Гу.

Чжи Хань чихнул, закрывая нос рукой.

– А, ну и уберитесь в архиве. Это же не гробница, чтобы пыль вековую собирать. – Губы Юнь Шэнли тронула едва заметная улыбка, и Чжи Хань понял, что глава сделал это специально.

– Глава Юнь, тут же уборки на неделю!

Юнь Шэнли хлопнул его по плечу, сжимая с небольшой силой:

– Чжи Хань, сначала дело, потом – все остальное.

Чжи Хань ощутил давление со стороны Юнь Шэнли и закивал:

– Глава Юнь, вы очень справедливый!

Глава семьи Гу был чиновником шестого ранга, известным своей строгостью и принципиальностью. Юнь Шэнли однажды видел его на собрании в императорском дворце. Тогда господин Гу произвел впечатление человека с твердым характером, который всегда действовал в рамках закона и особое внимание уделял своей репутации. Однако сейчас Юнь Шэнли узнал этого справедливого служащего совсем с другой стороны: заплатить чиновникам, чтобы смерть дочери не была расследована… Почему отец принял такое решение?

Юнь Шэнли соблюл все формальности и, облачившись в свои красные официальные одежды чиновника, отправил прошение о визите в поместье Гу и лишь после получения официального разрешения поехал туда.

Стражники запрягли лошадей, и Юнь Шэнли быстро добрался до нужного дома, где его встретили госпожа и господин Гу. Их вид говорил сам за себя: семья находилась на грани безумия от горя. Госпожа Гу выглядела крайне изможденной, ее глаза были покрасневшими и опухшими от постоянных слез, а еще слегка подрагивали плечи и срывался голос, когда она приветствовала главу Ведомства наказаний.

Господин Гу выглядел не лучше. Он находился в трауре и, по словам слуг, едва поднимался с постели последние несколько дней. Однако ради встречи с Юнь Шэнли и разговора о дочери глава семьи собрался с силами и вышел к гостю. На лице мужчины застыло выражение тяжелой утраты, но в глазах все еще теплилась едва заметная искра надежды – вдруг это ошибка, вдруг утонувшая девушка была не их дочерью, вдруг их ребенок жив? Но супруги и сами знали, что их дочь уже не вернется к ним.

Юнь Шэнли понимал, что не сможет утешить убитых горем родителей. Более того, он мог добавить им новых страданий. Если его догадки о случившемся окажутся верными, значит, семья Гу потеряла куда больше, чем дочь, – они лишились и чести, и покоя.

Госпожа Гу, не выдержав тягостной тишины, заговорила первой:

– Это была наша вина. Мы не захотели идти на уступки, и вот…

Ее голос дрогнул, а глаза наполнились слезами.

Господин Гу положил руку на ее плечо, чтобы успокоить жену, и продолжил за нее:

– Мы думали, что защищаем ее будущее. Хотели, чтобы она поступила правильно, чтобы наш род не пострадал из-за ее упрямства. Но, видимо, мы не увидели самого важного…

Юнь Шэнли внимательно слушал отца умершей, стараясь не перебивать. Слова мужчины были не просто признанием вины – это было проявление чистого человеческого отчаяния, когда осознаешь, что все твои действия, даже совершенные из благих намерений, привели к трагедии.

– Прошу вас, – наконец произнес Юнь Шэнли, – мне необходимо ваше содействие. Это важно не только для вашего покоя, но и для установления истины.

Госпожа Гу опустила взгляд, ее руки мелко дрожали.

– Это мы виноваты в том, что А-Линь утопилась в реке. Судьба у дочери была непростой… – Голос госпожи Гу дрожал, когда она начала рассказывать.

Гу Дилинь родилась в семье знатного чиновника и была ребенком от главной жены, то есть являлась законной дочерью и прямой наследницей семьи. И, несмотря на свое положение, девушка никогда не считала себя лучше братьев и сестер. Она была доброй, мягкой и пыталась наладить отношения со всеми вокруг, не обращая внимание на происхождение человека.

Но ее жизнь с ранних лет омрачали неприятие и жестокость со стороны родственников. В мире, где статус матери определял всю дальнейшую судьбу ребенка, она, как старшая дочь, была надеждой семьи и ключом к ее благополучию, поэтому сестры, рожденные от наложниц, испытывали к Гу Дилинь неприязнь. Они страшно завидовали ее привилегированному положению, красивым нарядам и вниманию со стороны отца, которое им доставалось редко, и находили малейшие поводы для новых издевок и насмешек.

– Сестрица, тебе так повезло, что ты рождена от главной жены! – сказала как-то одна из младших сестер с притворной улыбкой на лице. – Но знаешь, лучше бы ты научилась уважать тех, кому не так повезло в жизни!

Слова звучали почти радушно, но Гу Дилинь поняла, что ей пытались сказать.

Несмотря на это, Гу Дилинь выросла кроткой и благородной девушкой, пряча свои обиды за вежливой улыбкой и терпя унижения. Слабость, которую она не показывала окружающим, на самом деле жила в ее сердце, скрытая за внешним спокойствием. Она находила утешение лишь в прогулках по саду или редких выходах за стены поместья.

Однажды, когда Гу Дилинь в одиночестве гуляла по улицам, она встретила молодого человека, чей взгляд, прямой и такой искренний, пробудил в ней что-то новое. Он был не из знатного рода, но обладал каким-то внутренним достоинством и благородством, которые сразу привлекли ее. Их тайные встречи стали смыслом ее серых будней, они влекли ее, даря отдушину. Каждый раз, когда они встречались, Гу Дилинь забывала о всех обидах, о жестоких словах сестер, о холодности наложниц отца и своих горьких мыслях.

Но продолжать отношения с ним было опасно: принадлежавшая к знатному роду, она не имела права видеться с бедным юношей. Она знала, что, если кто-то узнает, последствия будут не просто ужасными, а непоправимыми. Они могли встречаться только под покровом ночи, скрывая свои чувства от чужих глаз.

Все изменилось, когда однажды ей сообщили новость, которая ударила ее в самое сердце: ее решили выдать замуж за богатого, но немолодого чиновника. Когда девушка взрослела, ее судьба, как и у многих дочерей из высокопоставленных семей, стала предметом торга. Родители увидели в ее браке возможность укрепить свое положение. Господин Гу был амбициозен, но ему не хватало связей, чтобы подняться выше.

Это был брак не по любви, а для выгодного союза, и для семьи ее мнение не имело значения. Она умоляла мать, отца, но ее мольбы были тщетны. Казалось, ее судьба уже была решена.

– Матушка, я не хочу за него замуж! – произнесла Гу Дилинь незадолго до своей смерти, заикаясь от волнения.

Ее мать, женщина, чье положение в доме было едва ли ниже господина Гу, взглянула на нее с недоумением:

– Что ты этим хочешь сказать? За кого тогда ты хочешь выйти?! Мы с отцом хотели бы послушать.

У Гу Дилинь вырвалось:

– За И Сюаня. Он добрый человек и любит меня…

– Глупости! – резко перебила ее мать. – Ты выйдешь за того, кого выберем мы. Разве ты не хочешь, чтобы твой отец наконец-то получил повышение?

Гу Дилинь замолчала, сжав руки в кулаки. Она знала, что И Сюань, обычный ученый, не был выгодной партией для ее семьи. Но мысль о том, чтобы выйти замуж за человека, которого выбрали родители, вызывала у нее лишь ужас.

– Мама, я умоляю…

– Никаких споров! – твердо сказала мать. – Ты выйдешь за Хуэй Вана, как и договорено. Он из уважаемой семьи и способен обеспечить наше будущее. Ты станешь главной женой и сможешь контролировать наложниц, как и я. Твоя жизнь будет хорошей.

Но Хуэй Ван был ей отвратителен. Грубый, высокомерный человек, для которого жена была лишь украшением.

– Нет! Я не выйду за него! – выкрикнула она, нарушив семейный ужин.

Ее отец, до этого молча сидящий за столом, нахмурился:

– Достаточно! Заприте ее в комнате и не выпускайте до свадьбы!

Гу Дилинь кричала и плакала, но ее слова никто не услышал. Ее заперли в комнате, и все приготовления к свадьбе продолжались, а ее мнение не имело никакого значения.

В отчаянии Гу Дилинь решилась на побег – бежать туда, где ее никто не знал, где можно было бы быть вместе с возлюбленным. Она договорилась встретиться с ним на берегу реки поздно ночью, когда их никто не мог увидеть. Она прождала долгие часы, всматриваясь в темноту и ожидая его появления. Однако ночь тянулась, а он так и не пришел.

Даже он бросил ее…

Не пришел. Оставил одну. Побоялся ответственности.

– Лучше смерть, чем жизнь в клетке, – шептала она, подходя все ближе к холодной воде.

В ее голове звучали слова матери, обещания отца, и она сделала шаг в ледяную глубину.

Сердце Гу Дилинь было разбито – все, на что она надеялась, рухнуло в одночасье. Без сил и веры в будущее, охваченная горем, она подошла к воде, отчаянно осознав, что теперь у нее не осталось ни свободы, ни любви. Ночь поглотила ее, как и те мечты, что навсегда остались несбывшимися.

Когда тело обнаружили, семья Гу решила умолчать об обстоятельствах трагедии, поэтому-то отец и заплатил чиновникам, чтобы дело дочери не стали раздувать – иначе его репутацию сровняют с землей. Родные как можно скорее организовали похороны и проводили дочь в загробный мир. Для всех это стало несчастным случаем. Но для Гу Дилинь это была последняя попытка сохранить свободу.

Родители, вспоминая все, что привело к трагедии, не могли сдержать эмоций. Госпожа Гу опустила голову, прикрывая лицо руками, и разрыдалась. Господин Гу молча передал ей чашку с горячей водой, пытаясь успокоить супругу, хотя сам был подавлен не меньше. Его взгляд блуждал по комнате, словно он искал в прошлом ту переломную точку, когда еще мог изменить свои решения и не допустить смерти дочери.

– Тогда… Я выслал И Сюаня из столицы, чтобы не допустить их встречи, но если бы он пришел к ней… Может быть, все сложилось бы иначе, – тихо произнес старший господин Гу.

Юнь Шэнли, сидя напротив, хмуро наблюдал за этой сценой.

Все, как и предполагал Чжи Хань. Самоубийство.

Он прекрасно знал, что такие семейные трагедии не были редкостью. Это была часть того мира, который он ненавидел всем сердцем, но изменить его было не в его силах. Его мать когда-то, как Гу Дилинь сейчас, тоже стала разменной монетой для родителей. Родня и слуги часто сетовали: когда молодая красавица из знатной семьи согласилась выйти замуж за его отца, она правда думала, что будет любима и желанна, но мечты быстро разбились о реальность. Верховный цензор любил лишь себя и свою службу и редко вспоминал о других людях и их чувствах – кому, как не самому Юнь Шэнли, знать об этом…

Выстраиваемая столетиями система, где семьи жертвуют своими детьми ради выгоды, не исчезнет в одночасье. Если с преступниками арены еще можно было бороться, пересажав их всех за решетку, то что тогда делать с устоявшимися правилами и обычаями, которым следовали повсеместно? Даже сам император не смог бы искоренить эту болезнь.

Юнь Шэнли тяжело вздохнул, пытаясь найти слова, чтобы не усугубить горе безутешных родителей, но дело не могло ждать. Супруги Гу должны были узнать правду, какой бы горькой она ни была.

– Мне жаль это говорить, но, возможно, вам придется пройти вместе со мной в Ведомство наказаний. Вам следует еще раз осмотреть труп вашей дочери, – произнес он уверенно, но мягко, стараясь говорить не слишком настойчиво.

Госпожа Гу вздрогнула, и ее руки, державшие чашку, затряслись. Чашка с глухим звуком упала на пол, отчего горячая вода разлилась по деревянным доскам.

– Осмотреть? – с трудом произнесла она, переводя полный боли взгляд на Юнь Шэнли.

Господин Гу, нахмурившись, с громким стуком поставил свою чашку на стол:

– Но как это возможно? Мы уже похоронили ее, устроили церемонию, соблюли все ритуалы. Как вы можете просить нас…

Юнь Шэнли резко поднялся, отряхивая рукава своего чиновничьего одеяния:

– Скорее всего, мне придется вас разочаровать. Очень жаль, но ваша дочь, возможно, фигурирует в еще одном деле.