Спустя 10 дней после событий в Регии

– Сплошные холмы, – ныл я. Закрывшись от разящего солнечного света, посмотрел наверх. – Пришёл, что ли?

Возвращение в Регию невольно перенесло меня в роковой день. Я передёрнул плечами: и натерпелись же мы всякого с Ливием. За эти десять дней я дневал и ночевал в царском домусе, ибо не мог подолгу оставаться в неведении, что с Ливием. Сводило с ума, что и на отца не мог наглядеться – живого! – и о Ливии волновался. Вот и разрывался меж двух огней – к тому же по пути от Авентина до Палатина плутал и бесился, что трачу драгоценные мгновения на дорогу.

Рим восстанавливался на удивление быстро. Первым делом с улиц убрали покойников и ответственно занялись перезахоронением и распределением могил между теми, кто погиб в страшной бойне. Я лично распоряжался похоронами Плиния и очень ждал, когда Ливий очнётся, чтобы показать, как я увековечил память нашего спасителя.

Царь Нума не отсиживался в печали: несмотря на возраст, он помогал отстраивать город заново, принимал на земле иностранных архитекторов, чтобы они восстановили утраченные здания, и не жалел драгоценных камней на благородные дела. Оказалось, он, да и все горожане стояли не просто так: они всё видели, но не могли пошевелиться. Какой кошмар, должно быть, испытал бедный люд.

Отец молчал о пережитом и всё расспрашивал меня, повторял, как гордится мной и Ливием. Нума же занимался важными делами по восстановлению Рима и не устраивал аудиенций. Он только сказал мне: «Я всё видел, Луциан Корнелий Сильва. Я буду молить богов о здоровье нашего Царя священнодействий, и вы вместе расскажете мне обо всём».

Знал бы повелитель – я молил денно и нощно. Сатурн был одним из древнейших богов пантеона, и его мощь разрушила организм Ливия. Маркус сдержал слово и разыскал лекаря, который оказал Ливию помощь, но его хворь имела сверхъестественное происхождение, посему целители разводили руками.

Я не сдавался. Ухаживал. Бегал в перерывах к отцу и спрашивал совета – он помогал, подменял меня. Надежду я не терял, и вот этим утром ко мне прислали служку, который сообщил благую весть: Ливий очнулся.

Я с толчка открыл врата в Регию и вбежал внутрь. По пути едва не снёс служанку с корзиной белья, извернулся, попросив прощения, и помчал в кубикулу Царя священнодействий. Залетев в опочивальню, я раскинул руки с улыбкой до ушей и возопил:

– Скотина ты, Туций, не верю своим очам! Наконец-то ты выспался!

– Луциан, – слабым голосом отозвался Ливий. – Я тут… не один.

У меня опустились руки и уголки губ. Сцепивший за спиной руки, ко мне обернулся сам царь Рима – Нума Помпилий. Он был одет в бело-золотое одеяние, украшенное фибулой в виде головы льва, и золотой венец. Точно готовился к публичному выступлению.

Я упал ему в ноги, попросив прощения за сквернословие в присутствии царской особы.

– Встань, Луциан, – в голосе Нумы слышались по-отечески нежные интонации, но в то же время я ощущал сталь его характера. – Вы, двое, – взор прокатился по нам с Ливием, – совершили невообразимое. Вы герои, и о вас будут слагать легенды.

Поднявшись, я опустил голову. Мне думалось, что ничего особенного мы не совершили.

Ливий сидел в постели, играя пальцами, сплетёнными меж собой. У него припухли веки и рассыпались волосы – в остальном он выглядел бодрым и пребывавшим в здравии. Он стыдливо прикрывал голую грудь, наверное, чувствуя себя неловко в присутствии правителя Рима в неприглядном виде.

Нума погладил бороду. Его лицо пронзили новые морщины, которых я не замечал раньше. Быть может, потому что глядел на царя издали. А может, они появились после того ужаса, что он пережил вместе с народом.

– Поведайте же, герои, что случилось с вами на нелёгком пути. – Нума жестом пригласил меня сесть на край постели Ливия. Я подчинился, чувствуя себя неловко. – Не смущайтесь. Повествуйте без утайки. – Он тепло улыбнулся. – Позволяю даже использовать скверные слова.

Ливий взглянул на меня, и я кивнул. Мы начали сказ по очереди, но вскоре принялись перебивать друг друга и перескакивать с истории на историю. Нума терпеливо слушал, лишь изредка задавая вопросы. Мы поведали о замершем времени, о проклятой весталке, о Плинии, который оказался Пиком, битвах с нечистью и людьми, о Карфагене… И завершили тем, что раскрыли замысел Эгерии.

– Нам очень горько говорить об этом, повелитель, – завершил Ливий, и мы оба потупили очи. – Но царица Эгерия и впрямь оказалась не той, за кого себя выдавала.

– Она верховодила нами, – не сдержался я, – ради власти над всем миром убила стольких людей, не гнушаясь и умерщвлением детей.

Лицо Нумы оставалось непроницаемым. Он долго молчал, глядя то в окошко, то на нас, то в пол. Ему определённо не просто было воспринять, что его спутница жизни и пленница сердца – тиран и убийца.

После длительного молчания Нума Помпилий промолвил:

– Мне следует многое обдумать, посему прошу не гневаться на мою отрешённость. Как бы то ни было, ваш подвиг, Луциан и Ливий, – он посмотрел на нас с тёплой улыбкой, – будет увековечен. И теперь я хочу знать, чего вы хотите в знак моей благодарности.

Ливий первым поднял взгляд. Он скомкал одеяло и выпалил:

– Я не хочу быть Царём священнодействий. И никогда не хотел. – Он мельком взглянул на меня и обратил решительный взгляд на Нуму. – Моя мечта – охотиться на нечисть, совершить кругосветное путешествие, побывать за пределами Океана. Я хочу быть свободным.

«Так ты это всерьёз, Ливий?» – подумал я и почувствовал себя особенно глупым.

Нума кивнул, затем повернулся ко мне.

– А ты, Луциан?

Я открыл и закрыл рот. Посмотрел на Ливия, который не решался ответить взаимностью. Незаметно сжал кулак и ответил:

– Прости, царь. У меня нет особенных пожеланий. Я должен спросить отца, быть может, он согласился бы восстановиться в должности Священного царя.

Это всё, что я мог выдать.

Нума сообщил, что ему требуется время всё обдумать. Также он дал понять Ливию: тот освобождён от сана и может покинуть померий когда заблагорассудится. Главное, подметил Нума, поправить здоровье и постараться не рисковать жизнью так часто.

С этими словами он вышел, оставив нас наедине. Тишина давила. Я не выдержал и, подорвавшись, обнял Ливия за шею. Он растерялся и не сразу ответил на объятия.

– Просил же тебя не надевать маску, – пробубнил я, зарываясь носом в его волосы. – Ты паршивая дрянь, Туций.

– Я пойду без неё, – прошептал он, сжимая мою спину. – Помню, что каждая змея без головы – уже не змея.

– Как и лев, – ответил я с улыбкой, хотя мне было грустно и я не хотел улыбаться.

Объятия иссякли. Мне невмоготу больше было притворяться, словно всё хорошо. Отстранившись, я отодвинулся, а после и вовсе встал. Застыв в дверях, постучал по косяку и спросил:

– Когда ты уходишь?

– Через пару дней, как приду в себя. – Ливий почесал висок. – Не печалься, Луциан. Через время я прибуду на родину и буду радовать тебя и твоих детей историями из путешествий.

– Детей? – Я выгнул бровь. – Так следующее пришествие Ливия Туция Диона в Рим планируется ещё не скоро?

Ливий облизнул губы, смущённо улыбнувшись, и с чувством ответил:

– Я обманывал тебя. Ты держал важную информацию в секрете от меня. Мы выросли, Луциан, и, похоже, – слова, по-видимому, давались ему с трудом, – похоже, совершенно друг другу не подходим. То, что мы триумфаторы, – заслуга богов, в частности Пика, и стечения обстоятельств.

– Ты умаляешь наши заслуги, – процедил я.

Ливий замахал руками:

– Ни в коем случае. Просто я удивлён, как нам удалось совершить такой небывалый путь, притом что мы не могли шагать нога в ногу, когда поднимались по лестнице под анкилом.

Я вспомнил наши первые потуги образовать команду и усмехнулся.

– Иными словами, Луциан, – продолжил Ливий, – ты прав. Мы изменились и вправе расстаться. Детские клятвы остаются детскими, не так ли?

– Ты прав, – улыбнулся я, однако не дал улыбке тронуть глаз. – Отдыхай и набирайся сил. Как поправишься – приходи, я провожу тебя к могиле Плиния.

Ливий разгладил вмятины на одеяле и улыбнулся. Он сказал:

– Хорошо. Спасибо.

Сказал:

– Пожелай от меня крепкого здоровья Луцию.

И я покинул кубикулу, ощущая, что эта сцена когда-то происходила с нами. Всё повторялось и было не ново.

Только горесть ощущалась, как в первый раз. Она меня душила, выводила из равновесия и с захлопнувшейся дверью лишь многократно усилилась.

Спустя два дня

Умиротворение, царившее над некрополем, особенно ценилось после трагических событий. В воздухе витала дымка и крепко пахло ладаном и полынью – от вязкого и горького дыхания смерти рот наполнялся густой слюной. Меж свежих могил ходили римляне, тихо переговариваясь или вовсе безмолвствуя, стояли подолгу над осквернёнными умершими и вымаливали прощение. Иные, кто был из этрусков, отправлялись в холмистые гробницы и подолгу находились среди жильцов последних инсул.

Я наклонился и стёр налетевшую пыль с надгробия. Глина уже застыла, и выведенная палочкой эпитафия смотрелась выразительно. Проверил соседнюю – тоже хорошо, и она вырыта близко к первой, как я и просил.

Обе могилы засыпали цветами с молельными табличками и украшениями, что не видать было и чёрной земли.

– Еле тебя нашёл. – Ко мне подбежал Ливий.

Я поприветствовал его кивком головы и протянул:

– Да… Сегодня тут оживлённо.

Ливий шлёпнул меня по плечу. Я потёр руку с угрюмым выражением:

– Что я такого сказал?

– Ничего хорошего. – Он подбоченился. – Хватит оживлённости в священном месте. Усопшие должны оставаться усопшими, Луциан. Пусть будут живы память, разум и сердце. Этого достаточно.

Я молча согласился. Сказал не подумав. Ливий только что вернулся с захоронения Кирки и Антония – хотел увязаться следом, чтобы подбодрить, но он попросился один. Он тогда сказал мне: «Это моя битва». И после ему пришлось сражаться с покойными родителями, но и тогда, и сейчас я не остался с ним, потому что чтил его выбор.

Ливий опустил руки и посмотрел на могилы. Душистые гиацинты и лилии, хвойные лапники, лавр и можжевельник – с земли поднималось благоухание, противостоящее полынному туману.

– Плиний Илларион Клавдий, – прочитал Ливий. – Почему не Пик?

– Только мы можем знать его настоящее имя, – оскалился я. – Цена, соразмерная нашей, не находишь?

– Что ж, в этом что-то есть. – Ливий кратко улыбнулся, но эмоция быстро погасла. – Моя мать любила его, и когда я узнал об этом, впал в бешенство.

– Да уж припоминаю твои карфагенские истерики… – Острый взор Ливия, как серп, отрезал мне язык. Я примирительно поднял ладони: – Молчу.

Он вновь посмотрел на могилу, снял змеиный браслет Кирки и положил его Плинию. Ливий выпрямился, очи потемнели до медвяного оттенка.

– Я был дураком и не видел дальше собственного носа. Плиний направлял и сопровождал нас несмотря на то, что мы были противны ему. Быть может, в какой-то момент он полюбил нас, – голос Ливия дрогнул, когда взор метнулся к соседнему надгробию, – несмотря на то, что Атилию проклял человек с моей фамилией.

Я положил руку на плечо Ливия и сжал ладонь.

– Не бери на себя грех Кирки. Наделай лучше своих – у тебя на это вся жизнь впереди.

– Отчего я такой? – На меня посмотрели со столь детской непосредственностью, что я убрал руку с плеча и обхватил себя за запястье, будто мог причинить боль ранимому существу. Брови Ливия сломались домиком, и в предрассветной мгле блеснули слёзы. – Я монстр? Нечисть? Выродок?

– Не выродок ты, – осадил я. – Натерпелся всякого, вот и городишь чепуху.

Ливий спрятал лик в ладонях и опустился на колени подле могил. Он шумно выдохнул и сквозь пальцы сообщил:

– Меня тошнит от Рима. Его земли пропитаны кровью, и даже при Нуме живём по опостылевшему «хочешь мира – готовься к войне».

– Но это наш дом. У нас другого нет, и нам надобно его охранять, – поспорил я. – И не по этому же правилу про мир и войну мы спасли Рим?

Ливий затих, и я осмотрелся: люд прибывал. Светало. Я подал Ливию руку со словами:

– Идём. Поживёшь у нас с отцом. Работы много, зато точно будешь не одинок.

Но Ливий не принял моей руки, остановил, чтобы я не подходил ближе, и, открыв лицо, посмотрел с напущенным холодом, как умел. Не поднимаясь с земли, произнёс:

– Я улажу дела к полудню и отправлюсь в путь.

Рот наполнился иглами невысказанных слов. Думал, что Ливий несерьёзно, что его бред охотой на нечисть иссякнет, когда он столкнётся с ужасами вроде восставших покойников. Но с позволения царя Ливий сложил полномочия и собрался в скит. Я пожевал внутреннюю сторону щеки и спросил:

– Надолго?

– Навсегда.

Меня разгневала собственная реакция – я отошёл и махнул на друга рукой:

– Ну и катись.

В груди родилось щемящее чувство, которое плелось вслед за мной. Я покидал некрополь, стараясь не думать ни о чём. Я хотел выкинуть Ливия из памяти, но не мог, поэтому быстро-быстро побежал и всё утро скитался между холмов, как глупый баран. Таким я и был.

Полдень сиял во всей красе. Солнечная колесница блистала в зените, купая Рим в жарких весенних лучах. Я дышал травами и аппетитным запахом очага отчего дома, стоя у кухонного стола и нарезая овощи для похлёбки.

С глухим стуком отворилась дверь: в хижину вошёл отец с корзиной в руках. Он поставил корзину на стол и посмотрел на меня.

– Хорошо режешь, – сказал он, потрепав меня за плечо.

Я хотел улыбнуться, но не смог и ответил лишь:

– Похлёбка выйдет что надо.

Отец заметил перемену моего настроения и нахмурился. Он вытер руки о тряпку, взятую со стола, и устроился напротив.

– Сын, видимо, настало время обсудить то, что висит в воздухе.

Я измельчил лук и чеснок: дабы они сохранили аромат. Соскрёб их в глиняную миску и постучал о разделочную доску ножом, чтобы стряхнуть остатки.

– Пожалуй, отец. – Я поднял на него взгляд. – Как минимум о том, что я не вакхант. Не люблю вино и не пью его. Меня прокляла сумасбродная нимфа.

– Я догадывался об этом, – просто ответил он. – Мы с Антонием понимали, что у вас с Ливием непростая судьба. Когда Антоний пришёл ко мне от супруги, он был крайне встревожен. Он сказал, что смена наших положений переменит звёзды, под которыми вы родились. Это было необходимо, чтобы вас спасти.

– И ты поверил?

– Само собой. Антоний – мой друг, я не мог не поверить.

Отец выложил мне на доску несколько корнеплодов из корзины. Я отсёк вершок редьки и принялся усердно нарезать овощ.

Сероглазый взор отца застыл на окне, отражая стремительное течение кучевых облаков. Он прервал молчание:

– Семья Туциев окутана тайной, которую Корнелии в силу прямодушия не поймут. Туции многое скрывают и плетут интриги. Порой кажется, что они совершают поступки супротив дружеских чувств. Потому их сторонились и сторонятся. – Отец усмехнулся. – Но только Корнелий способен понять и полюбить Туция. Впустив в сердце одного из них, Корнелий открывает для себя, как крепки могут быть дружеские узы, как самоотверженны Туции, когда сражаются за дорогого человека, и как удивителен баланс противоположных душ.

У меня перед глазами завертелся круговорот из наших приключений, лезвие сорвалось с плода и сдуру садануло по руке. Я швырнул нож на доску и обхватил губами окровавленный палец.

– Ты в порядке?

– Царапина, отец, не переживай, – поспешно сказал я и накинул на плечи шкуру льва. – Пойду промою.

Отец издал громкий смешок, когда я потянулся к дверной ручке. Я обернулся, вопросительно изогнув бровь. На мой взгляд он ответил:

– И давно ты ходишь к колодцу в обмундировании?

– Отец… – Сердце бешено забилось в груди, и я сглотнул, решаясь. Выдохнул. – Прости, но я не могу допустить, чтобы Ливий где-то сгинул. Он умный, но слабак ещё тот. Мне тяжело оставлять тебя, но я – Корнелий, и наша миссия – охранять придурков-Туциев.

Отец без слов принялся бегать по хижине и накидывать в походную суму медь, камни для разведения огня, овощи с фруктами. Он сунул мне вещи и заключил в крепкие объятия. Сердце рвалось у меня из груди – от любви к отцу и страха, что я опоздал.

– Ты сделал правильный выбор, сынок, – прошептал отец, и я обнял его. – Твоя мама, Антоний и Кирка гордились бы тем, какими отважными и добрыми выросли наши сыновья. И я, я очень горд тобой. – Отец разомкнул объятия и, стерев слезу, подтолкнул к выходу: – Беги же, Луциан.

Ноги стали лёгкими от чувств, и я помчался к выходу.

– Не прощаюсь, отец, мы ещё будем в Риме проездом! – воскликнул я и вылетел за дверь. Затем выругался, вернулся и три раза постучал по дверному косяку: – Янус, благослови начало нашего пути. Защити нас и предупреди, если ждёт беда.

Я чувствовал отцово объятие, как будто оно отпечаталось на моей душе. Мне было тепло, но вместе с тем обуревало отчаяние, что Ливий уже ушёл. Я помнил, как в прошлый раз мы выходили со стороны Авентинских холмов, через рощу. Но туда ли отправился Ливий? А если я заблужусь в лесу, то уже никогда его не встречу.

«Что же делать?» – метался я из стороны в сторону.

Рисковать и переступать авентинский померий не стал. Вместо этого побежал через город, как ужаленный в задницу. По пути едва не снёс плебеев, что укладывали на телегу тяжёлую поклажу, и извинился в ответ на брань.

– Стой, так это ж герой! – ужаснулся один из мужей, но я уже не разобрал других слов.

Обогнув двух пожилых женщин, перепрыгнул кошку – вдруг перед глазами выросла балка, которую тащили двое строителей. Я сориентировался на бегу, резко наклонился и пролетел под ней. Мне кричали вслед: «Герой! Герой!», а я думал лишь о том, что опоздал. Пыхтя, обращал к небу взор и посылал мольбу Солу, чтобы он устроил солнечным коням переправу, а Сатурна – чтобы время замедлило бег. Тогда бы я успел.

В очередной раз пялясь в небеса, я не заметил и влетел в частокол. Свалившись на чужой участок, я перекатился, рассадив колени, и ударил по земле:

– Нет!

– Ах ты пьянь! – зарычал кто-то надо мной. – О, так ты же тот вакхант…

– Дубильщик Секстий, – узнал я. Вскочив на ноги, я наскоком подобрался к нему и шмыгнул носом: – От тебя зависит моя жизнь.

– И от моего забора? – Он скрестил руки на груди. – Я не посмотрю на то, что ты спаситель Рима, если ты ещё раз…

– Да-да, слушай, ты не видел нашего бывшего Священного царя? Он такой тощий, – изобразил фигуру руками, – в ухе серьга, как у меня. И вообще обвешан украшениями с головы до пят.

От паники я сильно жестикулировал и дыхание сбилось – я походил на дурака с бессвязной речью. Но лицо дубильщика вытянулось и просветлело. Он показал вдаль и сообщил:

– Я видел Царя священнодействий, он четверть часа назад прошёл мимо моей мастерской и скрылся между Палатином и Целием.

– Он выйдет со стороны Целийского холма! – сообразил я и рванул с новыми силами. – Спасибо, Секстий!

Дубильщик поглядел мне вслед, почесал пузо и вернулся к своему забору.

Как в меркурьевых сандалиях я парил, а не бежал. Моё слабоумное ориентирование на местности вдруг дало сбой: и я ретиво нашёл Палатин, оббежал его с восточной стороны и бросился мимо Целия к межевому камню. Как бельмо, оно манило меня, и я не выпускал ципп из виду, пока не пересёк померий.

Дорога уходила вниз с возвышенности, на которой высился Рим. Я увидел свежие следы на ней, очень похожие на те, что оставляла обувь Ливия.

– Термин, помоги найти нужную дорогу, – помолился я и рванул что есть мочи.

Долго бежал, но не ощущал, как вымотался. Я распугал горлиц, клюющих что-то с земли, и взмывающая стая остановила меня. Когда птицы разлетелись, я увидел его.

– Ливий! – окликнул я и подбежал к нему.

Он обернулся и посмотрел на меня глазами-блюдцами. Ливий хотел что-то спросить, но я стиснул его в объятиях, совсем не беспокоясь, что он обо мне подумает. Мы стояли и обнимались. С меня сходило сто потов, я рвано дышал, лёгкие надрывались, пульсировало в висках, колотилось сердце. И я был счастлив.

– Ты кое-что оставил в Риме, – процедил я.

– Что? – всхлипнул Ливий.

– Меня, тупой ты баран.

В ответ он посмеялся, но со смешком вырвался новый всхлип. Туций сказал:

– Луциан, прости меня. Я не мог заставить тебя пойти со мной – у тебя же отец.

– А у тебя никого, шельма. Если ты, паршивец, бросишь копыта в дороге, я себе не прощу. – Я услышал подозрительный стук и расцепил руки. Почесав нос, огляделся, мой взгляд зацепило пёстрое пятнышко на стволе бука: – Смотри, Ливий.

Я показал на дятла: вцепившись в кору, тот делал своё нехитрое дельце, выковыривая паразитов тонким клювом. Отдав птице честь от виска, произнёс с широкой улыбкой:

– Триерарх.

Ливий повторил мой жест и театрально поклонился:

– Теперь о тебе наслышаны от Рима до Карфагена, пират и актёр Плиний Илларион Клавдий.

Он разогнулся, и мы помолчали, наблюдая за дятлом, который отвлёкся от дерева и поглядывал на нас глазиком-бусинкой. Ливий вздохнул и спросил:

– Луциан, как ты считаешь… – он помялся, разглядывая птицу. – Мог бы я оказаться его сыном?

– Плиния? – Я с изумлением воззрился на друга, но тут мою думу занял подсчёт месяцев – период меж расставанием Кирки с Пиком и скорой встречей с Антонием был невелик. С горящими глазами я кинулся к нему: – Об этом он рассказал тебе перед смертью?

– Плиний сказал… – Ливий заговорщически осмотрелся и махнул мне, чтобы я приблизил к нему ухо. Я так и сделал, и он шепнул: – Плиний сказал, что тебе водить.

Не успел я опомниться, как меня осалили, и Ливий сорвался в бег прочь от меня. Я рассмеялся и вместе с дятлом, который оттолкнулся от дерева и полетел надо мной, принялся догонять друга.

Облака-путники разбежались, открывая небесный простор, чтобы боги узрели: лев, змея и птица начали новый путь.