Мои руки держали копьё и анкил, готовясь к атаке, но совершенно не слушались. Я не мог контролировать движения и ужимки бога-химеры.

С противной стороны ситуация складывалась не лучше – под оболочкой Ливия бдел Сатурн. Сквозь трещины в медной маске пульсировала тьма, которая, казалось, наполняла и чёрную как ночь обсидиановую косу. Это бог. Вооружённый бог, которому однажды удалось ранить Аиона – и что, Орк побери, ему мешало сделать это повторно?

– А где же твоя двуликая подстилка? – с издёвкой полюбопытствовал Аион.

Сатурн молчал. Он не мог говорить, как и все боги, что приходили в тело с помощью артефакта.

– Молчишь? Молчи… – прошелестел, как листья на ветру, Аион. Он поиграл копьём, тыча в сторону оппонента: – Я прознал, что вы, ублюдки, замыслили заговор против меня.

Тишина. Аион услышал в ней укор и расхохотался:

– Не надо говорить мне о предсказаниях! Они противоречат вечности, Сатурн. Не надо говорить мне, что будущее предопределено, не вторь ты своему братцу, потому что это беспринципная ложь!

«Образцовые разборки богов», – вздохнул я, пытаясь взять себя в руки.

Сатурн не оставил врага без ответа: взмахнул рукой, и мы погрузились в иллюзию. Регия превратилась в бело-красный зал.

Вне времени. Угодья Сатурна

Из широких окон с разбитыми рамами лился тёплый солнечный свет. На ветру колыхались изодранные занавеси. У дальней стены пустовал трон, окружённый светящимися сферами, что парили в воздухе. По багровому полу ступали ноги Сатурна, одетого в пепельную тогу, изожранную паразитами. Его чёрная с проседью борода достигала живота, а под морщинистым лбом чернели утомлённые очи.

Сцепив руки на пояснице, он гулял меж разрушенных колонн. Как и сферы, их части парили в воздухе, застряв в жерновах Времени.

– Зачем явился сюда? – вопросил он очень низким голосом, остановившись около двери, которой во владениях и в помине не было.

В неё вошла фигура в белом. Бог с юным, почти девичьим ликом, пряча под накидкой пожилое на затылке, вышел к брату. В белоснежном одеянии с пурпурной полосой на подоле, светловолосый, с губами цвета вишни, румяный, как сама жизнь, Янус произнёс:

– Здравствуй, Сатурн.

– Янус, я задал вопрос. – Сатурн повернулся к брату и сложил руки на груди. – Я не ждал тебя с визитом.

– Затворник, – улыбнулся Янус, поигрывая ключами, которыми и открыл несуществующую дверь в обитель бога Времени. – Я не поддерживаю неприязнь к тебе, которую развели братья и сёстры. Они всё никак не забудут Кроноса – время, знаешь ли, пожирает даже детей. Такая философия.

– Какая же философия у тебя? – с вызовом спросил Сатурн.

С уст собеседника не сходила улыбка:

– Я на коне. Придёт час, когда про меня забудут. – Янус погладил мрамор колонн и провалился рукой в разлом. – Нет никакой философии, я просто знаю наперёд, что моя слава пройдёт.

– Тогда ты должен знать, что я не рад гостям. Уходи. – Разъярившись, Сатурн воздел руку к потолку и материализовал своё оружие – косу. – Я не доверяю никому из вас, небесных выродков.

Он занёс косу в попытке убедить брата, что не шутит.

– Не выгоняй меня, брат. – Янус подобрался к Сатурну и выставил указательный палец, отведя посох за спину, чтобы показать чистоту намерений. – Я пришёл возвестить тебя о готовящейся диверсии.

– Диверсии?

– Угости меня амброзией, – сказал нежно Янус. Внезапно голос сломался до жуткого старческого тона, который вещал спрятанными на темени губами: – А ежели ещё раз наставишь на нас косу, я выпотрошу тебя и начну гадать по твоим внутренностям, какой глаз выдрать тебе следом – левый или правый.

Сатурн качнул косой, заново разглядывая милый лик брата. Молодой Янус коснулся щеки, улыбнувшись как ни в чём не бывало:

– Любишь ли ты сплетни? Хочешь, расскажу кое-что? Давай же, это очень любопытно!

И Янус поведал Сатурну, что заглянул в будущее и узрел, что миром будет править жестокосердный бог Бесконечности – олицетворение круговорота времени в виде крылатой змеи с головою льва. Сын Кроноса – Аион. Фальшивый бог, стремящийся установить единоличное царствование над людьми.

– Лев – огонь, змея – земля, птичьи крылья – воздух, – завершил сказ Янус и опёрся о посох. Он пил божественное вино, которым потчевал хмурый от внезапных вестей и визита Сатурн. – Лжебога одолеют те, кто воплощён в этих стихиях.

– Что же ты тогда хочешь от меня, Янус? – спросил Сатурн, уперев руку в подлокотник трона, и потёр лоб. – Раз всё предопределено, как и его смерть.

Янус поднёс кубок к пухлым губам и выдохнул, колыхнув вино – по поверхности пошла рябь.

– Мы начинаем созидать и вмешиваться, мой дорогой Сатурн, – промолвил он задумчиво. – Созидать и вмешиваться. Для победы нам понадобятся трое: Лев, Змея и Птица. Так, – Янус опустил перст в кубок и перемешал амброзию, – их путь приведёт нас… к нам же.

В отражении вина возникла мозаика из Регии, изображавшая конфликт Януса и Сатурна.

690 г. до н. э., Регия

Изображение в кубке бога растворилось и превратилось во фреску над нашими головами. Я одурел от количества пророчеств и запутанных красных нитей, что каким-то боком вывели нас под проклятую мозаику. Всё встало с ног на голову, я уже не поспевал за откровениями и тупо злился, ведь мы с Ливием пострадаем по прихоти надменного божка и обезумевшей нимфы.

– Ты напал на меня, Сатурн, – поморщился Аион и погладил живот. – Ранил. Было больно, – он протянул, – но не смерте-ельно. Серьёзно, брат, предсказание твоего двуликого подпевалы потеряло всякий смысл. – Он рассмеялся, загибая персты: – Пташка упорхнула, лев – в моей клетке, а змею… – Аион выставил копьё и пригнулся в идеальной стойке, – я вот-вот обезглавлю.

Я почувствовал, как моё тело потянуло вперёд с копьём, направленным прямо в грудь Ливия. Но Сатурн отклонился с лёгкостью пера, опавшего с высоты птичьего полёта. Он взмахнул косой, звонко рассекая воздух. Аион, не слыша моих воплей, заново набросился на врага.

Сатурн ответил ударом косы, но Аион успел закрыться анкилом. Лязг оглушил нас, но Священный щит, как божественное орудие, выдержал обсидиановый удар. Аион вынуждал мои ноги бегать со сверхъестественной скоростью, а Сатурн – хилого Ливия держать гигантскую косу. Аион ударил копьём, целясь в бок Сатурна, но тот парировал древком косы, и следом моментально рассёк воздух – Аион со звериным шипением отстранился, и лезвие садануло по груди.

– Старайся лучше, Сатурн! – подначивал Аион.

Он ударил Сатурна ногой в грудь, и тот отлетел к колонне, разрушив её. Осколки осыпались, подняв в воздух серую пыль.

– Ливий! – испугался я.

Мне показалось, что время замерло, и когда Аион напал на Сатурна, тот успел сориентироваться и уклониться, словно в его запасе было больше, чем несколько мгновений. Боги столкнулись, скрестив оружия – древки трещали под дрожью их рук. Сатурн давил мощью, а в прорезях маски Вызванного Солнца я наблюдал, как клубится тьма времён.

Я не видел глаз Ливия. Ему, наверное, тоже было страшно в этот момент.

Свет истины. Как по мне, жуткий мрак, из которого не выбраться.

Боги, видимо, поняли, что скрещённым оружием победы не добиться, поэтому отскочили и тут же набросились друг на друга снова. Сатурн ударял косой по полу, расколачивая острым концом мрамор. Аион перебегал из стороны в сторону, отпрыгивал назад и перемахивал через косу. Когда Сатурн в очередной раз пронзил воздух подле его бока, всколыхнув мои волосы, Аион запрыгнул на косу и взобрался по древку, как по мосту. Он перехватил копьё и метнул его, но Сатурн вовремя увернулся, и гаста вошла в пол.

Сбросив Аиона, Сатурн подхватил косу, пока его оппонент выуживал копьё. Сатурн быстро понял, что к чему, и с разбега напал на Аиона: тот закрылся анкилом, но Сатурн выбил его ногой. Священный щит отлетел на добрые десятки локтей и ударился о стену.

Аион парировал два удара косой и встал на изготовку. Он вытер кровь с лица и усмехнулся:

– Ты умотал меня, божок. Сразимся же всерьёз, долой эти ритуальные пляски.

Двое богов наставили друг на друга оружия. Они тяжело дышали, целясь друг в друга. Обсидиановая коса – в меня. Копьё Квирина – в Ливия. Всё шло по одному месту.

«Это конец», – подумал я, теряя надежду.

Как было сказано, я мог лишь созидать. Нашими телами управляли чуждые существа, и, если победит Аион, Ливий погибнет, а мир покатится в Тартарары. Я не мог этого допустить, поэтому попытался отвлечь – начал орать, как сумасброд, изображать вакханскую разнузданность, вырываться из тягучих оков тьмы.

– Эй, змеюка! Эй, лев! – вопил я до надсады. – Эй, птичка! Кто ты, если не мелкая свинота? Я думаю, – стиснув зубы, я вытянул себя из теневых оков и выдохнул с безумным смешком, – думаю, ты просто обиделся, что тебя не признали сильные братья и сёстры.

Аион оставался глух к моим потугам. Между тем у него дрогнул уголок губ.

– Нет-нет, я ошибся! – содранным голосом горлопанил я. – Я ошибся, прости! Я тут думаю, что им и было на тебя плевать, но люди… – мои слова были сродни плевку в небо в попытке попасть в путеводную звезду, – люди… не знают, кто ты такой.

У Аиона скривились губы. Я почувствовал, как меня обволакивает его гнев. Знакомое ощущение – когда ярость накрывает с головой, белки глаз затягивает кровяная сетка, будто у весеннего быка, когда не остаётся даже желания препятствовать гиблой мыслишке.

– Первым делом мы возносим мольбы твоему «любимому» Янусу, богу начал, – продолжил наседать я, – затем – громовержцу Юпитеру, а после, в зависимости от празднества – среди которых нет того, что посвящено тебе, – почитаем остальных богов. Ты злишься? Да… Злишься, что бога времени и посевов, мать твою, зерна, почитают, а тебя нет. Что кто-то на коне, а ты – в тени, вынужденный лизать задницу нимфе-властолюбке, чтобы она вывела тебя за ручку в мир, где тебе кланяются до земли и вырезают фаллические идолы твоего крошечного…

Аион дошёл до точки кипения. Вопреки моим надеждам, священная ярость влилась в конечности и придала ему сил. Одновременно с Сатурном он сорвался, наставив копьё, пока бог в теле Ливия покатил косу по мрамору с отвратительном лязгом.

Я закричал:

– Остановитесь! – И зажмурился, не желая видеть, как мы с молочным братом убиваем друг друга.

Сатурн замахнулся и ударил косой, вонзив её во что-то твёрдое с чавкающим звуком. Аион же, в свою очередь, воткнул в тело гасту. На мрамор закапала кровь.

– Луциан Корнелий Сильва, – услышал я чужой голос и распахнул очи.

– О боги… – прошептал я.

Аион и Сатурн крест-накрест проткнули Плиния Иллариона Клавдия. Он пришёл в последний момент, встав между ними, и чёрно-белые перья, раскиданные вокруг, возвещали о том, что он влетел в форме дятла. Лев, змея… и птица.

Из живота Плиния торчали лезвия, подбородок залило кровью. Плиний выглядел очень, очень дурно.

Он повернул голову к Сатурну и произнёс:

– Ливий Туций Дион. – Плиний усмехнулся и выплюнул сгусток крови под ноги. Боги держали оружие, которое причиняло ему, наверное, невероятную боль.

– Ради чего ты влез, Пик? – прошипел Аион и дёрнул копьём. – Это наша бит…

– Закрой свой помойный рот, – перебил его Плиний панибратским тоном. – Вы не понимаете, да? Я назвал имена юношей. Они по праву мои.

Я не понял, что это значит, но реакция Аиона заставила усомниться, что Плиний блефует. Аион вздрогнул. Затем его ещё раз заметно передёрнуло – он сопротивлялся, крича что-то невнятное, но я разобрал лишь агонизирующий вопль: «Луциан мой! ЛУЦИАН МОЙ!»

И я открыл глаза. Я видел свои руки, сжимавшие древко гасты, направленное – о боги! – в Плиния. Он сидел на коленях, перемазанный в крови, а я ничего не мог сделать. Тяжело сглотнув, не решился даже что-то сказать.

И что я мог сказать?

Плиний качнулся и положил ладонь на маску Вызванного Солнца. Сатурн перехватил его за запястье, не позволяя снять артефакт – видимо, планировал добить Аиона.

Плиний с трудом повернул к нему голову и нежным голосом, несвойственным дурному актёришке, прошептал:

– Отец, прошу…

«Я – сын Сатурна», – вспомнил я слова самого Плиния и ужаснулся от неправильности происходящего.

Так быть не должно, когда отец убивает сына.

Сатурн уступил. Он разжал пальцы, и Плиний оставил на маске кровавый след, пока сбрасывал её. Жестянка отлетела и качалась со звоном, пока не успокоилась.

Обнажилось шокированное лицо Ливия, по щеке которого провели той же кровавой ладонью. Плиний уронил руку от слабости, и сатурнова коса растворилась, оставляя сквозное отверстие. Кровь хлынула сильным потоком, я отпустил копьё и подхватил Плиния под спину, укладывая между нами с Ливием. Он выгнулся, закусив губу от боли, и, назло смертельным ранам, засмеялся.

У меня не было ни единой трезвой мысли. И я озвучил глупость:

– Ты же сказал, что больше не поможешь нам.

– Я предсказал, что моя помощь… – Плиний откашлялся с кровью, содрогнувшись в агонии. – Моя помощь вам, болванам, грозит моей смертью. Я как-то… люблю больше себя, чем двух… ушлёпков.

Ливий поискал в суме что-то, что могло бы нам помочь, но его руки страшно тряслись. Он сказал:

– Тебе нужна помощь. Не разговаривай.

Плиний схватил его за грудки и властно наклонил к себе. Он что-то прошептал над ухом Ливия, а затем отпустил. Тот разогнулся не сразу, глядя округлёнными глазами пред собою.

– Плиний, дери тебя за ногу, – разозлился я, – кончай геройствовать. Дай Ливию тебя подлатать, мы не хотим, чтобы ты сдох, понятно? Твои рукировки с именами буквально нас спасли! – Я со зверством вытер непрошеные слёзы. – Мы обращались с тобой неправильно, сука, как будто ты нам должен, а теперь мы должны тебе. Ну что же… что ж ты так рвёшься подыхать, если мы с тобой не расквитались?!

– Луциан…

– Помолчи, Ливий! – рявкнул я и стукнул кулаком о мрамор. Слёзы, как в детстве, стеной застилали глаза. – Сволочь ты, варвар, мы ж не вернули должок! Позволь нам спасти тебя, как ты – нас, эгоист хренов!

– Луциан! – Ливий вцепился в мои плечи, приводя в чувство. У него были красные от слёз глаза. – Хватит. Плиний уже мёртв.

Я сморгнул слёзы и увидел, как Плиний, опираясь на гасту, что пронзала его насквозь, и уронив голову, сидел застывший в вечности. Его очи затянуло серой плёнкой – они смотрели в никуда. Ливий, скривив от подавляемых рыданий рот, прикрыл эти глаза ладонью. На кровавых губах Плиния покоилась хитрая улыбка, будто даже перед лицом смерти дятлов божок не переставал юлить.

Я закрыл лицо руками, вдыхая сквозь пальцы. Ливий обнял меня, пламенный, будто от горячки, и, уронив голову на плечо, тихо произнёс:

– Мы должны убить… Аиона.

– Ливий? – Я с беспокойством оттащил его за плечи и осмотрел. – Ты страшно бледен. Это из-за маски?

– Клелия. Кле-ли-я… – то были последние слова.

– Ливий!

Ливий оттолкнул меня, и между нами разлилась лужица крови. В отражении я видел его бледное лицо: кровь хлынула у него из носа, глаз и рта. Шок сковал меня: выпученными глазами взирал на то, как Ливий зажимает губы – тело не справлялось с тем, чтобы выдержать Сатурна без последствий.

– Держись… вот проклятье!

Я едва успел подхватить падающего спутника, дабы тот не разбился о мраморный пол. С рваным дыханием проверил, есть ли оно у Ливия – не нашёл. Тогда приложил ухо к груди – отвлекала стучавшая в ушах кровь. Хвала богам, я всё-таки услышал редкое сердцебиение.

«Клелия. Детоубийство в Карфагене, – связывал логические нити я. – Кажется, я понял, как они связаны».

Я взял Ливия под колени, подхватил второй рукой между лопаток и поднял. Устроил так, чтобы голова не болталась – и не забились кровью и рвотными массами дыхательные пути. Уж мне ли не знать: скольких пьяниц таскал на руках, как девиц.

Устроив Ливия, я покинул Регию вместе с ним. Идея, как «убить» вечность, скромно зажглась и начала возгораться. Я мог бы попрощаться, прежде чем принести сию жертву, но мой отец сбросит оковы времени лишь после неё, Ливий без сознания, Плиний мёртв. Мне было некому сказать «прощай».

«Ну и хорошо. Не начнут отговаривать и давить на жалость».

Быстрым шагом, насколько позволяла ноша, я шёл по Священной дороге, беспрерывно глядя в небо. Затянутое белоснежными облаками, оно резало глаза световыми прожилками. Выжившие выносили покойников с поля брани, собирали оружие и тушили пожары.

Выбор места для проведения последнего ритуала пал на перекрёсток, где сошлись оси Священной и периферийных улиц. Навстречу прибежал Маркус: потрёпанный, с окровавленным панцирем и поредевшим гребнем на плюмаже, но живой, и я обрадовался ему, словно старому товарищу.

– Мертвецы полегли, – сообщил он. Его взор зацепился за Ливия, который сам походил на труп. – Что с Негоциатором?

– Он жив, но в тяжёлом состоянии, – сообщил я и передал его в руки центуриону. Маркус моментально убрал меч в ножны и взял Ливия на руки. – Прошу, спасите его.

– Я сейчас же пошлю за лекарем. – Маркус осмотрелся с сомнением. – Что произошло, Сателлит? Пираты исчезли с четверть часа назад. Они буквально растворились в воздухе.

Я сдавил нос, потёр, глядя под ноги. Затем взглянул на шрам Маркуса и рассказал, что предводителя северян не стало, посему они, как я мог судить, растеряли человеческий облик и вернулись туда, откуда прибыли.

Маркус сосредоточенно выслушал меня и выпрямил спину. Сдвинув брови, он по-военному торжественно отчеканил:

– Уйти вслед за вождём – честь для воина. Иллирийцы сражались браво. – Маркус усмехнулся, закатив глаза, и нехотя добавил: – Для варваров.

Я не сдержал улыбки. Мы тепло попрощались. Пообещал Маркусу сберечь себя, скрестив за спиной пальцы. Конечно же я солгал.

На перепутье четырёх дорог воздух стал значительно свежее, но мне дышалось тяжело. Голубая полоска в небе должна была скоро растянуться в дорогу для колесницы Сола – но я пропущу новый забег его лошадей. Приход дня, словно появление слуг под конец пира, вытеснял последнего гостя.

Обойдя пятачок перекрёстка по кругу, я провёл ладонью над колосьями ржи и понял: я и есть засидевшийся гость.

Я ударил кулаком в грудь, осаждая сердечный бег. Вложил пальцы в рот и свистнул изо всех сил. Пронзительный звук резанул по ушам.

Внутри меня перевернулось крупное тело и бу́хнулось, как булыжник с утёса. Меня скрутило, словно от кишечной колики. Рот моментально наполнился слюной, но я устоял на ногах.

– Сиди не рыпайся, Аион, – хмыкнул я, похлопав по животу. – Получишь хлеба и зрелищ.

Ветер укрепился и хлестнул по лицу. Вмиг поднялась дорожная пыль. В потоке, что был способен сдвинуть меня, здоровяка, с места, закрутились вырванные колосья вперемешку с галькой. Ушей коснулся клёкот голодного стрикса.

Огромная особь, непохожая на тех, что оседлали карфагеняне, приземлилась около меня, расправила крылья-паруса и, разинув клюв, издала крик. В её глазницах мерцало по синему огоньку, сама морда представляла собой костяной нарост с крючковатым клювом, а оперение лоснилось, переливаясь на солнце. Мощными лапищами, увенчанными закруглёнными когтями, стрикс переступал. Он не торопился нападать.

– Что ж, цыпа, – прошептал я и расставил руки. – Пора бы исполнить пророчество. Ты был спасён, чтобы пожрать Аиона.

Я слышал дыхание птицы: оно было глубоким, подёрнутым хрипотцой. Широкая грудь раздувалась, а затем мой ум наполнил утробный мужской голос:

«Ты убил моего сына».

Лар с заброшенной виллы также умела вещать на расстоянии. Я вспомнил, как нечисть заботилась о детях, до которых не было дела людям, и без колебаний ответил:

– Твой детёныш напал на невинного духа. – Смягчившись к горю отца, я добавил: – Закон охоты, ты же знаешь. Мы с братом не знали, что нам встретился отпрыск стрикса. Но теперь уж поздно орошать землю слезами – что сделано, то сделано.

«Он оказался слабее человека. Он бы не выжил. Или же вы… – слова срывались в сиплое придыхание, – сильные охотники».

– В данный момент я капкан, – усмехнулся я. – Венерина мухоловка. Так уничтожь же меня вместе с мухой.

Стрикс обошёл меня по кругу, взрыхляя когтями рожь, и обласкал дыханием затылок – у меня поднялись волоски на шее. Я закрыл глаза и приготовился.

«Я приму твою жертву, человек. В честь моего убиенного детёныша».

– Благодарен тебе буду вдвойне, если поторопишься. Если честно, – я нервно улыбнулся, – я сейчас сдохну от страха.

Чудовище не удостоило ответом. Стрикс приблизился к моему животу – я понял это по зловонному дыханию на коже. У меня упало сердце в пятки, герой из меня, конечно, выходил неважный – я трясся как лист под дождём.

Аион заверещал так, что у меня чуть череп не раскололся. Стрикс вдруг схватил меня за лицо и надавил когтями на щёки. Я открыл рот и распахнул глаза. Стрикс наклонился надо мной и принялся вытягивать из меня световое тело. Ощущения были отвратные: так, будто бы через весь организм проходил толстый шерстяной канат. У меня брызнули из глаз слёзы, я давился, хватаясь за горло.

«По-другому представлял процесс поедания!» – пролетело в голове, пока я ощущал, как «канат» скоблит по внутренностям и тянется к клюву стрикса, словно червь – к птичьему.

У меня закатились глаза от нехватки дыхания. Я погружался во тьму, полагая, что моя дурная жизнь подошла к не менее дурному завершению.

Вдруг услышал шипение и визг. Открыл глаза и оторопел: стрикс держал за загривок тушку льва с телом змеи, крылья божка трепыхались, а искажённая злобой морда скалилась на меня. В сравнении с вампиром он казался чуть больше человека.

– Какого…

Не дав мне опомниться, стрикс подбросил Аиона в воздух и распахнул клюв – жертва угодила прямиком в бездонную глотку, и её мигом проглотили. Стрикс не взглянул на меня: разогнал взмахами крыльев сор, отбросив меня на добрые несколько шагов, и взмыл в небо.

Лёжа на земле, я проводил взглядом его полёт, пока он не обратился в неразборчивую точку. Развалился в пшенице, позволив колосьям ласкать лицо, и рассмеялся до слёз.

– Балда ты, Луциан Корнелий Сильва, – сказал я сам себе. – А ведь готовился к самопожертвованию! Балда, – хохотал я уже без возможности остановиться и накрыл лик ладонями, – балда!

Так завершилась легенда о льве, змее и птице.

«И с чего начнётся следующая? Не знаю. Возможно, с холмов? Почему бы и не с холмов! Холмы, холмы…»