Рим. Тартар. Между этими мирами – живым и подземным – стёрлась граница. Боги не желали лицезреть разруху и кощунство спятившей нимфы – небо будто затянулось, как око, что зажмурилось напротив пожара. Оно просвечивалось рыжим пламенем, уходящим в кроваво-алый на горизонте. Оттуда, над нечёткой линией, поднимались столбы дыма.
Первое, что я увидел, – реки крови и омытая в них сталь: обломки копий и северных доспехов. Второе, что я учуял, смрад. Вонь разложения – приторно-сладковатый запах, у меня сводило челюсть, выступали слёзы и стягивался в рвотных позывах желудок. Гниль, которую ни с чем не перепутаешь. Третье, что я услышал, было воплями и лязгом металла. Вопль, лязг. Вопль, лязг. Это было кошмаром наяву.
Когда проходили пустынный Бычий форум, я вооружился копьём, Ливий – верным дамасским кинжалом. С ними мы двинулись вдоль торговых рядов. Я не узнавал свою родину.
Наступив на сломанную стрелу, я выдвинул предположение:
– Войско Плиния, наверное, стянулось к Палатину. Они защищают римлян.
Ливий что-то заметил и положил ладонь мне на грудь, приставив палец к губам. Я замолчал и посмотрел, куда он указывал. На горизонте дрался с кем-то лысый татуированный здоровяк. Это же префект гребцов, Верет!
– Пойдём на выручку, – шепнул я громко и дёрнулся, но ладонь ощутимее надавила на грудь.
– Не напролом. Проверим средство. Пока ты валялся в отключке, напившись опасных благовоний, я разлил остатки. – Ливий вытащил из сумы склянку с бурой жидкостью. Она была плотно запаяна воском, чтобы нам не захотелось украсть или выпить дрянь. Постучав по сосуду ногтями, Ливий передал её мне со словами: – Кровь некроманта должна урезонить покойников.
Скрываясь под тентами и за бочками, мы бежали на полусогнутых. Спрятавшись за ящиками, осмотрелись. Верет, уже вымотанный, с боевым кличем кидался на двух мертвецов. Их саваны пожелтели, размотались и волоклись за чёрными от земли ногами.
Ливий отдал мне одну склянку, а сам взял вторую. Мы переглянулись и бросились вперёд. Я схватил одного из мертвяков за лицо, напав со спины со словами:
– Жри, сволочь! – Я впихнул склянку в его рот и надавил на нижнюю челюсть.
Сосуд разбился: труп отшатнулся, хрипя и хватая себя за горло. Я хотел помочь Ливию, но у меня вытянулось лицо от удивления: он неплохо справился и сам – алыми росчерками кинжала рассёк горло и сухожилия под коленями, а когда мертвец упал и пополз, сел сверху и, морщась, засунул склянку в раскрытую беззубую пасть.
В судорогах и хрипах усопшие замерли и затихли. Ливий поднялся, его трясло от содеянного.
– Н-надо же… – прошептал он. Вдруг посмотрел на меня с осуждением. – И хорош оскорблять их – они чьи-то близкие.
– Нашёл время включить зануду-царька.
– Римляне! – улыбнулся, блеснув золотым зубом, Верет. – Быстрая мужи! Быстрая!
– Ага, – усмехнулся я, – пришли, увидели, победили.
Чтобы не терять времени, втроём побежали по улице. Горло саднило от дыма костров. Я оттянул узел из «лап» львиной накидки, освобождая горло. Мы оставили Бычий форум за спинами и, держась стен с выбитыми дверьми и окнами, достигли начала Священной улицы. Она пролегала артерией через весь город и должна была вывести нас к форуму.
Но выросшее препятствие заставило резко остановить бег и выругаться:
– Вот дерьмо!
Мёртвые преградили нам путь. Улица просто кишела ими. В саванах, лохмотьях, с проплешинами, пустыми глазницами и зловонными язвами, они разом учуяли живую кровь и потянулись к нам.
– Встаём друг за другом. Луциан – первый, – призвал Ливий. Зайдя с Веретом за мою спину, сказал мне в затылок: – Всех не убить. Надо расчистить проход и бежать, как от самого Летуса. В прямом смысле.
– Раскомандовался, – усмехнулся я.
Прикрыв нашу маленькую колонну, я вывел гасту вперёд и спрятался за анкилом. В ушах звенело от напряжения и звуков, что издавали мертвецы. Дав Ливию и Верету отмашку, побежал, разя копьём куда придётся. Мертвецы наваливались на щит, я только и успевал рубить их руки, норовившие схватить. Верет дрался саблей, замыкая строй.
– Ливий! – крикнул я, увидев, что до него дорвался один из трупов.
Раскрыв пасть, мертвяк набросился на него. Ливий успел вложить ему в рот лезвие ножа как лошадиные удила. Отталкивая настырное чудище, он не справился и повалился на землю. Наша колонна распалась.
Прикрываясь анкилом от троицы оживившихся врагов, я всадил копьё в бок мертвеца, напавшего на Ливия. На пурпур потекла густая, почти чёрная кровь. Верет схватил его за саван и оттащил от Ливия.
– Бежим! – Я вовсю отбивался, но полчища трупов прибывали и прибывали.
Я поднял Ливия за локоть, и мы вновь сформировали команду-таран. Вдруг Верет завопил – мы резко обернулись, и с моих уст слетели бранные слова. Он дёргал ногой, пытаясь смахнуть с себя прицепившегося мертвеца. Монстр вонзил зубы в его щиколотку, что мигом залилась кровью.
– Его укусили! – хрипло выкрикнул Ливий. – Это плохо…
Я отбивался. Ливий истратил ещё одну капсулу, откупорив её зубами и быстро, пока не поддался дурману, плеснул в лицо ползучему. Зашипев, мертвец отцепился. Мы смогли продолжить путь, но Верет хромал и дурнел с каждым шагом – он на ходу превращался в одного из ходячих трупов, и кожа его стала болотистой, вздулись белки глаз, посинела слизистая.
Кое-как вырвались из заварушки и забежали в узкую улочку промеж двух высоких инсул. Скрылись в полумраке и замаскировали запах за зловонными горами с отходами. Я успокаивал дыхание.
– Дай одна жижа, – попросил Верет.
– На него без боли не взглянешь, – сказал я.
– Мертвецы обращают через укус, – ответил Ливий. Он опустил взгляд, кадык его дрогнул. – Ничего не остаётся – надо освободить от страданий.
Я сочувственно смотрел на варвара. Кажется, в воспоминаниях Плиний называл их сатирами – что-то я не видел у здоровяка копыт и рогов, посему считал его человеком, который жил и не мечтал умереть из-за укуса монстра.
Ливий вложил склянку в ладонь Верета. У него дрогнула рука, и он накрыл её второй.
– Вот, – сказал он. – Выпей это и не обратишься. Прости нас. Ты не должен был так умереть.
– Хорошая вы. Добрая. Не жалеть. – Верет откупорил склянку зубами, выплюнул пробку и влил в себя яд. – Верет не бояться. Верет служить господину Иллариону, умереть за его друзья – честь для Верет.
«Если Эгерия виновна, она, сучья дочь, поплатится за всех вас», – думал я, пока бежал прочь, оставляя умирающего пирата.
Мы миновали торговый перекрёсток с разбитыми прилавками и обугленными остатками товаров. Воняло гнилыми овощами и кислятиной. Землю усеяли тела – среди них были и северяне. Они не двигались, как нам казалось, но стоило пройти близко, как одна из мёртвых женщин схватила меня за ногу. Я попытался сбросить её и воткнул копьё между лопаток. Она заверещала: свисавшее из глазницы око раскачалось на нерве.
Я пинался, вонзая копьё глубже и протыкая монстра насквозь.
– О боги! – Ливий кинулся на выручку. – Луциан, не дай себя укусить!
К нему подкрались двое, и я закричал:
– По сторонам смотри!
Ливий с разворота всадил одному нож в горло, а второму запихал в рот зелье. Я же, опираясь о древко копья, подпрыгнул, словил брошенный Ливием яд и засунул прямо в глазницу мертвячке.
Мы с Ливием встали спина к спине и начали ходить по кругу.
– Какая же мерзость – я ей сосуд в глаз воткнул, представь себе. – Я высунул язык. – Теперь будет в кошмарах преследовать.
– Плохо дело, братишка. Их становится больше. – Ливий порылся в сумке и выпустил воздух меж зубов. – Орк побери. Яд закончился.
Из-за угла вышла новая группа мертвецов. Их было больше дюжины, они двигались с противоестественной скоростью. Я приготовился к обречённой схватке.
Кольцо мертвецов стягивалось. Ливий начал молиться – кому, я не разобрал. Когда за дюжиной последовали толпы новых, мы почти утратили веру в спасение.
В последний момент я услышал горн. По брусчатке рассыпался грохот копыт. Мертвецы захрипели, кинулись в разные стороны, в этой суматохе я спрятал нас с Ливием под Священным щитом. Под песнь военного рога, ржание лошадей, крики солдат и оживших площадь заполнилась красными плащами и плюмажами легионеров.
– Остийская армия! – обрадовался я.
Спешившиеся легионеры рассредоточились по засадам. Я охотно присоединился к побоищу – подкрепление пришло вовремя и придало сил. Вспомнилось, как мы воевали с ушастой нечистью.
«Надеюсь, в этот раз обойдёмся без смертей».
В кураже битвы, кольнув одного мертвеца под рёбра, я сказал:
– Мы говорим Орку, – перевернув гасту, я провёл её под рукой и всадил во врага, который подобрался со спины, – «Не сегодня».
Я заметил, как одного воина окружило трое, и с разбега сбил их анкилом, будто незакреплённые колонны.
– Спасибо! – сказал легионер и тут крикнул: – Пригнись!
Я так и поступил – и в мертвеца, норовившего прокусить мне череп, полетели ножны. Того с хрипом отбросило. Воспользовавшись запинкой, лацийский соратник отрубил трупу голову.
Я нашёл Ливия, взятого легионерами в кольцо. Опасность миновала – и его выпустили.
– Я мог бы сражаться, – пробормотал он, отряхиваясь, хотя это было бесполезно: богатые одежды замарались. – А меня защищали, как какую-то изнеженную знать.
– Царицу положено оберегать от негодяев, – подшутил я.
Маршируя со звоном доспехов, к нам подошёл центурион из Остии – тот, лицо которого разрезал шрам. Маркус. Я сразу вспомнил: это он заказал избавиться от панотиев и помог нам их одолеть. Ох и получил же я тогда от ушастых засранцев! Не думал, что погибну так нелепо.
Маркус остановился за два шага, снял шлем с плюмажем, положив его на предплечье, и отрапортовал:
– Отрадно видеть, что мы прибыли вовремя. Негоциатор, – посмотрел на Ливия, затем на меня: – Сателлит. Вы не ранены?
– Целы, за что благодарны вам, – обрадованно ответил я. – Как вы узнали, что в городе восстание мертвецов?
Маркус опустил голову с ироничной улыбкой, чуть надувшись и покраснев:
– Я – завсегдатай одной лупы, с которой вы поладили. Она была встревожена этой ночью, и я выпытал, что Рим настигла беда, а вы ещё в Карфагене. – Он потёр подбородок. – Порой мне кажется, что она прорицательница…
– Не-ет, центурион, Филлия всего лишь общается с мёртвой подругой, – выдал я и моментально получил щипок в бок от заносчивого спутника. – Пошутил я, пошутил…
– Центурион! – Подбежал запыхавшийся легионер и попросил разрешения обратиться. Когда дали добро, он показал на мертвецов. – Они восстают!
– Берегись! – крикнул кто-то, отражая нападение чудовища.
Вдруг в одного из восставших покойников влетела стрела. Второму, подобравшемуся близко к Маркусу, раскроил череп стальной топор. Центурион обернулся, всадив меч в нападавшего. Их взоры пересеклись с…
– Миранда! – обрадовался я знакомой пиратке.
С воинствующим кличем Миранда и пиратка с трезубцем, что убила русалку, а ещё толпа изрядно побитых, но живых плиниевых войск набросились на нежить и начали безжалостно резать их. Они охраняли Рим долгие дни нашего с Ливием путешествия и, казалось, совершенно не устали.
– Варвары. – Маркус цокнул языком. – Что ж, вынуждены с ними объединиться.
– Они ближе, чем вам кажется, – заметил Ливий, намекая на копыта и рога сатиров-прислужников лесного божества.
– Что ж, герои, отправляйтесь совершать подвиги. – С бравым смехом Маркус вытащил меч из одного мертвеца и вонзил в горло другому. Трупы, вывихнув конечности, вставали, ломая шеи и подбирая головы с земли. – Мы прикроем.
– Но… – начал было Ливий, однако Маркус остался непоколебим:
– Идите же! Вы помогли нам с нечистью, а мы – вам. Рим – союзник Лация.
– Миранда прикрыть тыл. – Она отсалютовала, и я расплылся в благодарной улыбке.
Мы сделали, как они сказали. И где ещё увидишь, чтобы римские воины сражались бок о бок с северными варварами. Отдаляясь, я прижал скругленные ладони ко рту и выкрикнул:
– Продержитесь как можно дольше! Подмога придёт с неба!
Миновали несколько периферийных улиц, пока над кровавым горизонтом не поднялся шпиль Регии, за которым чернел Палатинский холм. По обочине Священной дороги нас встречали застывшие во времени горожане. Кто-то бросал радостный взор на салиев, лики же, обращённые к небесам, в которых зависли птицы, исказились от кошмара. Я ёжился от пустых взглядов, пусть они были направлены и не на нас.
А вдруг они нас видели?
Возлагали надежды.
– Мы почти у цели, – тихо сказал Ливий.
Он не мотал головой по сторонам, как я, посему сохранял спокойный вид, словно лошадь в шорах.
Вокруг сгущалась подозрительная тишь. Наши шаги отражались от городских стен. Я надвинул морду льва на лоб и закашлялся от смога. Кругом стояла вонь головешек и мёртвых тел.
Внезапно Ливий остановился. От неожиданности я врезался ему в спину и, взяв за плечи, отодвинул.
– Дальше ходу нет, – сказал он с дрожью в голосе.
На нас надвигалась шеренга мертвяков – с вывернутыми суставами, оттянутыми челюстями, высунутыми синими языками, они бежали, спотыкаясь, и злобно хрипели, неспособные испытывать ничего, кроме животной агрессии.
Я набрал полные щёки воздуха и выдохнул, всколыхнув кудри на лбу. Прикрыл глаза, собрав ладони лодочкой напротив солнечного сплетения. Ливий глянул на меня как на безумца и спросил:
– Что ты делаешь?
– Мне нет равных в бою, Ливий, – на полном серьёзе сказал я и скрутил пальцы в неизвестной молитве. Прикрыл глаза с ухмылкой: – Но только когда я пьян. И сейчас я…
«Взываю к тебе, изобилующий Либер. Сделай так, чтобы я впал в необузданное состояние души, ибо дух мой – пар, а кровь – реки вина, созданного дланями твоими. Я – твоё дыхание. Зарница между твоим пьяным сном и похмельным пробуждением твоим».
Я открыл плотно зажмуренные глаза. Ничего. Верно же, то было проклятие, а не способность.
Покойники почти нас настигли – между нами осталось не более тридцати локтей.
– Ливий, – вздохнул я, – не получилось…
Он посмотрел на меня: как был, с растроившимся лицом, наложенным одно на другое с небольшим сдвигом. Создавалось впечатление, что в него вселилась Геката – даром что был без маски Вызванного Солнца. Я сфокусировался на его родинке, но и она поплыла. Началось. Началось!
Земля стала мягкой, точно перина. Я поднял ногу, оплёл ею вторую, засмеялся, ломаясь пополам. Так я избежал удара: над пригнутой головой с чудовищным шипением пролетела когтистая рука мертвеца.
– Ливий, гадская гадюка, – возмущался я, прокручивая копьё, – я тебя щас ушатаю! Ты почто нацепил маску и стал Гекатой?!
– Я не стал… проклятие! – Ливий отбивался от трупов, лишая их возможности передвигаться с помощью кинжала. – Не стал я Гекатой, просто ты пьяный!
– Кто?! Я-а?! – прогремел я, как разъярённый титан, и обезглавил ходячего одним верным ударом копья.
Я был пьян, меня мотало из стороны в сторону, но притом гибкость выросла – я выписывал изящные и в то же время смертоносные движения. Я крутился вокруг Ливия, защищая его от мертвецов. Мне подумалось, что он меня страшно оскорбил, посему я добивался справедливости, при этом нежить виделась мне как мошкара, которая мешала сосредоточиться на важном разговоре.
Я отбивался, совершенно на неё не глядя.
– Вот ты… Ты! – Я ткнул в лицо Ливия окровавленным копьём.
– Послушай, друг, ты слегка перенервничал и огорчился, верно же? – хохотнул он, показывая пустую ладонь, во второй он сжимал кинжал. Ливию надо было отдать должное – он здорово подстраивался, когда я хмелел, и поглядывал за обстановкой, пока я мельтешил и «прихлопывал мух». – И в мыслях не было тебя обидеть. Правда.
– Пр-равда?.. – Я сузил глаза. Одного мертвяка, норовившего укусить за шею, я схватил за лицо и уложил. – Поспи-ка, дур-рацкая муха.
– Клянусь мудростью Минервы. – Ливий рассёк сухожилия на ногах напавшего монстра и с рваным дыханием опустил голову, взявшись за колена. – Проклятье. Ты вообще никого, кроме меня, не замечаешь? Тут, между прочим, толпа воинствующих трупов!
– Не замечаю. – Я толкнул труп щитом, а второго проткнул копьём насквозь с разворота, как в пляске. – Мне более никто и не кажется таким интер-ресным.
– Интересным? Вот уж не думал… – Ливий прервался на то, чтобы кольнуть очередного покойного в шею и, пока тот захлёбывался в фонтанах собственной крови, рубящим движением прервал ход второго. – Не думал, что я кажусь тебе кем-то большим, чем выскочка.
– Я щас ни слова не понял, шельма, – протянул я с досадой и швырнул копьё в грудь здоровому монстру. Уперев ногу ему в живот, я дёрнул застрявшую гасту. Не поддалась. – А, сволочная мошкар-ра, комар-р кр-ровососущий!
С хрустом «ножны» поддались и выпустили копьё. Им не было конца и края, а зелье закончилось. Моей силы неукротимого пьяницы хватало, чтобы обездвижить часть, но она выветривалась, а мы с Ливием выдыхались и слабели. Положив в кураже ещё с полдесятка мертвецов, я покачнулся и выпустил весь забродивший воздух из груди. Прикоснулся ко лбу, пошатнувшись. Эффект сходил, но мы успели усмирить первый вал форумных монстров. Остальные пока не добрались.
– Ты как? – Ливий обеспокоено посмотрел на меня.
– Похмелье. Ничего нового, но… – Мой взгляд упал на двух человек, что вышли к нам. – О, проклятье. Быть того не может.
– Что? – Ливий попытался рассмотреть через дымку.
– Ничего. – Я резво преградил ему обзор. – Ливий, нет.
Он сказал мне прекратить ёрничать и протиснулся. Дурнота от представшей картины смешалась с похмельной вязкостью сознания: я только и мог, что наблюдать, как Ливий обхватывает руками рот, и его рвёт от увиденного. Я разделял его отвращение и боль, но не мог пошевелиться и что-то выдать, ибо оказался бессилен перед фортуновой игрой.
На нас надвигались Антоний Туций Квинт и Кирка Туций. Землисто-серые, с пустыми глазами, родители Ливия шли на нас. Антоний выглядел живее, так как умер совсем недавно: на нём белели особенные одежды Царя священнодействий, испачканные в земле. Впалые щёки и осанка выдавали человека, скончавшегося от скоротечной, но тяжёлой болезни.
Кирка же, напротив, узнавалась лишь по копне чёрных косм, в которых запутались куски чернозёма и болотистых масс, одеждам и украшениям, в которых её похоронили. Её кожа слезла, свисала лоскутами – и было не разобрать, где она, а где саван.
– Матушка… Отец… – проскулил Ливий.
Было видно, что он еле сдерживается, чтобы не зарыдать в бессилии.
– Ливий. – Я обхватил его за плечи, ловя взгляд. – Отвернись. Я всё сделаю сам.
Ливий не сдержал слёз, пока мотал головой. Они потекли ручьями по окроплённому кровью лицу, смешиваясь с грязью. Ливий поджал губы, то ли улыбаясь, то ли искажая лицо в гримасе. В мою руку что-то вложили. Я опустил взор и хмуро поинтересовался:
– Что ты задумал?
Ливий накрыл мои пальцы, сдавливая свиток вызова бога Времени. Он подался к моему уху и прошептал:
– Это моя битва. Если ты погибнешь здесь, Риму конец. Ведь любой лев без головы – не лев, Луциан.
– Я не оставлю тебя, паршивый Туций, – прошипел я в ответ и пихнул ему свиток, опасливо обернувшись на родителей: они двигались медленно, изучая территорию. – Хочешь подохнуть героем? Всякая змея без головы – тоже ведь не змея, понял? Идём в Регию вместе.
Я обхватил его за затылок и коснулся своим лбом его. Дыхание потяжелело. В груди разбивалось стекло, и в душу впивались осколки, которые вымащивали путь в Регию, что мне претил.
Я любил Ливия. Ненавидел лишь за то, что он постоянно выскальзывал из рук, как гадюка, опущенная в Тибр. Вот и тогда он пытался погибнуть, чтобы остаться дыханием последней весны Рима. Мне так не хотелось. Я играл по иным правилам и совершенно не понимал его рукировок – и мне было плевать, как они называются на самом деле.
– Ты так уверен, что я проиграю? – Брови Ливия взметнулись от притворного разочарования. Он посмеялся, погладив меня по щеке. – Моя задача – продержаться до прибытия Эгиды. Справлюсь.
– Исцеляющие водоросли. Тебе пригодятся, – быстро заговорил я, не веря своему языку: неужели поддался его самоубийственной затее?
Посматривая на мёртвых Туциев, неспешно приближавшихся к нам, я торопливо запихнул руку в набедренную суму и выудил животворящие растения. Попытался всучить Ливию, но он отпрянул, как от ядовитых корней, и выпалил:
– Тебе нужнее. Ты избранный.
Я грубо притянул его к себе и дрогнувшей рукой нацепил на него амулет, полученный в дар от Астарбел.
– Возьми хотя бы это, падла, – жёстким голосом прошептал я, незаметно запихивая водоросли в суму Ливия. – Амулет передаётся по женской линии семьи Баалшамем. Так что ты особо не возбуждайся, чревато.
– Ну и вздор. – Ливий улыбнулся, потерев камушек. На его щёки пал румянец. – Спасибо, Луциан. Это ценно, и змея торжественно клянется не потерять голову.
– Не приведи тебе боги солгать мне, Ливий Туций Дион. – Я поднялся, и мы оба решительно посмотрели в лица тех, кто некогда был нам дорог. – Лев тоже останется со светлой головой на плечах.
Ливий легонько толкнул меня меж лопаток:
– Беги, Луциан Корнелий Сильва.
И я побежал скрепя, мать его, сердце. Меня штормило, как будто все четверо ветряных богов перекрестили свои потоки на мне. Я нёс ответственность за Ливия, римского регента, как его сателлит, но не справился и бросил на верную и страшную смерть от рук родителей.
Презирал себя.
Когда я миновал мёртвых Туциев, они попытались напасть, но Ливий прикрыл мой побег, и я мог видеть, как он приставным шагом обходит Кирку с Антонием, закрывая меня спиной.
Я выругался и влил побольше сил в ноги, чтобы они несли меня быстрее гончих псов.
Протиснувшись через толпу безвременных римлян, я нашёл его. От сердца отлегло, я бросился к отцу, застывшему посреди Священной улицы, – он тогда пообещал мне, что мы встретимся вновь у Авентина.
– Отец! – Я обнял его затвердевшее, словно в мраморе, тело и не сдержал слёз. – Ты жив! Какое счастье! Да хранят тебя боги!
Я бегло осмотрел его, но не нашёл укусов. Набрал полные щёки воздуха и выдохнул. Носа коснулось зловоние разложения, но я отвлёкся на отца и заметил угрозу слишком поздно.
С рыком на меня набросился сильный противник. Вместо плеча я подставил древко гасты – покойник закусил его гнилыми зубами, пустив пенную слюну.
– Да чтоб тебе пусто было, урод! – изумился я. – Опять ты!
Чернобородый этруск, загубивший Атилию, грыз копьё, пока мои сандалии скользили по земле, оставляя глубокие борозды. Я перехватил оружие с обеих сторон и, стиснув зубы, надавил. Что при жизни был сильным ублюдком, что после смерти. И после второй смерти.
«Первый подопытный Плотия… Поэтому в тот вечер он ожил, – бегло подумал я. – Но почему огонь? Зачем Плотий устроил пожар? Только чтобы… я спас Ливия?»
Об этом предстояло поразмыслить, а пока – сражение.
Я отпрыгнул в сторону, прижав щит к груди. Оценив обстановку, принялся теснить врага подальше от отца. Торговец взревел, разинул пасть и ударил по анкилу – я едва устоял на ногах. Я ответил уколом гасты, отодвинув щит, но промазал.
– Неубиваемый! – возмутился я.
Близость к отцу и другим мирным жителям нервировала меня. Я пытался увести мёртвого торгаша с улицы, но по мере приближения к Палатинскому холму толпа только густела.
Мертвец сделал выпад и попытался укусить меня, но я, отставив анкил, кувырком увернулся. Ударив копьём по щиту, попятился спиной вдоль пустой дороги. Со всех сторон люди. Позади шло сражение Туциев. Оставался последний, рискованный шаг – вывести его по прямой, минуя шествие салиев.
В драной мокрой одежде, перемазанной сажей и кровью, с заштопанной на скорую руку раной в шее, оставленной факелом Весты, незрячий этруск скалился, будто врастая в место подле отца.
– Ублюдок! Тебе мёдом намазано? – выкрикнул я до хрипоты. – Хорошо. Я тебя прямо здесь убью!
Сорвавшись, я побежал на врага, но не рассчитал: повалил покойника на спину и попытался обезглавить копьём, но тот с рыком схватил древко и вырвал его из рук. Гаста упала на землю со звонким стуком.
«Я обезоружен. Вот дерьмо».
Ливия отбросило: он содрал ладонь об острый гравий, пытаясь затормозить. Тяжело дыша, он перекрыл лицо окровавленным ножом. Лезвие рассекало обзор на сгорбленную в боевой готовности мать и скалящегося отца.
Ливий предупредил их рывок и, пригнувшись, попытался ранить ноги, но потерпел поражение и был вынужден отбежать ещё на полдюжины локтей. Он беспокойно поглядывал в небо цвета пожара: пусто.
Молясь, чтобы Эгида прилетел как можно скорее, Ливий увернулся от прямого нападения. Их было двое, они несли двойную опасность. Когда Антоний с Киркой разделились, попытавшись напасть с обеих сторон, Ливий с криком вырвался, но его схватили за подол тоги – он попытался размотаться, но заминки схватило, чтобы отец вцепился в запястье и заставил выпустить кинжал.
– Нет! – заорал Ливий и попытался отбрыкаться, но мать подкралась и вонзила зубы в плечо сына.
Укусили.
Ливий ударил отца и, схватив Кирку за волосы, перебросил через плечо, уронив на дорогу. Он прикоснулся к свежей ране и зашипел – на подушечках пальцев багровела кровь. Кирка лежала, облизывая резцы. Антоний упал на неё, обнюхивая, как животное. Он вскинул голову на Ливия, который рыскал в поисках клинка, – дымовая завеса загустела, отрезая обзор.
Мёртвый Священный царь бросился на живого, разинув пасть. Ливий сжал кровоточащее плечо и ещё раз с надеждой посмотрел на небо.
Эгиды не видать.
Помощи ждать неоткуда.
У меня остался только щит. Я ударил им по морде, свернув торговцу нижнюю челюсть, но он быстро вправил её и с новой силой перевернул меня на спину. Впившись в край анкила, он принялся отрывать его. Я упёрся изо всех сил, параллельно шаря свободной рукой в попытке дотянуться до копья. Далеко – локтях в четырёх от меня. Щит со скрежетом поддавался.
– Ах ты тварь… – Я сделал выпад и резко вытянул руки, но торговец заполз сверху и навалится массой, клацая зубами у носа.
Я сменил тактику: теперь наваливался боком, чтобы сбросить торговца с себя и моментально схватить гасту. Мне удалось сдвинуть его – в один момент, подняв оружие, оседлал его и схватил за спутанную бороду. Занёс копьё, целясь в распахнутый рот, но увидел движение сбоку. Что-то белое.
Оно сбило меня импульсом, я совершил кульбит и медленно разогнулся, со сбитым дыханием глядя перед собой.
«Быть того не может».
– Встреча старых друзей, ха? – усмехнулся я и стёр кровь с губ.
Передо мной стояла, шипя, весталка в белой изодранной сто́ле, с размозженным теменем, на котором спутались с кровью белокурые волосы. Дочь божественных Каненты и Пика – прóклятая жрица Весты Атилия.
– Ну что ж, раз ты защищаешь причину своей погибели, – сказал я и провертел в руках копьё, приготовившись к атаке, – то уделаю вас обоих.
Атилия набросилась, целясь в горло. Я отрезал её попытку Священным щитом, прокрутившись на месте, и с поворота всадил копьё в торговца. Он рявкнул, хватаясь за древко – тем временем Атилия, будто обладала разумом, поняла, что анкил застрял в её подельнике. Она воспользовалась заминкой и схватила меня за волосы, притягивая к себе. Торгаш насаживался на гасту, проталкиваясь вперёд.
– Я настолько… сладкий, да? – отпускал я шуточки, впрочем, мне было не до смеха: Атилия нападала, а оружие застряло в торгаше, которому сквозное отверстие не мешало настигать меня.
Ногти Атилии саданули по щеке. Я попытался стряхнуть торговца и оттолкнуть её, но уложил только последнюю, тогда как он подобрался особенно близко и сомкнул челюсть около моего уха. Дважды. Атилия подорвалась и рванула на меня, в последний момент зашла за спину и набросилась на плечи. Я ударил её щитом, разрываясь: то ли контролировать фронт, то ли тыл. Мало того, Атилия разинула рот и заголосила во всё горло, призывая собратьев.
Отовсюду послышались хрипы, возня и рык – ко мне стягивалась стая трупов, заслышавшая вопль весталки.
Я подумал: «Всё хуже некуда».
Подумал: «Жив ли Ливий?»
И тут, когда молитвы запоздали, в небесах раздался крик стрикса. Спину окатило мурашками, я осоловело глянул в небо и заорал:
– Да! Да, получите!
Стая крупных стриксов камнем бросилась к площади. Чёрные птицы, которых седлали воины в чешуйчатых доспехах и шлемах. Позади командиров сидели воины в панцирях с луками и колчанами за спиной. По приказу они прямо на лету вложили острые снаряды, натянули тетивы и выпустили стрелы – те вонзились в прибывающих с характерным звуком. Кого-то прибило к земле – он пытался подняться, но стрела продырявила его ногу насквозь и прочно вошла в грунт.
Атилии прилетело в голову. Тараща глаза, она пыталась вцепиться мне в глотку, я извинился и толкнул в живот ногой. Атилия упала, меня отбросило мощной вибрацией и засыпало дорожной пылью. Раздался вопль стрикса, а сразу за ним хруст перемалываемых костей и чавканье. Я моментально дал отпор торговцу и толкнул его под вампира, который мигом выпотрошил его.
Стая стриксов неподалёку расправлялась с мертвецами за милую душу. Как стервятники, они перебегали от нежити к нежити, вонзали в жертву острые когти и потрошили клювами. Вытягивали внутренности, ловя по пути тех, кто пытался сбежать.
– Мне это будет сниться, – повторил я.
Спешившиеся легионеры рассредоточились по засадам. Карфагенский командир подбежал ко мне и отчитался, будто беря пример с остийского центуриона:
– Главнокомандующий сенатор Ганнибал Магон передал вам рукопожатие через море. Мой легион полностью в вашей власти.
– Ганнибал! – обрадовался я, будто услышал имя старого друга, а не того, кого видел ещё вчера. Я поразился: – Какого Орка вам удалось оседлать стриксов?
– Особь, которую вы с напарником пощадили, разумна. Рано утром, после вашего отлёта, она привела стаю ко дворцу. Мы приготовились к нападению, но сенаторы Магон и Астарбел остановили нас. А затем мы услышали голос вампира в голове. Он сказал лишь, что желает воздать благородным охотникам.
«А-а-а, во дела, – закатил глаза я, – придётся признать, что умник Ливий оказался прав, что стрикса нельзя убивать».
Пусть и пытался скрыть, но я беспокоился за него – если выстоять против двоих сложно было даже мне, ему пришлось и вовсе не сладко. На него напали не абы кто, а родители, но он поставил на кон свою жизнь, чтобы я продвинулся дальше. Всё, что я мог, – просить о помощи карфагенян:
– Стягивайте войска к форуму, но сохраняйте дистанцию в милю, чтобы не пострадали мирные жители. Мой спутник в опасности, пожалуйста, нагряньте первым делом туда. – Я показал в направлении места, где оставил семейку. – А ещё не давайте стриксам наедаться – они станут неповоротливы и ленивы.
– Будет исполнено. Мы поможем.
Оставив карфагенских воинов с их миссией, я двинулся в путь, держа в уме последнее пристанище – Регию. Там я и планировал провести ритуал, который спасёт горожан от гибели в безвременье.
– Могла же остаться хотя бы одна… – шёпотом молился Ливий, вцепившись одной рукой в амулет Танит, а второй шаря в суме.
Со лба скатывались крупные капли пота и срывались с волос. Ливия пошатывало, его кожа неумолимо принимала оливковый оттенок – он обращался в ходячего мертвеца прямо на глазах.
Родители готовились к новому нападению. Антоний взбесился, что ему не досталось крови сына, пока Кирка, умываясь, едва не лишилась дырявой челюсти.
Ливий не нашёл последней склянки с зельем, но наткнулся на что-то вязкое и мокрое. Он вытащил несколько водорослей. Перед глазами двоилось, но Ливий сумел понять, что их подложил Луциан.
– Зачем… – одними губами пролепетал он.
Ливий приподнял тунику, кусая губы в болевом стоне, и наложил на рану водоросли, которые волшебным образом сохраняли сок всю дорогу. Только они налипли на плечо, выздоровление пошло полным ходом.
«Спасибо, – мысленно поблагодарил друга Ливий, глядя на апельсиновый горизонт, – я протяну ещё немного».
Свирепый от голода Антоний атаковал, разгоняясь на бегу. Ливий увернулся от прямого удара, ушёл от бокового, отпрыгнул, оставив кинжалом алый серп на шее отца, но этого было недостаточно. Антоний совсем не давал к себе подойти, к тому же Ливию приходилось держать в поле зрения мать, которая поднималась за добавкой.
Живая стена из горожан ограничивала пространство Священной дороги. Антоний с Киркой воспользовались ахиллесовой пятой местности и перестроились: они взяли Ливия в кольцо – отец шёл со спины, а мать – спереди, качаясь на полусогнутых.
Эгида не прилетел.
– Мне не победить. – Ливий предпринял отчаянный шаг: он запустил руку под тунику и отстегнул с набедренного ремня маску Вызванного Солнца. – Прости, Луциан. Я не сдержал обещания не надевать маску, но, если не надену, нарушу обещание змеи не потерять голову. А пока есть голова, – он поднёс артефакт к лицу, – есть чему носить в себе бога.
Молясь, чтобы путешествие в глубины разума не вышло в один конец, Ливий передал своё тело богу.
Начался дождь. Лишь капли достигали кожи покойников, их, как кольями, прибивало к земле. Они падали безжизненно, более не в силах подняться. Если бы Ливий повременил, он мог бы увидеть в небе дятла, проливающего на Рим священные воды из фонтанной чаши, которую держал в клюве.
Ливий погладил недвижимых родителей по головам и на границе сознания мысленно сказал им: «Туций – прирождённая змея. Кому, как не мне, знать, что любое противоядие готовится из яда».
Плиний натолкнул Ливия на верную мысль:
«Зелья сварены на основе целительной воды, которую заколдовала Эгерия. Выводы?»
Основа яда, которым Плотий удобрил земли некрополиса и городские улицы, – целительная вода. Очередное доказательство, что за ниточки дёргала нимфа из Ариции с доступом к магическим ручьям. На их основе были изготовлены яды для детей, носивших в себе кровь проклявшей их прорицательницы. Те яды, что убивали живых мертвяков, которых не брало оружие.
Противоядие же снимало проклятие. Тела мертвецов становились покойными, как и положено неживым. По всему городу усопшие легли на землю: это видели легионеры Остии, воины Плиния и Карфагена, это заметил и Луциан.
Всадники стриксов по его просьбе также прилетели к Ливию на выручку, но им остались лишь кости: вызванный бог ушёл, оставив Антония обнимать Кирку неестественно согнутой рукой. Рядом валялся ритуальный кинжал.
– У шельмы получилось. – Стоя одной ногой на лестнице, я подставил лицо живительной влаге и засмеялся.
Я взбирался на Палатин, откуда вещал Нума Помпилий в день мартовских агоналий. Оборачиваясь, я видел жителей Рима как на ладони, танцующих салиев, среди которых не хватало одного притворщика по имени Ливий. События казались далёкими. Не мог вообразить, какой великий путь мы прошли. Дело оставалось за малым.
Миновал жреца, застывшего с ритуальным ножом над ягнёнком, в немом вопросе: «Приступаю, Царь священнодействий?»
Поднялся выше и наконец увидел трон государя. Моему изумлению не было предела. Я спустился, обшарил жреческое ложе, поднялся выше, затем вновь подошёл к Нуме, но не нашёл женщины, что восседала рядом с ним в злополучный день.
– Гадины Эгерии нет! – вслух возмутился я.
«Она точно предательница. Но как она провернула всё это? А главное – зачем?»
Не теряя ни минуты, я поднялся на холм и оказался перед входом в Регию. «Душа Рима» упоминалась в царской рукописи как «место, где должно совершиться перевоплощение». Время выбрано подходящее – зарница между ночью и утром: первые лучи проливались на белоснежное здание, в них поблёскивали металлические кольца ворот, за которые я потянул. Двери поддались с продолжительным скрипом.
Внутри горел огонь, освещая колонны, священный имплювий и потолочную мозаику. Я прошёл, крутясь и наставляя на тени копьё – но никого враждебно настроенного не встретил. Вообще никого, что было добрым знамением, как мне думалось. Остановившись аккурат под центральной частью мозаичной композиции, на которой схлестнулись в битве Янус и Сатурн, я развернул свиток.
– Так, посмотрим… – пробормотал я, тормоша кудри над ухом. – На рассвете… произнеси слова… Ага. Ясно.
Я откашлялся, почувствовав себя почему-то глупцом, репетирующим роль в театре дурака-варвара. Ещё раз посмотрел на то, как смеются мойры, как жестока битва льва и змеи, как предупредителен жест Двуликого божества, останавливающий бога Времени от рискованных поступков. При взоре на барельеф моё нутро почуяло неправильность того, что я делал. Мне захотелось оставить затею и убежать, но лик отца, застывший в моменте обещания встретиться у Авентина, и Ливия, который рисковал всем, чтобы я дошёл до Регии, намертво прибили мои сандалии к мраморному полу.
– Не бойся, Луциан. Вперёд. – Я нашёл взором нужные строки, взял дыхание, как Царь священнодействий, объявляющий празднество в календу, и начал читать: – «Аион, бог Времени, бог Вечности и Бесконечности, прими тело моё, аки сосуд для энергии твоей. Прими мои плоть и дух, дабы ты не угас и исцелился».
Далее я был обязан испить из имплювия воду, смешанную с собственной кровью. Убрав свиток, я надрезал ладонь наконечником копья и опустил её в бассейн. Зачерпнув, испил, держа в уме строки: «Выпей воду из священной чаши, смешанной с кровью своею. И да будет вода сия холодна как лёд, ибо вечность есть холод; и да будет кровь твоя горяча, как огонь, ибо время разрушительно».
После обряда я вернулся в центр зала жреческих коллегий и, рассматривая тревожную картину на потолке, полностью передал свою судьбу Фортуне. Последними строками Нума Помпилий предостерегал, что «дар есть проклятие, ибо божий сосуд увидит прошлое, настоящее и будущее и на его душу наложатся печати откровений».
Я просто хотел спасти Рим.
Сначала эффекта не было, но, когда я потянулся к суме, чтобы достать свиток и перечитать рецепт, рука не послушалась. Моё тело сковало. Мышцы затвердели, связки натянулись, как цепи, которые контролировали движения. Я погрузился во тьму, и картинка отдалилась, будто я сидел и наблюдал со стороны.
– Сработало, что ли? – Я мог говорить, но никто мне не отвечал, и губы оставались намертво сомкнутыми.
Я постепенно привыкал к тому, что движения фантомны. Между тем бог, накинувший мою оболочку, осмотрел длани, покрутил ими, подвигал ногами, разглядывая ступни и пальцы. Ощутил, как на тело обрушился энергетический водопад – оно вошло в поток, как в бурлящий Тибр, и я позволил этому происходить, пусть от меня ничего не зависело.
Меня утянуло во тьму: сковало по рукам и ногам. Их засасывала липкими кандалами трясина моего ума. Как и с болотами, шевелиться означало сгинуть, посему я успокоил разум и наблюдал.
– Свершилось, – пророкотал Аион и исказил уста в смешке. – Я заполучил его тело.
– Аион, мой повелитель. – Второй голос я узнал тотчас же. – Нет счастья для меня большего, чем твоё сияние в тёмном римском царстве.
– Прекрати лебезить, Эгерия.
Нимфа вышла из тьмы, скрывавшей её. Я чувствовал, что в Регии не один, но впечатление, что мы с Ливием попались в страшный капкан, усилилось. Аион говорил с Эгерией, как с той, что поклонялась ему. Она не вмешивалась в ритуал, и это волновало меня больше всего, потому как, похоже, мы играли по их правилам. А наши рукировки оказались жалким фарсом, как перетасовка имён под плиниевым взором.
Обмануть богов невозможно. Зато они нас обманывали каждый день, как прожжённые карфагенские купцы.
Аион отмерил шагом пространство Регии и показал на потолок:
– Первым делом заменим мозаику. Она мне не нравится – восславляющая Совет богов, на который не позвали главное и вечное божество. Меня.
– Я распоряжусь. – Эгерия опустила голову, сцепив персты на небесной тоге. Её мягкую улыбку скрытной беспринципной дряни обрамили русые кудри. – Отныне Рим диктует порядки – его гегемония распространится на весь мир и даже на сам Океан, владыка. Я обещаю, что римская волна потопит под собою все земли от варварских до североафриканских. Римская Империя грядёт.
Аион погладил Эгерию по щеке, она отвела взгляд, подавляя улыбку. В её прозрачных очах клубился зелёный дым Тартара. Аион, помимо осанки и спокойного выражения лица, отличался от меня выдержанностью и глубиной гласа. Он возвестил:
– За сообразительность и верность мне ты получишь всё это, Эгерия. Ты продумала всё наперёд с этим человеком из Кира.
– Нума страдал по возлюбленной, а недоумкам-сенаторам понадобился мирный правитель. – Эгерия украдкой взглянула на божественный лик повелителя. – Так идут к звёздам – мне повезло. Могла ли я спустить им с рук политическое самоубийство? Всю юность я провела среди нимф, у которых вместо мозгов – звонкие мелодии. Они совершенно не понимали сестру, алчущую власти. Вместо того чтобы резвиться с безголовыми девами в ручье, я изучала его магические свойства – и открыла для себя алхимию. Обладая даром предвидения, пусть оно и несовершенно, я могла знать, по чьим головам пойти, чтобы достичь цели. Я научилась предсказывать и убивать, предсказывать и убивать, предсказывать и…
Я слушал, не веря своим ушам. Благодетельная Эгерия, правая рука и советница Нумы, оказалась последней злодейкой.
– Кровожадная сука, – прорычал я. – Как ты смогла совершить всё это?
– Человек внутри меня ещё в сознании, и у него есть вопрос, – внезапно заговорил Аион. Он с улыбкой помахал рукой около уха: – Удовлетвори любопытство идущего на смерть. Поведай, как тебе удалось оставить в дураках целый Рим.
– С удовольствием исполню последнюю волю твоего вместилища, владыка, – с притворной чуткостью промолвила Эгерия. Она вздохнула, играя пальцами и изображая смущение. – Я скромна, дорогой Луциан. Несмотря на амбиции императрицы Рима и его будущих колониальных земель, умею долгое время отсиживаться в тени. Я упорно обучала Нуму, чтобы не возникало вопросов о моей роли как наставницы. Он был толков, но… на свою беду верил, будто благопристойность и чистота духа превыше всякой силы. Я услышала о нём от сенаторов, которые на фоне перемирия с сабинами и таинственной гибели Ромула пришли к выводу, что им нужен царь-сабинянин. – Эгерия качнула головой, протянув: – Нума не соглашался на назначение, мне пришлось долго его окучивать. Но конец – венец творения не так ли?
Они слышат меня, решил я. Поэтому задал ещё один вопрос:
– Зачем же ты прокляла нас с Ливием?
– Человек интересуется о своей роли в судьбоносном спектакле, – тактично перефразировал Аион.
Эгерия вытянула губы, стрельнув взором.
– Прожив два десятка лет, оба проклятых жреца погибнут страшной смертью. Путь их начнётся с холмов. Холмы, холмы… Сплошные холмы, – произнесла Эгерия.
Она переменилась в лике, словно сбросив вуаль, обняла женщин со слезами и произнесла утешительные слова. Анния билась в истерике, а Кирка ершилась, продумывая, кому перегрызть горло за сына.
Эгерия не сдержала улыбки, когда вышла в благоухающий сад. Виктория осыпала её златыми перьями победы, начало было положено. В ночной тиши, оглушённая треском сверчков и цикад, кваканьем лягушек и пением птичек, Эгерия разобрала отчётливый шорох. Она сказала:
– Выходи, Плотий. Тебе незачем прятаться в тени, тут нет никого, кроме нас.
Плотий вышел на дорожку. Он стряхнул с плеча листву и поприветствовал царицу. Эгерия взяла Плотия под руку, и они отправились на медленную прогулку вдоль дорожек, высаженных живыми изгородями и арками.
– Как твоё самочувствие? Ты не болен? – справилась Эгерия.
– Иногда я чувствую смрад от разлагающихся тканей, моя царица.
– Тебе мерещится. Ты умер не так давно, чтобы успел начаться столь сильный процесс гниения. – Эгерия сорвала бутон белой лилии и вставила его в волосы над ухом. Она звонко рассмеялась, будто гуляла с возлюбленным, а не с восставшим покойником, и повернулась к Плотию. – Итак, пророчество дано. Дрянная ведьма Кирка не оставит его так просто – даром что дура совершенно не ведает: её попытки изменить судьбы юношей приблизят достижение моей цели. – Эгерия погладила нежные лепестки лилии и сжала один меж пальцев в задумчивости. – Первый – умный, как змея, украдёт анкил, потому что не сможет устоять перед реликвией, а второй с затуманенным сознанием и силой льва будет играть по нашим правилам и спасётся, когда Аиона ранят, благодаря воровству первого. Он отыщет записи в Карфагене и вернётся с ними на родину.
– Какая у меня миссия, царица?
– Будь рядом с кланом Туциев. Мы должны беречь их, но последний из них вернётся в Рим на щите. К ключевому моменту клан должен будет погибнуть.
Плотий обдумывал задачу. Эгерия двинулась дальше, освободив его руку. Она приплясывала от мыслей, что вскружили голову: как ловко она расставила и зарядила капканы – пешки минуют их, возгордившись, как они умны, но окажется, что путь их ведёт в западню.
Узел завяжется в Карфагене, а распустится в Регии, прямо под ликами надменных богов.
– Подойди сюда. – Эгерия опустилась перед венериными мухоловками, что раскрыли пасти и ждали наживы. Когда Плотий приблизился, она засунула травинку в один «капкан», что постепенно сомкнулся. – Первая муха – Пик. В него по сей день влюблена Кирка, что привязала его к себе насильно, когда он был молод. Чары спали, и божество разозлилось на неё, за что она прокляла его дочь от Каненты. Удачно, не так ли?
– Не совсем понимаю, к чему ты, царица.
– Сейчас поймёшь. – Она потянула травинку, как удочку. – Я подцепила Кирку на крючок, намекнув, что проклятие её мальчиков – дело рук Пика. Сделаем из него козла отпущения, и тогда все манёвры собаки будут нацелены на загон другого кролика.
Первая венерина мухоловка. Домус Туциев
– Он здоров, Кирка. Пока что, – устало заверил Плотий, запеленав младенца.
Кирка вцепилась в края колыбели обескровленными пальцами. На свою беду она доверяла добросердечному врачевателю некоторые секреты. Она погладила щёчку Ливия, и малыш заугукал, улыбаясь.
– Плотий, я в западне. Из-за моей ошибки страдают дети.
– Ты винишь Пика? – спросил как бы невзначай Плотий, собирая склянки и лекарственные травы в футляр. – Прошёл год со дня, когда ты прокляла Атилию, надо ли ему ворошить прошлое?
– Ты не понимаешь, – возразила Кирка, отведя взгляд. – Думаю, он из тех, кто мстит изощрённо. Я оскорбила Пика, и он отомстит мне.
– Поступай так, как велит твоё материнское сердце. – Плотий собрался и пошёл к выходу. Он остановился подле Кирки и шепнул ей на ухо: – Если решишься, мы изготовим зелье, которое превратит божество в обычную птицу, которую легче прихлопнуть. Тогда он не вознесётся к остальным богам.
Сад Эгерии
– Кирка поведётся, сомнений нет, – промурлыкала Эгерия. – Пик – царь пророчеств. Нам лишь на руку избавиться от свидетеля. Одним выстрелом убьём двух дятлов сразу.
Она перешла ко второму растению, жаждущему отведать сочного насекомого, вырвала из бутона в волосах пылинку и поднесла к раскрытой ловушке.
Плотий увидел, как жадная глотка принимает наживку.
– Далее добьём Кирку Туций.
Вторая венерина мухоловка. Авентинская роща
– Беги и прячься, сокровище, Ливий Туций Дион. Только не оборачивайся. – Кирка сняла с запястья браслет и показала сыну с улыбкой. – Победитель получит ценный приз.
– Ну… Хорошо.
С третьим криком Каладрия он убежал, а Кирка заняла оборонительную позу. Она достала магическую палочку и принялась аккуратно переступать кочки, глядя вокруг себя.
Убедившись, что сын в безопасности, Кирка позвала:
– Выходи. Я знаю, что ты здесь, Эгерия.
Та показалась из зарослей орешника. Она сложила руки и нравоучительно покачала перстом:
– А ты не умеешь вовремя остановиться в пытках ума. Любознательность – порок для женщины.
– Порок для женщины – плести интриги.
Эгерия засмеялась, прикрыв нижнюю часть лица дланью. Она приблизилась к Кирке, и та вскинула палочку со словами:
– Не приближайся.
– Боишься меня? – Эгерия умиротворённо улыбалась, пока под определённым углом её лицо ушло наполовину в тень и демонстрировало истинную натуру. – Что же я тебе сделаю, Кирка? Мы могли бы подружиться.
– Ты не убиваешь своими руками, – процедила Кирка, ища пути к спасению. – Ты больна. Я всё про тебя открыла. Ты путаешь Нуму Помпилия и готова на всё ради власти. Мне не поверят без доказательств, но я уж позабочусь, чтобы их обнаружили.
– Отнюдь. Мой ум острее, чем у многих людей и божеств.
Она сделала ещё шаг. И ещё. Кирка не шелохнулась; магия в присутствии Эгерии сломалась – её палочка намокла из-за проделок нимфы вод. Эгерия выдохнула прямо в лицо Кирки, убрала воронью прядь волос за ухо и прошептала:
– Вот тебе последнее пророчество, Кирка Туций. Твоя затея с подменой жреческих должностей Луциана и Ливия пойдёт прахом. Это лишь рассорит их, но это не великая беда, ведь… – Эгерия облизнула острую кромку зубов, истекая слюной. – Они по-прежнему умрут в двадцать лет.
Кирка закричала с брызнувшими из глаз слезами. В небо взметнулись птицы. Она попыталась схватить Эгерию, но ей закрыли рот со спины и поволокли в болото. Барахтаясь в трясине и плюясь зелёной жижей, Кирка наблюдала, как Плотий надевает костяную маску и договаривается о чём-то с Эгерией.
С брешью в сердце и с лицом Ливия перед взором, Кирка Туций ушла на дно, спасая лишь браслет, который выиграл её сын.
Плотий выведет Ливия из рощи.
Очередная венерина мухоловка захлопнет капкан.
Третья венерина мухоловка. Опочивальня Царя священнодействий
Плотий подносил к свету сосуды и покачивал их, глядя на то, как сухой чёрный осадок раскатывается по стенкам. Антоний пил проклятые отравы уже три дня, и по подсчётам, ему оставались считаные часы.
Со стороны постели донёсся слабый голос:
– Я почти ничего не вижу, Плотий.
– Ты преувеличиваешь, Антоний. Ты должен идти на поправку. – Тот достал ещё одну склянку и повернулся с доброй улыбкой, на какую был заговорён Эгерией. – Я вывел новое средство на основе листьев черники. Попробуй закапать его в глаза. Так оно будет эффективнее.
Антоний засмеялся, но смех перерос в хрип. Его невидящие очи смотрели в потолок. Бледное лицо, омываемое светом свечей, покрыла предсмертная испарина.
Шептались, что мартовские агоналии откроет новый Священный царь. Они не ошиблись. Это было необходимо, чтобы вор священных реликвий спас избранного Аионом человека и вывел его из Рима.
Этим вором станет…
– Я умираю, Плотий, – сообщил Антоний. – Позови Ливия.
Четвёртая венерина мухоловка. Некрополь
– Ну выкраду я маску Тиния, старик, и что мне за это будет? – Чернобородый этруск жевал что-то, вперяя недоверчивый взгляд в Плотия.
Тот не думал, что вор реликвий окажется столь подозрителен и несговорчив. Эгерия приказала избавиться от маски с помощью того, кто мог бы запросто отыскать святыню, и Плотий проделал немалый путь в Этрурию, чтобы договориться.
И теперь этруск упирался, что цена несоразмерна, а путь далёк. Двое подельников хмурились и грозно поглаживали рукояти сабель.
На побережье опустилась тьма, скрывавшая их преступный договор. Плотий смотрел прямо между кустистых бровей этруска, устало проворачивая в голове заранее заготовленный план.
– Шёл бы ты, дядя, обратно в свой Рим. – Тот сплюнул Плотию под ноги.
– Раз ты настаиваешь. – Плотий примирительно выставил ладони и кивнул его телохранителям.
Подельники вытащили сабли и, повалив хозяина на колени, скрестили их у него на шее.
– Эй! Что вы творите, ублюдки?! – заорал торговец.
Плотий потёр подушечки пальцев друг о друга:
– Я заплатил им больше, чем ты. Вы, преступники, – люди без чести.
– Это твой план? Угрожать мне?
Плотий наклонился перед этруском, оказавшись нос к носу, и ответил:
– Нет. Это не угроза. – Плотий достал из поясной сумки свиток и развернул его перед торговцем. – А вот это – угроза.
Этруск вчитался, и его мясистое лицо пронзила молния. У него дрогнула нижняя губа, и он злобно посмотрел на Плотия:
– Почерк Арунта… Если мой сын пострадает, я возьму тебя за ноздри и оторву голову вместе с позвоночником.
– Тоже угрожаешь? – хмыкнул Плотий и разогнулся. – Видят боги, я не хотел прибегать к крайним мерам. Ты вынудил меня. Что ж, мы начнём разговор заново. Ты должен выкрасть маску Тиния из Храма Весты в Риме. – Плотий убрал свиток и достал фигурку Венеры, что использовалась для вуду. – Реликвия поможет тебе пережить остановку времени. Всегда носи её с собой. И не допусти, чтобы Царь священнодействий заполучил её, но не смей его трогать. Убивать нельзя. Ты меня понял, торговец?
Когда в дело вступают остолопы, скупердяи и убийцы, они привносят хаос даже в безупречный план. Пусть Ливия не убили, но маска Вызванного Солнца всё же досталась ему. А ещё он провёл обряд и случайно приворожил мёртвого торговца, на котором Плотий поставил первый опыт воскрешения.
Пятая венерина мухоловка. Дом весталок
Луциан бежал по крытому переходу, и Плотий, скрывающий лик под маской Призрака, выплеснул перед ним горючую смесь. Следом бросил дымящуюся лучину и устроил возгорание.
– Проклятье… Пожар! – услышал он крик избранного.
Ему следовало вернуться в домус, чтобы вытащить последнего Туция. Ливий ещё спасёт Луциана от гибели, посему Эгерия велела сохранить им жизни, пока нужда в них не иссякнет. Сопровождение Луциана Корнелия Сильвы в Карфаген было важнейшим этапом плана Эгерии.
Сад Эгерии
– Царица, объясни же… – Плотий безэмоционально наблюдал, как Эгерия срывает и топчет сытых мухоловок, посмеиваясь от безумного экстаза. – Объясни же, почему Аиона ранят?
– Это тебе, дохлой шавке, знать не положено, – кротко произнесла она и уставилась в одну точку, облизывая палец, пропитавшийся соком растений. – Я могу это предсказать, но не предотвратить. Однако известно ли тебе, что художник исправляет картину смелыми мазками и уж никак не стирает ошибки? Изменим будущее.
Плотий посмотрел на следующую венерину мухоловку, которую Эгерия нежно погладила. Пасть конвульсивно сжалась. Тогда Эгерия схватила что-то в воздухе, сжала и раскрыла длань: в складках чернел трупик мухи.
– Семь капканов захлопнутся, чтобы привести нас к цели, Плотий, – прошептала она с горящими безумием глазами. Эгерия бросила муху в мухоловку. – К вечности.
Шестая венерина мухоловка. Карфаген
Эгерия еле уговорила доброго Нуму отправиться в Карфаген. Она увещевала его, соблазняя всячески, и один аргумент, озвученный в интимной обстановке, при омовении, сыграл на пользу:
– Карфаген – влиятельная торговая база. Я пророчу им великий взлёт, и для благополучия римских граждан тебе необходимо туда поехать.
Нума колебался, пока умелые руки супруги умащивали тело и работали скребком по коже. Он не хотел покидать Рим ввиду немолодого возраста – время от времени в нём и впрямь пробуждался древний старец, особенно когда он роптал на плохое здоровье. Но Эгерия была настойчива, и в конце концов он согласился:
– Так тому и быть, моя царица. Я внемлю твоей божественной мудрости. Но что же мне привезти в дар карфагенским сенаторам?
Эгерия погладила его по груди и погрузила руку в воду, спускаясь по животу, покрытому чёрным волосом. Она скрыла во влажных волосах на затылке царя хищную улыбку и мурлыкала в такт сладкому стону:
– Твои бесценные рукописи, мой драгоценный муж. Я думаю, они им очень понравятся.
Они причалили на триере об алых парусах – оснастка судна возвестила о прибытии в порт римского царя. Нума стоял на палубе, опираясь на посох, и смотрел на приближающийся берег. Эгерия подошла и прикрыла голову палой из тончайшей органзы в цвет африканского неба.
– Скоро ты сможешь отдохнуть, дорогой муж, – сказала она, глядя на горизонт. – Уверена, нас встретят с почестями.
Нума молча обнял супругу.
Когда корабль причалил к гавани, их окружила толпа. Убедившись, что римские гости прибыли с миром, гвардейцы проводили их к воротам царства и возвестили сенат. Первыми им встретились кандидаты в принцепсы: сенатор Астарбел Баалшамем и Ганнибал Магон. Они приветствовали Нуму и его свиту с почтением, пусть и не без тревоги. Однако всякие подозрения рассеивались по мере знакомства с мудрым и бесхитростным правителем царства на другом берегу моря.
На пиру столы ломились от яств. Гостей потчевали морепродуктами, мясом, фруктами и дорогими винами. К пиршеству присоединились сенаторы Ханон, Бодоштарт и Абидаастар.
Нума сидел рядом с Эгерией. Он чувствовал себя несколько неуютно среди роскоши – в Риме он приучился к аскетизму, – но супруга успокаивала его поглаживанием ладони, да и принимающая сторона была гостеприимна и радушна. В конце концов Нума расслабился. Когда наступила пауза, он поднял серебряный кубок и обратился к собравшимся:
– Примите же в дар рукописи, которые я сочинял последние годы. Хочу подарить их великолепной Карфагенской библиотеке, чтобы уважаемые сенаторы, – он кивнул с кубком в сторону Астарбел и остальных, – и их потомки могли и дальше изучать латынь, а также наше духовенство и премудрости.
Эгерия улыбнулась со странным блеском в глазах.
Когда все напились, она незаметно встала и вышла из зала. Хитрая нимфа сумела уговорить стражников показать ей библиотеку, чтобы она положила книгу, которую забыла отдать.
– Я зачиталась, – со скромной улыбкой промолвила Эгерия, комкая фальшивый свиток, – и совершенно позабыла, что рукописи уже отнесли.
Это сработало – царица была кротка, чем привлекала стражей, привыкших к необузданным и деловитым южанкам.
Не издавая лишних звуков, Эгерия вошла в библиотеку. На лик Медузы она даже не обратила внимания. Ей открыли специальную комнату, в которой поддерживалась низкая температура.
– Госпожа, рукописи Нумы Помпилия уже хранятся в десятом отсеке, – сообщил стражник, показывая на высокую полку, помеченную цифрой. Он протянул руку. – Позвольте мне доложить недостающий свиток.
Так подделанный рецепт по передаче тела избранного человека богу Аиону, написанный Эгерией, которая сымитировала почерк Нумы, затерялся среди оригинальных письмен.
Закрылся бутон шестой венериной мухоловки.
Седьмая венерина мухоловка. Рим
Плотий знал, что ночью все кошки серы. Под покровом тьмы в обличье Призрака лекарь пробирался по городу, переполненному сатирами. Лесные духи, обращённые Пиком в иллирийских пиратов, вооружённые до зубов, прочёсывали Рим в поисках поджигателя, о котором побеспокоились Ливий и Луциан.
Мантия струилась чёрной рекой по ступеням, ведущим на Капитолийский холм, пока Плотий восходил по ней. Он обвивал рукою глиняный сосуд, в котором нёс питательный настой для госпожи.
Эгерия скрывалась в храме Юпитера Капитолийского. Минуя колонны из пористого туфа, подпиравшие фронтон с резным барельефом, Плотий проскочил внутрь, оставшись незамеченным.
Эгерия облокотилась о ступню Юпитера, восседавшего на троне с молнией и скипетром в руке. Она окатила Плотия проницательным взором и спросила:
– Плиниевы слуги не заметили тебя?
– Нет, моя госпожа. Вашу пропажу они также не обнаружили.
Плотий снял маску и опустился на одно колено, протягивая сосуд. Эгерия приняла его, слегка коснувшись его руки. Сняв крышку, вдохнула цветочно-ягодный аромат.
– Ты холодный, – сказала она меж делом. – В дорогу возьми побольше эликсира восстановления, иначе не успеешь довести дело до конца.
Эгерия глянула на лысую макушку, окружённую седыми волосами. Ей стал противен мёртвый старик, как и сама старость, поэтому она приказала ему встать.
Плотий поднялся и ответил едва слышно, чтобы снаружи не услыхали:
– Это последняя венерина мухоловка, моя царица. Моё нутро противится тому, что творят руки под твоей властью. Я хочу умереть.
Эгерия холодно улыбнулась:
– Разумеется. Ты любил Туциев, Корнелиев… Тебе, наверное, претит заниматься подобным.
– Мне больно, госпожа.
– Выпей эликсир перед отъездом. Мрачная дума отпустит тебя.
Плотий не поднимал головы. Той ночью он раздражал Эгерию больше обычного: он походил на прежнего себя – просветлённые печальные очи под седыми бровями, кроткий и обволакивающий голос. Говорят, Плотий не мог иметь детей, но заботился о чужих, как о родных.
Эгерия подавила усмешку. Ей захотелось развлечь себя и подавить тревогу перед возвращением вместилища для Аиона, поэтому она поиздевалась над Плотием:
– Тебе понравится последнее задание, дружок. Ты же любишь детей?
Последними жертвами кровожадного цветка стали два невинных младенца. Плотий не мог противиться воле Эгерии, что подняла его из могилы и привязала к себе посредством мощных зелий. Он получил яды во владение, вынужденно втёрся в доверие к карфагенским богачам и ухаживал за новорождёнными.
Вместе с тем травил их малыми дозами яда под видом благовония. Взрослого отрава бы не убила, но для дитя были смертельны.
Одновременно, по наказу повелительницы, Плотий связался с василиском в облике ливийского слуги Амзира. Злой гений Эгерии подстраховался с обеих сторон: монстру надлежало убить Ливия Туция, а стриксу – погибнуть от рук Луциана, который решит, будто он повинен в смерти карфагенских младенцев.
Эгерия не могла предвидеть, что Ливий живуч и умён и смог не только спастись благодаря Плинию, но и отговорить названого брата от убийства стрикса.
Плотий сотворил страшные преступления и отказался подпитывать себя. У царей и цариц длинные руки, но Эгерия не дотянулась, и он наконец сбросил оковы жуткой оболочки Призрака.
Ядро последней, седьмой мухоловки заключалось в спасении самого Аиона. Два младенца взамен на бога-химеру. Тайное пророчество о смерти Аиона хранилось Эгерией за семью печатями.
Но и Луциан, и Ливий поняли, что Эгерия, растворившись в тщеславном сиянии своего гения, выдала владыку с потрохами.
– На заре существования Рим должен продолжать воинствующие настроения Ромула, который решился на братоубийство, но отрицать противоестественное царской натуре мягкосердие Нумы, что останавливает войны. – Говоря об этом, Эгерия позабыла о приличиях и подняла очи на Аиона: они блестели мутным мерцанием, пока её улыбка выстраивалась в частокол мелких острых зубов, как у монстра. – Под моей бессменной властью столица расцветёт – мы войдём в вечную эпоху Римской Империи. А поклоняться рабы будут одному-единственному богу…
– Мне. – Аион клокочуще засмеялся.
Я бы обхватил голову, да были скованы руки. Кровь потекла по артериям густой лавой – у меня не хватало сил правильно дышать, я хрипел от ненависти к той, кого не мог назвать нимфой или царицей. Нет, она была самым настоящим хищным растением, которое без разбору жрало всё, что попадало в её ловушку.
– Ты убила кормилицу… – сказал я сорванным голосом. – Убила Антония Туция Квинта. Использовала мёртвого Плотия в своей грязной игре. Крутила царём Нумой. Стравила Кирку с Плинием. Стравила нас с Ливием. – Дыхание сбилось от богоподобной ярости. Я посмотрел из-под бровей на Эгерию, которую мог видеть очами, принадлежащими по её прихоти Аиону. – И всё ради тщеславия. Ты должна сдохнуть, беспринципная мразь!
Эгерия издала хрип. Её очи распахнулись, она медленно опустила взор. Бог предусмотрительно отошёл, и я увидел огромное изогнутое лезвие из чёрного обсидиана. Эгерия что-то пыталась сказать, но её уста беззвучно шептали, пока из глаз текли кровавые слёзы.
– Ты сломал ценную пешку… – В голосе Аиона не прозвучало ни крупицы сожалений.
Эгерию отбросили, как ножны с меча. Когда я увидел лик цареубийцы, у меня похолодело в животе и почернело в глазах. Я испугался, как никогда в жизни.
– …Сатурн, – завершил приветствие Аион.
Ливий в маске Вызванного Солнца опирался на древко огромной косы; её лезвие чернело над головой второго бога Времени. А выше растянулась фреска из цветного камня, изображавшая Сатурна с косой. До меня стало доходить, кто ранил бога-химеру, который явился ко мне и потребовал отправиться в Карфаген.
«В путь, юноша Луциан».
В путь… в один конец. Нет. Нет.
«Предо мной братоубийственная история».
Я не хотел, чтобы Аион убил Ливия моими руками. Я не хотел, чтобы Сатурн убил его руками меня. Как ни крути, мы оказались в страшной западне.