Мои руки тряслись, когда я затягивал ремень на ящике с провизией. Как гонимый богами Эней, что отчаливал из Карфагена под покровом ночи, я передавал матросам тюки в свете факелов, зажжённых вдоль пристани. Покачиваясь на волнах, под сходнями скрипело величественное судно – Ганнибал Магон выписал грандиозную триеру, только недавно сошедшую со стапелей.
Разум, наполненный под завязку, не справлялся с мыслями. Плечи не держали тяжёлую голову – в моём животе затягивался узелок нервов, и я не сразу заметил, что перетянул ящик до согнутых дугой досок.
– А, проклятье! – выругался я и ослабил – ремень хлестнул по пальцам. – Сука!
– Нужна помощь? – спросил Ливий.
Я не заметил, как он подошёл, скрытый тьмой.
– Справляюсь. Спасибо.
– Плиний сказал, варвары держат осаду. – Ливий вытянул руки по швам и собрал кулаки. – Однако путь домой займёт больше недели. При условии, что нас не сожрёт Харибда.
– Не будет никаких «нас». – Я поднял ящик и остановился напротив Ливия. – Долой все эти пророчества. «На щите» ты не вернёшься. Посиди пока в Карфагене.
– Хочешь обсудить это?
– Хочу, чтобы ты отошёл от сходней.
Поджав губы, Ливий посторонился. Я затащил последний ящик, бросил в ноги и отряхнул ладони. Стерев пот со лба предплечьем, спрыгнул на берег и осмотрелся, не забыл ли чего, не желал терять ни минуты, которая могла стоить жизни моего отца.
Ливий же, пребывая в крепкой думе, встал посередь размокшей дороги. Вдалеке качалась на лихих кочках, как тучная старуха, телега с высоченной грудой из козьих шкур, наваленных друг на друга. Возчик клевал носом, из-за чего пожилая кляча петляла, расшатывая кособокий груз. Я подбежал к Ливию и вытянул его на обочину.
Телега проехала, обдав из мутной лужицы, и я возмутился:
– А-а, из-за тебя нас обрызгали! – Я поцокал языком, тщетно пытаясь соскрести капли со шкуры ногтем. Ливию было до небес плевать и на внешний вид, и на меня: он озадаченно смотрел вслед вздорной телеге. – Всё, бывай, шельма, я отправляюсь в Рим к лемурам собачьим!
– Козья шкура…
– Что ты там бормочешь?
Лик Ливия вдруг расцвёл, как поляна под весенним солнцем. Он ни с того ни с сего хохотнул и покусал ноготь, скалясь в улыбке. Будто больной, в самом деле.
– С ума сошёл? – поинтересовался я, уже поднимаясь по сходням. – Африка и впрямь дурно на тебя повлияла.
– Плиний Илларион Клавдий – та ещё язва, но гений его безмерен! – воскликнул Ливий. – Я про пророчество – он ведь дал нам подсказку. Он сказал тогда, что имена имеют значения. Ну конечно! – Ливий прыгал, как дева, узнавшая о свадьбе с возлюбленным. – Эврика!
Ливий, позабыв о распрях, схватил меня за запястье и потащил вдаль от триеры. Я упирался из всех сил.
– Ливий, ларв тебя побери, у нас война в Риме, – пытался урезонить его я, – не время для твоих штучек!
Я отцепил Ливия, совершенно выйдя из себя, и развернулся было, чтобы вернуться на судно, но меня сдержал голос:
– А-а, дошло-таки. – Плиний сидел на верхнем из поставленных друг на друга ящиков и покачивал ногой, закинутой на вторую. Его глаза светились бликами морских волн. – Лучше поздно, чем никогда.
Я уже смирился, что в присутствии этих двоих не буду понимать ровным счётом ничего. Раз они выглядели так важно, как надувшие зоб петухи, я выкроил немного времени на попытку оправдать задержку. Сложив руки на груди, вперил взгляд в Ливия, который подобрался к подножию башни из портовых ящиков. Он улыбнулся и твёрдо заявил:
– Я хочу продать прозвище, которым меня называла мать.
– Вот как? Высокая цена, – улыбнулся Плиний. – И что же ты желаешь взамен?
– Эгиду.
– Дятла? Ливий, ты серьёзно? – спросил я обескураженно.
– Вспомни же, что сказал нам Плиний, когда впервые показал дятла!
Я поднапрягся, на ум пришло знакомство с варваром в Авентинской роще: «Мне рассказал Эгида. И да, он – самец. Я придаю большое значение именам, знаете ли».
Развёл руками:
– Ну важна для него эта кличка, и что?
– А то, что эгида – это божественный щит, – объяснил Ливий, не сводя взора с довольного Плиния. – Эллинская вариация анкила, накидка, покров. Если ты уйдешь с анкилом, я возвращусь на Эгиде. Так мы обманем пророчество.
Плиний отдал честь от брови:
– Когда ты не вопишь, подобно охотящейся сирене, ты очень недурственно мыслишь.
Меня окатило мурашками. Эгида мог увеличиваться в размерах и преодолевать большие расстояния, раз слетал в Рим и вернулся оттуда в кратчайшие сроки, передав весть о войне.
Мы полетим на дятле.
– Ай да шельма! Ай да варвар! Ну вы и психи законченные! – Я постучал по виску, взрываясь хохотом: – Как вам в головы это пришло?
Ливий смущённо заправил волосы за уши и повернулся к Плинию:
– Как ты и просил, плачу авансом. Моя матушка называла меня сокровищем. И тогда, в последний день её жизни, она дала мне номен Дион. Она сказала, чтобы я помнил, кто я есть, когда придёт время запутать богов. – Ливий поморщил нос с улыбкой. – Я – Ливий Туций Дион, сын чародейки Кирки Туций и вакханта Антония Туция Квинта. – Он вдруг опустился на одно колено и преклонил голову. – Я вёл себя неподобающе, потому что оказался разбит и растерян. Но я вижу, что ты неоднократно спасал нас с Луцианом – даже если из собственных побуждений, – ты не причинял нам зла. Ты любил Кирку, пусть и навязанной любовью, но провёл с ней дюжину счастливых календ.
Я заметил, как заострился белоснежный лик Плиния.
– Ты можешь отрицать, – продолжил Ливий. – И легко, щелчком пальцев свернуть нам шеи. Но пока ты представляешься именем, которым окрестила тебя чародейка, ты, придающий именам большое значение, я не поверю в то, что твоя ненависть абсолютна. – Он осмелел и завершил: – Враг моего врага – мой друг. Давай отомстим за Атилию.
«Платок!» – вспомнил я и также встал на колени:
– Мы просим твоего покровительства, – я поднял взгляд, не в силах сфокусироваться на божественном лике, – Пик, лесное божество пророчеств.
Плиний выпрямился в абсолютной тишине. Из его глаз лились тихие небесные водопады, в которых купались дятлы. Вложив пальцы в рот, он выпустил весь воздух в свист. На горизонте под звёздами возник силуэт Эгиды.
– Я сделал достаточно для вас, – пояснил он. – Последняя услуга – эскорт в Рим. Раз уж я привёл вас в Карфаген, мне же вас, наглецов, и возвращать. Как сойдём – я вам не союзник.
Взметая уличную пыль широкими крыльями, в центре пристани опустился дятел. Я побежал искать слугу, чтобы погрузить часть оружия на Эгиду, но наткнулся на Ганнибала с Астарбел. Они пришли собственнолично убедиться, всего ли нам хватает.
– Однажды мой флот будет столь же быстроходен, как гигантский дятел, – рассмеялся Ганнибал, услышав мою сбивчивую версию сложившихся обстоятельств. – Не думайте, что это всё. Наша благодарность неисчерпаема, Луциан Корнелий Сильва. Мы не забудем тебе и твоему другу Ливию того, как вы самоотверженно боролись за счастье нашей тайной семьи и Карфагена.
Астарбел любовалась им, пока он вещал. После его речи она развела волосы на затылке и расстегнула цепочку. Раскрыла мою ладонь и вложила амулет, инкрустированный камнями. Такая же десница Танит, как та, что украл Ливий по прибытии в карфагенский порт, только дорогая.
– Прими. Он магический – только Ливию не говори. – Астарбел подмигнула, отгородившись ладонью. – Амулет передавался по женской линии и уберегал от тёмных чар много поколений моих предшественниц.
– Да ты что, Астарбел, я не смогу принять столь ценный дар, ведь я – не женщина и уж тем более не твоя дочь, – возразил я. – Ладно, серьёзно, оставь для Талилы.
– Это её дар тебе, Луциан. – Астарбел накрыла мои пальцы, сжав их, и целомудренно поцеловала в щёку. – Обещай, что вы с Ливием выживете.
У меня шевельнулось нутро. Я с усмешкой отсалютовал, уходя:
– Ну, если пошлёте в Рим армию карфагенских головорезов, выживем. Так, конечно, вернее. – Обернувшись, я пожал плечами. – Но вы всё равно посылайте. Хоть бы и кораблями. Прибудете собирать наши кости. Кто-то же должен, – добавил с горечью в улыбке, – понести тело Луциана Корнелия Сильвы на щите, чтобы идущие на смерть поприветствовали его.
– Ты врываешься ко мне ночью, – разжёвывая слова, молвил Плиний, – избавляешься от стражников сонным порошком, связываешь меня заклинанием и подвешиваешь, как скотину, истекать кровью. Да ты превзошла саму себя!
Кирка, одетая в серый плащ, покрывающий голову, завершила приготовления и взболтала склянку с жидким содержимым сапфирового оттенка. Она медленно поднялась от устья потока крови, который, словно речка, брал начало из раны в боку Плиния.
Связанный по рукам, Плиний был подвешен за щиколотку на высоком дереве. Магические цепи опутывали крону и ствол дерева, фиксируя обнажённого по пояс Плиния, который ещё недавно спал в своей постели с Канентой и совершенно не подозревал, что его утянут злые чары.
– Отчаяние придаёт женщине ясность ума и сосредоточие, – отозвалась она, удовлетворившись, что цепи не исчезнут ещё некоторое время, а рана от ритуального клинка достаточно глубока, чтобы кровоточить. Кирка продумала план до мелочей. – Каюсь в том, что первым делом не лишила тебя языка, теперь вынуждена расплачиваться и слушать твои попытки отговорить меня от мести.
Живот Плиния судорожно содрогался от раны и смеха.
– Ты жалкая, я убеждён.
– Это всё, что имеешь мне сказать?
– Горе тебе, Кирка, – протянул Плиний, – где твоя хвалёная смышлёность? Только что кичилась, как отрезала бы мне язык, а сама провоцируешь на речи.
От порывистого ветра, что покачнул его тело, скрипнули ветви и зазвенели цепи. Плиний передёрнул плечами, а Кирка, выгнув бровь, наклонила сосуд над кровью, пропитавшей выцветшую траву:
– Видишь ли… до того, как я отравлю твою кровь мощным зельем, желаю услышать от тебя чистосердечное раскаяние в содеянном.
– И что же это за отрава? – перебил её Плиний. – Что может ранить сердце отца больше, чем проклятие собственной дочери?
Кирка вспомнила колыбель, украшенную розами, и истощённую Каненту, распростёртую на шёлке постели, словно выпавший из гнезда недоношенный птенец. Кирка подавила воспоминание и наклонила склянку ближе, отступая на шаг.
– Уж не тебе мне об этом говорить, – вымолвила она.
– Послушай, мстительная стерва, – его тон звучал угрожающе, вынуждая Кирку убедиться, что цепи надёжно сдерживают магию неопытного в силу лет божества, – с моей смертью ничего не кончится. Если хоть волос упадёт с головы моей дочери или супруги, я вернусь к тебе духом и устрою из твоей жизни такое страдание, что сам Тартар померкнет рядом. – Висеть вниз головой и долго истекать кровью Плиний не мог, посему перешёл в наступление: – Если у тебя появится дитя, я прокляну его и его сыновей, и его внуков, и его…
– Остановись. – Лицо Кирки выражало крайнюю озадаченность. Она заговорила медленно: – Почему ты сказал «если»?..
– Трудно представить большего болвана, чем я, что купится на твои чары и возляжет с тобой, – парировал Плиний, и ветер снёс последние слова: – Старая ты овца!
Кирка выпрямилась, и склянка с ядом – вместе с ней. Кирка свела брови, что жалобно опустились, как у человека, потерпевшего крайнюю степень неудачи. Уста изогнулись.
– Целью твоего фарса было выслушать от меня оскорбление, что ли? – Плиний хмыкнул и зашёлся в кашле. – Извращенка.
– Ты… не слыхал, что я родила, да? – блёклым голосом спросила Кирка, пусть и заранее знала ответ.
– Нет. Поздравляю от всего моего сердца, которое ты вечно норовишь то заставить биться с нужным ритмом, то остановить, – всё ещё гневаясь, ответил Плиний.
– Девочку, – солгала Кирка, внимательно прищурившись на Плиния.
– В таком случае молюсь богам, чтобы из неё не выросла такая же сука, как её мать.
Кирка рассмеялась, но с примесью горечи. Она недавно похоронила Аннию, которую унесла хворь и удар, нанесённый провидением Эгерии об их с Киркой сыновьях.
«Прожив два десятка лет, оба прóклятых жреца погибнут страшной смертью. Им будет столько же, сколько Плинию сейчас. А это почти пятьдесят».
Кирка поджала губы и поглядела на Плиния исподлобья. Прошёл год с их расставания, а он по-прежнему бередил тёмные начала её души. Она знала, что привороты сводят людей с ума, но Плиний не был человеком, и всё же без последствий для души заклятье не миновало бы его.
Поэтому Кирка готовилась к воздаянию. Она знала, что оскорблённый муж захочет нанести сокрушительный удар, когда попрали его честь и разрушили семью. Но то ли она ошибалась в божественных братьях, то ли месть его заключалась в равнодушии, то ли во всепрощении. Ей стало мерзко от самой себя.
Кирка сглотнула ком и отвела взгляд. Она произнесла:
– Мне предрекли, что наши с подругой сыновья прокляты по вине оскорблённого бога. Я подумала на тебя.
Плиний, потерявший много крови, едва держал веки открытыми и шевелил губами.
– Что ж это получается, – усмехнулся он еле-еле, – ты веришь проходимцам… а мне нет?
Последние слова он произнёс с толикой нежности, и Кирка вскинула голову, борясь с неутолимым желанием заключить с ним союз. Она не знала, кто и что стоит за тем, что обрекло детей на столь жуткий исход, но по опыту и гаданиям видела ясно: ей понадобились бы могущественные друзья.
И сильное плечо, на которое она могла бы опереться, когда её дух попытаются сломить.
– Верю, – прошептала она. – Не засыпай. Я тебя сейчас освобожу.
Но плану не суждено было сбыться. Трое стражников, седлая гнедых коней, под предводительством Сильвана – одного из тех, кто сопровождал царевича в Авентинскую рощу, – вырвались из лесной чащобы и окружили преступницу светом факелов.
– Взять её! – скомандовал Сильван.
Кирка не успела опомниться, как ещё одни спутники Плиния – Эларос и Фаэрин – выпрыгнули из сёдел и схватили её за руки.
– Нет! – вскрикнула Кирка, но поздно: сосуд с ядом выпал и смешался с кровью Плиния. – Что вы натворили?!
Сильван бросился к Плинию, лишённому чувств, но силовое поле отбросило его. Кровь окрасилась в синий и загорелась пламенем. Стражники вмиг позабыли о похитительнице и начали тушить магический пожар всеми способами, а Кирка упала в траву и с горечью наблюдала, как то, что было ей дорого, в очередной раз ломалось в её дрянных руках.
Ломалось в агонии, со страшными воплями, со звонким хрустом костей и звуком рвущейся кожи. Со слезами, страхом – безвозвратно.
То, что было ей дорого, обращалось птицей.
Кирка прочитала заклинание над символом, сложенным из веточек лавра, оливы и орешника. В центре алели гранаты, смоквы и вино – подношение божеству, к которому она взывала. Под сетью звёзд, в мглистом тумане, босиком Кирка блистала в ведьминской запретной красе.
Прошептав последние слова, она назвала имя бога и вооружилась волшебной палочкой. На непредвиденный случай – расстались они не при лучших обстоятельствах.
Ночной воздух загустел, и ветер приостановил ход. Живность смолкла в ожидании своего царя.
– Ты могла бы послать слугу или ястреба с письмом. – Одна из веточек хрустнула под чужой ногой. – Или тебя волнуют мальчики по вызову, Кирка Туций?
Плиний явился в истинной форме: птичья накидка, алая по краям, с белыми акцентам, вонзалась перьями в кожу шеи, щёк и на висках; бога будто бы прервали на середине трансформации в дятла. Под длинными рукавами плаща, подбитого внутри светлым пухом, виднелись руки, исписанные руноставами.
– Я ожидала увидеть птичку, – отозвалась она и облизнула сухие губы, растянув их в улыбке.
Кирка становилась краше год от года – Плиний не мог не отметить, что роды сына и размеренная жизнь римской патрицианки облагородили её формы, закруглив их в тех местах, где положено.
– Прекрасный вечер. В то же время, в том же месте. – Он окинул взором поляну: дурманный аромат цветущих деревьев навевал неоднозначные мысли. – К слову, ты подобрала приворотные таблички здесь, неподалёку? Могла бы начертить другое имя с обратной стороны. Ради экономии. – Плиний склонил голову, и небесный взор его загустел. – Как тебе совести хватает являться ко мне и испытывать моё терпение? Оно не безгранично, знаешь ли. Или ты благополучно забыла подробности нашей последней встречи?
– Я помню. – Кирка улыбнулась с наморщенным носом. Она дышала теми же цветами, что и он. От его возмужавшего человеческого облика от сердца отлегло, и ему стало легко биться. Неровно. – Как вижу, не сработало – передо мной муж в самом расцвете сил.
– У меня свои секреты. Так чем обязан?
Кирка подошла к самой черте пентаграммы и ответила:
– Я нашла нить, ведущую не только к проклятию Ливия и Луциана, но и к леденящему кровь подспорью. Это заговор.
– Тебе понадобилось одиннадцать лет, – поаплодировал Плиний, а после склонился шутливо, – и моя красота на алтаре. Ты делаешь успехи. Я же за это время не научился вить гнёзда, мне претит.
– Жаждешь от меня извинений? – Кирка усмехнулась краешком губ.
Плиний шагнул к черте, раздавив сапогом виноградину. Кирка не шелохнулась – их разделял защитный круг из прутьев орешника, она не боялась нападения. Лишь отметила, что Плиний хорошел с годами, обретая мужество, остроту и северную суровость в чертах бледного лица. Золотой проблеск щетины радовал взор. По гладкому лицу Антония она скользила, а Плиний цеплял, как и положено расписному самцу птицы.
– Непременно. Ты дважды сломала мне жизнь, – просто ответил он, перебрав двумя пальцами, скованными перстами.
– Ты бываешь прямолинейным? Какая редкость.
– Потому что ты меня утомила, Кирка. – Плиний закатил глаза, театрально свесив руки. – Ты совершенно не понимаешь отказов, а я не люблю настырных женщин.
– А кого любишь? Тихоню Каненту?
– Стыдись даже произносить её имя. То, что ты сделала с нашей дочерью, повергло Каненту в отчаяние. Мне пришлось отдать Атилию на служение Весте, и больше я её не видел, ибо ты, порождение Тартара, наслала на неё проклятие, которое распространяется на всех, даже на родного отца. Я отрёкся от Атилии и расстался с Канентой, ушёл в лес, обзавёлся легионом сатиров, но и тут ты не оставишь меня в покое. – Плиний опасно сблизился с Киркой, и она вскинула прямой нос, нахмурив чёрные брови. – Я люблю Каненту. Люблю Атилию. А тебя ненавижу.
– Мне нет оправдания, это так, – согласилась Кирка. Она тяжелее задышала и отбросила с плеча вьющуюся прядь. – Я не прошу прощения, потому как это обесценит мой грех, опустит на уровень шалости на почве страсти – а я совершила проступок и понесу наказание после смерти.
Они помолчали, изучая друг друга по обе стороны грани магического символа. И Кирка, и Плиний – потомки богов, они были равны, а их умы, как амбиции и страсти, безграничны.
– Знаешь, приворот не срабатывает на людей, чьё сердце переполнено безграничной любовью, – промолвила Кирка с улыбкой змеи. – Так ли ты был честен с Канентой?
– А Антоний Туций Квинт знает, что его благоверная сбегает в рощу, чтобы вызвать бывшего любовника? – Он принял условия её игры и теперь вымерял шагами магическую границу – ночная синь концентрировалась вокруг чёрно-бело-красного силуэта. – Не пытайся туманить мой разум, Кирка. На меня не действуют штучки отвергнутой ведьмы.
– Тогда зачем ты притворяешься, что тебя сдерживает магический круг? – спросила она, внезапно охрипнув. – Один из секретов Пика?
– Отнюдь. – Он перешагнул настил из веток и потеснил Кирку, но она не двинулась с места. – Это один из секретов Плиния.
– Птицы, что жаждет быть пойманной? – спросила Кирка, бесстрашно сократив расстояние – она прижалась к Плинию всем телом и сладострастно улыбнулась, когда ощутила твёрдость его намерений. Кирка потянулась к его губам и шепнула в них: – Я ещё думаю о тебе.
Она выкинула волшебную палочку и дерзко прижалась своими губами к его. Плиний отдался порыву на миг, жмурясь, как от солнца, но в конце концов разорвал поцелуй и выплюнул:
– Ты мне отвратительна.
– Я знаю.
В бурном порыве Плиний подхватил Кирку под бёдра и прибил спиной к ближайшему дереву. Причёска Кирки рассыпалась: волосы, одежды и тело в его руках превращались в искушённых змей, словно у Горгоны, и сама Кирка источала экстатический яд, которым напивался Плиний. Он не мог противиться чарам, которыми владела Кирка, и ему в глубине души совершенно этого не хотелось.
Он бился в неё, как волны Тирренского моря – в борта «Царицы Дидоны». Омывал, лаская, но лишь на миг, чтобы обрушиться следующим валом, выше и больше предыдущего. Так же сильно, как Плиний ненавидел Кирку, он брал её и отдавался взамен.
Выдохшись, они смотрели на звёзды. Кирка лежала в разворошенном, как гнездо после нападения хищника, магическом символе, неспособном сдержать божество уровня Пика. Плиний укрывал её крылом, ни о чём не думая. Он ел виноград, подбрасывая ягоды и ловя их ртом.
– Это будет нашим секретом, – сказала Кирка, облизнувшись, точно кошка, вспомнившая утреннюю крынку со сметаной. – Секрет Кирки и Плиния.
– Птицы и змеи, что жаждали поймать друг друга. – Плиний хмыкнул. – Поэтично. Надо записать, иначе забуду.
– Высеки на моём могильном камне, – улыбнулась Кирка.
– К тому времени наверняка запамятую.
– Оно скоро наступит. Я потому и пришла к тебе, Пик, бог пророчеств.
Кисть винограда зависла над раскрытыми губами. Плиний медленно повернул голову на Кирку, вздёрнув брови. Он спросил с расстановкой, будто проверял её:
– Откуда ты знаешь, что умрёшь? Пророчество?
Она кивнула и укуталась в перья. Глядя перед собой, словно полевые цветы выстраивались в строки, прочла:
– «За то, что ты вмешалась в проклятие сына и названого сына своего, Кирка Туций, будешь ты убита силами леса – три раза прокричит Каладрий, и ты отправишься в Орк».
– Больше похоже на угрозу, нежели на предсказание. – Плиний отложил виноград, вытер ладони о перья и взял Кирку за руки. Они сели друг к другу лицом и прикрыли очи. – Посмотрим… О-о-о, нет-нет! – Плиний отдёрнул руки, словно обжёгся. Тяжело дыша, обвёл её лицо в воздухе: – Ты перешла дорогу влиятельному существу, ведьмочка. Пророчество правдивое, ты действительно скоро умрёшь. И во что же ты ввязалась?..
Кирка потёрла кончиками пальцев шею, глядя на то, как покачиваются на ветру бутоны первоцветов. Она поморщила нос в улыбке:
– Я думала, сработает.
Плиний склонил голову в любопытстве.
– Видишь ли, пташка, у змей свои секреты. – Кирка повела плечом и, подавив улыбку, поникла. Она промолчала и, собравшись с силами, поведала: – Ливий, мой сын, и Луциан, сын моей покойной подруги, которого я вскармливала, не упоминались в пророчестве поимённо. В нём лишь звучали статусы: «вакхант» и «Царь священнодействий».
– И ты решила… – Плиний перекрестил пальцы.
– Да, я договорилась с Антонием и Луцием – отцом Луциана, – чтобы они били челом и молили царя Нуму поменять их жреческие должности. Тогда Ливий унаследует сан верховного, а Луциан – жреца Бахуса… – Её очи остановились напротив, сузились. – Чему ты смеёшься?
– Пророчества дальновидны, глупая Кирка, – ответил Плиний, стерев слезу. – Они предвидят всякий твой шаг. К тому же, поменяв юнцов местами, от проклятия ты их не избавишь.
Тут уже захохотала Кирка:
– Это и не входило в мои планы! – Она забралась пальцами в рыжие волосы Плиния, где они переходили в перья, и села к нему на колени. Она приблизилась и сказала: – Одна фокейская прорицательница – кажется, её звали Клелия – предрекла, что мой сын должен украсть анкил. Тогда запустится череда событий, что приведёт к финалу: тот, кто проклял сыновей, расплатится.
– Украсть Священный щит Марса? – Его руки скользнули по взмокшей спине Кирки. – Хочешь, чтобы у Ливия открылся доступ к реликвиям?
Кирка перебирала тёплый пух, чувствуя себя умиротворённо.
– Я сделала всё, что смогла. Пусть тот, кто может, сделает лучше.
– Едва ли кто, кроме тебя, осмелится бросать вызов богам, способным на столь мощные проклятия. – Плиний не скрыл, что заинтересовался сущностью, столь усердно расчищавшей дорожку Луциана и Ливия от препятствий. Кто-то хотел, чтобы игра велась по его правилам. – Что ж, ты получила по заслугам.
– Я не в том положении, чтобы спорить, милая пташка. – Кирка поцеловала Плиния и, отстранившись, заговорила, часто дыша от волнения: – Я дурно обошлась с тобой, но я пришла молить тебя о помощи, ибо нахожусь в бедственном положении. У меня нет друзей, кроме тебя. Прошу, заклинаю, если встретишь моих мальчиков, помоги им. Они дурные, как и все юноши, но им предстоит тяжёлый путь. Только тебе я могу доверять.
Кирка захотела ещё что-то сказать, но испугалась, что звёзды подслушают и передадут богам. Она прижалась губами к уху Плиния, вдохнув его древесно-сладкий аромат, и прошептала несколько слов. Лик Плиния принял неоднозначное выражение.
– Наглее тебя, Кирка Туций, я не встречал никого, – пропел он, поглаживая её по щеке. Вдруг нежные пальцы превратились в цепкие птичьи когти и сдавили её челюсть, перекрывая рот. Кирка стойко терпела боль. – Думаешь, раз я возлёг с тобой по собственной прихоти, то с тех самых пор я – слуга твоих ублюдков?
Она молчала, прерывисто дыша и глядя в глаза. Плиний резко разжал пальцы и поискал в чертах лица Кирки что-то, что пожелал бы забыть – все эти родинки, ямочки около краешков губ и морщинки вокруг глаз… В конце концов, молча взмахнув крыльями, он исчез в бледной вышине.
Через несколько лун пробил час Кирки: Плиний обратился Эгидой и встретил её в роще гуляющую с сыном. Она сказала: «Ненавижу дятлов». Бросила в него камень.
И на этом история Плиния и Кирки, птицы и змеи, подошла к концу.
Воздушные потоки трепали волосы и будоражили сердце. Скорость и манёвренность Эгиды троекратно превышали те же показатели раненого стрикса. К середине пути я осмелел, пригибался не так низко к чёрной спине, держался не обеими, а одной рукой. Дрожь в бёдрах, которыми я обхватывал туловище пернатого, уступила уверенности. Меня посадили ближе к крестцу, Ливий сидел между пёстрых крыльев, меченных белыми пятнами, а Плиний, положив голову на сцепленные ладони, возлежал на алом темени – он закинул ногу на ногу и покачивал ступнёй, без устали отвечая на вопросы Ливия.
Тот не затыкался всю дорогу: он дорвался до теневой стороны матушкиной жизни и решил не слезать с Плиния, пока тот не поведает всё до конца. Как вакхант, я, разумеется, заметил, что некие откровенные детали он всё-таки скрывал. Полагал, что в истории о последней встрече фразочки рассказчика вроде «она меня поцеловала, но я её отверг» на самом деле означали ровным счётом противоположное.
«А ещё очевидно, что между варваром с Киркой было что-то большее, раз он так юлит», – подумал я и мысленно похвалил себя за сообразительность.
Наивный Ливий, похоже, не постиг подтекстов и поверил в неординарную дружбу между авзонским государем и странствующей чародейкой. Знай себе спрашивал об отвлечённых вещах, уподобляясь римским сплетницам. Ливий так жаждал погрузиться во внутренний мир матери, которая защищала нас даже после смерти, что меня это тронуло. Я поэтому молчал, чтобы не сказать глупость.
Кирка… Она стояла за подтасовкой жреческих санов, но я совершенно не держал на неё зла. Когда Плиний упомянул Клелию, мы с Ливием переглянулись. Ливий состроил важное лицо, мол, «я же говорил, Луциан, что стрикса убивать нельзя, раз фокейская пророчица предупредила нас, даже матушка к ней прислушалась». Я пыхтел, не найдясь с ответом.
В сказаниях Плиния Кирка оживала, и я ощущал, как она, заботливая, заменившая мне мать, укрывала нас с Ливием эгидой, защищая от зла. Её действия были спорны, нрав – авторитарен, но она всегда желала нам добра. Я любил её и тосковал по её строгим очам и безграничной заботе.
Эгида совершил взмах крыльями, приподняв нас, и слегка накренился. Слившись с южными потоками Австра, он скользил в хлопке облаков. Он отлично ориентировался в единообразных видах: белизна резала мне глаз. Внезапно я разглядел блеск молнии и зарево.
– Юпитер гневается, – заметил я, поглядывая на фиолетовые всполохи.
Услышав это, богобоязненный Ливий принялся молиться. Предельно спокойный Плиний лишь махнул рукой:
– Глупцы, вы ещё не поняли? Лишь перешагнёте померий, страшитесь не Молниеносного и иных богов, а того, кто стоит за заговором. Того, кто проклял вас, – он воздел руку, чтобы мы видели, и принялся загибать пальцы, перечисляя: – убил Кирку Туций, завербовал Плотия и подговорил его на детоубийство. Того, кто предрекает будущее и занимает в Риме высокую должность.
Я заметил, как Ливий при этих словах коснулся сумы, в которой вёз свитки. Мне предстояло впустить в тело бога, как и ему при использовании маски Вызванного Солнца.
«Представляю, что процесс не из приятных», – поморщился я.
Внезапно Ливий всех огорошил:
– У меня есть предположение, кто за всем стоит.
Я вперил взгляд в пурпурную спину – и по затылку Ливия мог считать его сосредоточенность. Небось опять хмурился и строил из себя умника. Плииний, лицо которого было открыто нам обоим, закатил глаза и сказал:
– Тщеславный потомок сумасбродки-матери, я же буквально намекнул тебе. Ну же, порази нас, Ливий.
Ливий исступлённо замолчал, будто передумал рубить сплеча. Но спустя минуту раздумий всё-таки решился:
– Не уверен, что козни строил один человек, но могу предположить, что прорицатель занимает в мятеже не последнюю роль, если не главенствующую. Я знаком со множеством авгуров и гаруспиков – все они нередко переходят черту между состоянием передатчика божественной воли и простого манипулятора, которому выгодно направить доверчивую высокопоставленную фигуру по нужному курсу.
– Иными словами… – открыто подстрекал Плиний.
– Я обвиняю нимфу Эгерию, благоверную великого царя Нумы Помпилия.
Слова повисли в воздухе. Ливий замолчал, а вот я ни с того ни с сего поддержал его мысль:
– Прошлое Эгерии окутано мраком, между прочим. Я слышал от отца, что она встретила царя, убитого горем после потери первой супруги, и обучила его наукам. «О, вы посмотрите, – нахохлился я, изображая важную персону, – я нимфа-предсказательница и могу предвидеть, что этот страдающий муж станет влиятельной персоной. Подойду-ка к нему и поведаю о божественных откровениях».
Ливий глянул на меня через плечо. Мне померещилась благодарность в его очах. С поддержкой он заговорил увереннее:
– Да… Да, матушка рассказывала, что именно Эгерия пришла к ней и Аннии, чтобы предречь наши проклятия. Плиний, поверь, – обратился Ливий уже к нему, – у меня нехорошее предчувствие по поводу царицы.
– Эгерия окаменела вместе с остальными? – поинтересовался тот.
– По чести говоря… да. – Я вспомнил, как Эгерия обнимала супруга, жмурясь от незримой угрозы. – Но это ничего не значит, да?
– Это значит, что она могла выступить против бога Времени, – предположил Ливий. – С какой целью – открытый вопрос.
Плиний переводил взор с меня на Ливия. Он выглядел очень довольным, и я прикинул, что он и впрямь заботился о нас: вопреки ужасным поступкам Кирки, он пусть и потешался над нами, но всю дорогу покровительствовал и спасал. Подсказал точное местонахождение рукописей Нумы, отправил войско на охрану Рима, снарядил божественным копьём, вытащил меня из преисподней, помог пересечь море, спас Ливия от окаменения… И вот мы летим на Эгиде – «на щите», – и в том вновь заслуга Плиния Иллариона Клавдия. Пика.
Пик – дух леса. Лес может навредить: трясина, отравленный гриб, голодный зверь, что угодно. Но если он расположен к вошедшему – счастливый гость найдёт приют среди пушистых ветвей, изобильных ягодных полян, неповоротливой дичи и доверчивой рыбы. Нам с Ливием повезло, что, как бы ни стремился Плиний отвергнуть Кирку и насолить нам, он выручал нас.
«Бьюсь об заклад, Пик всё-таки испытывал к ней чувства. Иначе стал бы он возиться с детьми той, кого презирал?»
– Эгерия совершенно беззащитна, – равнодушно произнёс Плиний с зевком, – можете сразу направиться к ней и завершить её длинный век одним ударом копья.
– Обхохочешься, шут, – насупился я. – К тому же у нас много других забот. Кстати о птичках, – я бросил взгляд на вздохнувшего Плиния, – извиняюсь, не о тебе, – потыкал в плечо задумавшегося Ливия, – шельма, у тебя есть стратегия, как нам одолеть врага?
Тот думал недолго:
– Восстание – дело рук Плотия. До сих пор не могу поверить, что им помыкали, как безвольным созданием, – процедил он. – Помнишь, как он оживлял лианы с помощью зелья?
– Они быстро выдохлись, – заметил я.
– Да, но мы на них странно реагировали…
– Это потому, детки, что они с кровью того, кто вас проклял, – вмешался Плиний. Он приоткрыл один глаз и потянулся. – Как вы думаете, чем дышал труп лекаря? Как по нему циркулировала кровь?
– Он под магическим воздействием! – догадался я.
– Он пад магифефким вофдейстфием, – передразнил Плиний и поднялся, идеально балансируя на птичьем загривке. – Дайте конкретики, дуроломы.
– Эгерия поила его зельями на основе собственной крови, лишающими воли. – Ливий потёр подбородок. – Но как он дышал? Как походил на обычного человека?
– Правильный ход мыслей, зазнайка. – Плиний щёлкнул пальцами. – А теперь думайте головой: Эгерия – нимфа вод из Ариции, местечка, славящегося целебными ключами. Плотий, быть может, когда-то и был добрым лекарем, но, вот незадача, умер. А тут ему на помощь подоспела благостная царица с оживляющим зельем – и – бам! – пешка в кармане.
Я взглянул на спину Ливия. Плотий был хорошим человеком, и мне хотелось, чтобы мы оба запомнили его добрым врачевателем, а не детоубийцей.
Ливий расправил плечи, и я смолчал.
– Если предположить, что Эгерия поддерживала в нём жизнь искусственно, – продолжил Ливий, – то и армию ходячих трупов нужно бесконечно подпитывать.
– Зелья сварены на основе целительной воды, которую заколдовала Эгерия, – Плиний наставил на нас персты. – Выводы?
Ливий думал-думал и едва не подскочил, воодушевлённый. Я усадил его на место. Он посмотрел на меня, затем на Плиния и с хищной улыбочкой, свойственной змеям и Туциям, сказал:
– У меня есть план.
Эгида устремил клюв книзу, растопырил перья в крыльях, и мы пошли на снижение.
По крылу Эгиды, опущенному на землю, сошёл Ливий и прикрыл рот трясущейся ладонью. Он поравнялся со мной: я застыл под обагрённой заревом аркой, не решаясь войти в город. Смотрел на золотых львов, обнаживших клыки в рыке, что сидели у подножия ярусных колонн. Входили со стороны Бычьего форума, через арку Януса, которую мы отворили, чтобы наблюдать кошмар. Врата были закрыты впервые со времён Ромула.
Потому что началась война.
– Ливий, плакать будем потом, вдали от глаз, – повторил я его урок, который он дал мне на вилле Ганнона. – Ты – полноправный регент и управляешь операцией, так что давай, – я ткнул его промеж бровей, – открывай светлый ум.
Ливий кивнул и сделал серию шумных вдохов и выдохов. Он повернулся к невозмутимому Плинию, стоявшему на спине Эгиды, припав плечом к шее, как к мачте либурны.
– Сколько времени тебе понадобится? – спросил у него Ливий.
– Путь близкий, но для претворения твоего плана в жизнь потребуется минимум половина часа, – ответил Плиний. – Я придумал, как сократить несколько заходов до одного, но на небольшой крюк понадобится ещё минут десять-пятнадцать.
– Протянем? – спросил меня Ливий.
Я попытался улыбнуться, но вышел оскал львиных скульптур:
– Где наша не пропадала!
– Всё при тебе?
Я провёл пальцем по наконечнику копья, проверяя остроту, ремни анкила и содержимое сумы: склянки с ядовитыми благовониями и целебные водоросли. Ливий тоже убедился, что всё на месте, и дал знак Плинию:
– Мы идём. И… – добавил я, встав вполоборота, – спасибо за помощь. Ты не должен был, покуда моя матушка…
– Не должен и не буду, – прервал, закатив глаза, Плиний. – Вас спасёт Эгида. Постарайтесь не погибнуть нелепо. А то вам дадут обидную посмертную кличку! – Он оседлал дятла и отсалютовал: – Счастливо оставаться!
Из-под брюха взлетающего Эгиды разлетались пыль и песчинки, от которых я закрылся руками. Когда пёстрое тело растворилось в оранжевых облаках, повернулся к Ливию:
– Пойдём окольными путями, но ты веди, а то я заблужусь.
– Ты не помнишь, где Регия? – Ливий вошёл под арку. – Тоже мне, кандидат в цари священнодействий.
– Пошёл ты.