– Вы хотите сказать, господа охотники, – прогундосил Абидаастар, подпиравший колонну на привычном месте, – это, с позволения сказать, кровавое месиво – и есть стрикс, что погубил двух детей богатых семей?

В зале для встреч, где мы впервые познакомились с сенаторами, а я изображал весеннюю кошку, собрались все члены совета за исключением Бодоштарта. В красном порфире стен отражался скованный кандалами Плотий. Раздутое от побоев лицо с кровоподтёками, склонённая в ложном почтении голова, изорванная чёрная мантия, в прорехах которой белела кожа – всё в нём свидетельствовало о том, что ночь, проведённая в пыточной камере наедине с Плинием, запомнится ему надолго.

– И что этот северный господин забыл на месте Бодоштарта?.. – следом вопросил Ханон, поглядывая на Плиния.

Тот покачивался на бархатном стуле окаменевшего сенатора, закинув ноги на стол. Он прищурил голубые глаза и парировал:

– Насколько мне известно, – он вставил обращение к Ханону на финикийском, отчего сенатор изумлённо похлопал глазами, – господин работорговец временно утратил способность сгибать колени и сидеть.

– О нём мы переживаем в последнюю очередь, – отрезала Астарбел, занявшая почётное место рядом с Ганнибалом. Они держались особняком друг от друга, но я заметил, что они расслабленны и спокойны от того, что угроза жизни малышки Талилы миновала. – Целители ищут способ его разморозить. А вы, господин…

– Плиний Илларион Клавдий, – с готовностью представился тот. – Пират и актёр. Наслышаны ли обо мне в Карфагене?

– По чести говоря, нет. – Абидаастар покачал головой.

– Ну, – усмехнулся он, – вестимо, теперь будете. Смотрите, какой грим я нанёс господину лекарю, разве не загляденье? Настоящее искусство.

Я никак не мог протереть глаза и проснуться окончательно. Плотий, якобы пропавший без вести и якобы загрызенный волками в лесах, сидел перед нами на коленях, весь в крови и с кривой улыбкой на устах. Ливий ходил из стороны в сторону, не в силах спокойно стоять.

– Я не пойму, – роптал он, – есть ли хоть один человек из моего прошлого, у которого нет дурацкого двойного дна и белых пятен в биографии?

Ливий растрепал волосы, зарычав от раздражения. Я поднял руку:

– Я, например, прямолинеен, как храмовый шпиль.

– Ты из настоящего, Луциан, – поправил Ливий.

– А ты, случаем, не тот ли скупщик имён, который помогал охотникам в пути? – спросил Ганнибал у Плиния.

– Он самый. – Плиний осклабился и подмигнул нам. Я ответил гримасой. – Я спасал от смерти то одного, то второго. Здоровяка достал прямиком из пасти Орка.

– Кто же ты? – следом спросил Ганнибал.

– Ответ зависит от того, кто спрашивает.

Я прервал светские беседы, выйдя вперёд и остановившись против лекаря. У меня раскалывалась голова от похмелья и бесчисленного множества тайн. Потерев лоб, спросил:

– Плотий, что всё это значит? Ради чего?

Врачеватель посмотрел на меня – в его глазах не осталось места для теплоты, с которой он рассказывал нам, мальчишкам, истории и учил, как жить во взрослом мире. Дисгармоничный, невозмутимый и холодный, словно давным-давно обращённый в камень взором Медузы Горгоны – вот каким виделся мне друг семьи Туциев.

Вот какой на самом деле монстр скрывался под призрачной маской добра.

– Плотий, – Плиний протирал кинжал, которым пытал лекаря, – если к тебе обращаются, положено отвечать.

Я смотрел на Плотия, но он демонстративно молчал, победно улыбаясь. Картина казалась неестественной и до безобразия неправильной. На Ливии и вовсе не было лица: его можно было понять – столько лет жить с волком в овечьей шкуре. И что у Плотия было на уме? Какие цели он преследовал?

В двери постучались. Астарбел сделала поспешный знак страже, и они открыли вход. В зал влетел суматошный, как пташка, низкорослый муж с блестящей лысиной. Он нёс в руках свиток, обмотанный шнурком. С первых шагов муж суетливо поклонился и попросил прощения, что отвлекает.

– Удалось что-то найти, Мелькар? – вопросила Астарбел.

– Госпожа, наши писчие перенесли на папирус том из сочинений царя Нумы Помпилия, который подписан как «Трактат о времени». Вот здесь… – Мелькар дрожащими руками развернул свиток-волумен, исписанный колонками, едва не уронил и, рассыпаясь в извинениях, зачитал: – «О таинстве времени и служении Аиону».

Ливий подошёл к Мелькару и попросил свиток. Мелькар суетно передал папирус и, поклонившись советникам, растворился в дверном проёме.

Ливий мельком изучил содержимое, и его лик принял сосредоточенный вид. Присутствующие не шумели, ожидая реакции. Я не вынес тишины и спросил, сунув нос в писанину:

– Ну, что там?

– Проклятие. Не очень хорошо – мы не выполнили одного условия. – Ливий покусал губы, нервничая. Я попросил его прочитать свиток вслух, и он начал: – «Да будет известно, что время, кое есть Аион, бог бесконечности, не вечно в своём бессмертии. Ибо даже боги, кои правят миром, подвластны упадку, когда силы их истощаются и тень забвения накрывает их. Аион, чьё дыхание есть течение лет и чьи очи суть звёзды, не избегнет сей участи, если не найдётся вместилище для его духа. Слушайте же, о избранные, ибо рецепт есть мистерия, открытая мне, Нуме, во сне, когда явился ко мне сам Аион, облечённый в одеяние из света, тьмы и рек Времени. И молвил Аион: «Человек, избранный мной, должен стать сосудом моим, дабы я не угас в вечности. Он не будет чист душою; он будет проклят, и сердце его, полное смятений, впустит в себя свет веков моих. Да будет так»». – Ливий скрутил папирус и постучал им по плечу. – Мы прокляты, но никому из нас не являлся бог вечности.

Я засмеялся. Брови Ливия поползли вверх.

– Прыгай от радости шельма, ибо как раз-таки мне, – я ткнул большим пальцем в грудь, – Луциану Корнелию Сильве, явился раненый бог времени – змей с головою льва – и наказал идти, чтобы спасти Рим.

Ливий побледнел и тут же налился охрой – он, как мне виделось, не шибко обрадовался. С дурно скрываемым негодованием он спросил:

– И когда ты собирался мне об этом рассказать, братишка?

– Я не подумал, что это важно, – честно ответил я.

«Теперь смотрю на него, пунцового от злости, и думаю, что, может, стоило рассказать. Но я ведь не со зла!»

– «Не подумал», – процитировал Ливий и судорожно выдохнул через нос.

В беседу включился Плиний: возникнув рядом с нами, протянул:

– Почему бы Аиону не назвать тебе рецепт во сне? Какой резон гонять вас до беспредельных земель, м-м-м?

– Спроси что полегче, – фыркнул я. – Мне вообще ничего не ясно, хотя ясность внесена. Ливий, ну ты что, гневаешься на меня?

– Луциан, я не гневаюсь, – измученно ответил Ливий. – Я разочарован, что ошибся в подсчётах. – Он прочитал вопрос по моему лицу. – Неправильно определил степень нашей близости. Думал, у нас нет друг от друга секретов…

Тут начал куражиться Плиний. Он расхохотался, как безумный тёмный колдун, и ударил по коленям:

– Ливий, ты точно сын своей матери, – задыхаясь от смеха, прошептал он, – великолепное чувство юмора и никакой, никакой, никакой, – прокричал до надсады, – совести.

Плиний, жуткие глаза которого обрамляли медные пряди, более не улыбался, а болезненно скалился. Надломленный голос ещё резонировал в потолочных сводах, кубках на столе, скользил по мраморным колоннам и отзывался в памяти свидетелей. Мне не нравилось, какой уклон принял разговор, а ещё больше меня смутил вид Ливия – уязвимый, он спрятал взор, обняв себя за плечи.

– Я… я что-то совсем потерял нить разговора, – признался я. – Совесть? О чём молвит этот шут, Ливий?

Сенаторы смолкли, не тревожа наш конфликт. Плотий сгорбленной фигурой сидел в центре зала, спрятав лицо.

Все как будто что-то понимали, один я – дурак дураком.

– Скажи ему, матушкино сокровище, – Плиний расставил руки, взмахнув плащом-крыльями, – что попытался обдурить стреляного дятла и притворился немым.

Я улыбнулся – было похоже на шутку, но Ливий не улыбался в ответ и не запротестовал. Он опустил очи и промолчал.

– То есть, погоди-погоди, – качнул дланями я, – ты хочешь сказать, что ради обмана Плиния ты сымитировал душевную травму детства и не говорил даже в моём присутствии… всё это время!

– Прости, Луциан, но ты… не блещешь выдающимися актёрскими способностями. – Ливий всё-таки поднял на меня взор, и его пустой, холодный и расчётливый взгляд гнилой гадюки оттолкнул меня. – При первой стычке с Плинием я понял, что он пойдёт за нами. У него собственный интерес. Так вот, если бы ты знал о моей авантюре, нас бы выдала первая твоя промашка.

– Считаешь меня тупым? – начал распаляться я. – Ты играл с моими чувствами, чтобы утереть нос Плинию, но он оказался тебе не по зубам – только я что-то не слышал от тебя признания, когда всё пошло по одному месту! Что ж ты не сказал мне?

– А потому что ты бы отреагировал именно так, Луциан. – Ливий ткнул меня в грудь, грозно глядя в глаза. – Так, как сейчас. Я понял, что рокировка не прошла, а в немоту Плиний не поверил – я ждал от него следующего шага. Это была наша битва. Ты ни при чём. И твои вопли я и слушать не желал.

Меня передёрнуло от отвращения: я схватил Ливия за запястье, заломив руку – он даже не пискнул из вредности. Я прошипел ему на ухо, чтобы не слышали остальные:

– Какая же ты дрянота, Туций! Я же поверил тебе – сочувствовал твоим слезам, что были не искреннее бус из стеклянной пасты! – На ум пришли непрошеные воспоминания, как я искал способ помочь вернуть голос, как беспокоился и ухаживал за «травмированным». – Ты фальшивка, Ливий, поддельное золото, что блестит до первого дождя. Так же легко покупаешься и продаёшься, не лучше лупы. Впрочем, даже у продажных дев и воров есть свой кодекс чести. Даром что «честный представитель Туциев» – грёбаная выдумка.

Ливий горько усмехнулся, дёрнув рукой, и зашипел от боли: мой захват оставался крепок. Он вздохнул и хрипло возразил:

– Ты много лет не был так внимателен ко мне, как тогда, когда я якобы онемел. Стоило мне замолчать – ты начал прислушиваться к моим «речам». Ты был дружелюбен, и я не мог не наслаждаться этой иллюзией, не хотел ломать её. – Он усмехнулся. – Какая глупая ирония.

Задело, если честно. Посему послав бывшего друга крепким латинским словцом, отпихнул его и убрался подальше. В чём он был прав, так это в «иллюзорности» нашей дружбы. Ему, как и мне, возможно, хотелось обманываться выдуманными отношениями. Но от таких, как Ливий Туций Дион, следовало держаться на расстоянии выгула скота. И дальше, дальше, свалить на самый Край Света, за океан, чтобы не вводить себя во искушение поздороваться с ним одним утром и сломать тем самым себе жизнь.

Плиний, улыбавшийся на протяжении нашей дуэли, подметил:

– Это же римляне говорят, коли хочешь быть любимым – умей любить?

Ливий выпустил клинок и запустил в Плиния. Ошалевший от смены событий, я подбежал к Ливию и взял его в захват со спины, когда он попытался броситься на Плиния и влезть в драку. Тот держал лезвие меж средним и указательным пальцами: меж остриём и кончиком его носа остался тоненький просвет.

– Как недружелюбно швыряться в людей острыми предметами, – тихо, как ветер, зацикленный в пещеристом логове Сциллы, проговорил Плиний.

– Ты проклял нас с Луцианом! Ты убил её! – сорвался Ливий, ёрзая в моих руках – держать сбрендившего Ливия становилось всё труднее. – Мою мать, ты утопил её, потому что она прокляла твою дочь, да? В этом урок? Поэтому ты ходишь за нами и пытаешься убить? В тот день, когда матушка погибла, мы видели дятла! Это был ты, предвестник горя!

«Мы будто местами поменялись. Странно… но я не согласен с ним, только почему, понять не могу», – подумал я и сказал:

– Ливий, остынь.

– Ты на чьей угодно стороне, лишь бы не на моей. – Ливий ошпарил меня золотом глаз и прошипел: – Убери от меня руки. Ты готов поддерживать этого убийцу, который сделал из тебя посмешище и утопил кормилицу! Я… мне было тяжело без неё, мне было горько – и поныне в сердце у меня зияет огромная дыра, которую никто и никогда не заполнит. – Он обмяк в моих руках.

Я отпустил – Ливий свалился на пол, закрыв лицо ладонями. Я хотел коснуться его плеча, но постеснялся и, памятуя собственное предостережение держаться от него подальше, начал претворять его в жизнь.

Мне было жаль его.

Жаль Кирку.

Всё это было до одури печально.

– Какие же вы, южане, темпераментные. – Плиний закатил глаза. Он всадил кинжал в дорогой стол, что напугало Ганнона до импульсивной молитвы. Подойдя к Ливию, схватил его за грудки, и я приказал ногам врасти в пол, чтобы не вмешаться. – Кирка Туций заслужила быть утопленной. Пусть подавится своими чувствами – в прямом смысле. А её сын по закону судьбы обязан воровать чужое до скончания своих дней: будь то золото, святыни или воля. Вот и всё, чего достоин ваш род.

Сенаторы поняли, что черту переступили, и Астарбел Баалшамем встала из-за попорченного стола. Она сказала:

– Довольно сцен. Какие же вы мужи после столь громких истерик? От вас болит голова. – Она подошла к Плинию с Ливием и просунула меж ними свиток, брошенный впопыхах. Она обратилась к Ливию: – Бери. Мы выпишем триеру, дабы вы с Луцианом благополучно добрались до Остии. На судно погрузим двух лучших жеребцов, чтобы вы быстрее оказались в Риме. Да хранят вас боги.

Он сдержанно извинился и вновь надел маску стоика – в последнее время, объяснил он в кратком оправдании, на него свалилось слишком много знаний, а знания умножают страдания. Ливий, залившись краской, принял папирус и поблагодарил сенаторов.

Я не смог сглотнуть ком, когда Ливий, мельком взглянув на меня, прошёл мимо.

– Боги не сохранят, – протянул вдруг Плиний, и у меня перехватило дыхание. – Мои песни – не шутка какая-то, не будьте тугодумами. Жрец ушёл со щитом, – мне кивнули, и я сглотнул, – Царь же прибудет на щите. – Плиний изящным жестом обрисовал фигуру Ливия в воздухе и сложил ладони шалашиком у рта. – Ливий обречён на смерть.

У меня поднялись волосы на затылке. Ливий же обнял себя за локти, хмурясь и ходя из стороны в сторону, а в конце концов изрёк с невозмутимой и по-туциевски нежной улыбкой:

– Я не верю в дурные знамения.

– Зато я верю, – оборвал я. – Ты никуда не поплывёшь.

Пропустив мой ответ мимо ушей, Ливий обратился к Плотию, сидевшему всё это время неподвижной статуей:

– Ты был нашим другом?

– Наверное, да, – с доброй улыбкой ответил Плотий.

У Ливия не дёрнулся ни единый мускул на лице. Расспрос продолжился:

– Что ты задумал?

– Ещё узнаешь, мой мальчик. Я выхожу из игры.

– Что дальше?

– Дятел.

– Что? – У Ливия округлились глаза. – О чём ты?

В высокое стекло постучали. Напряжённые, как натянутые струны, мы сотряслись от неожиданности. Один только Плиний обрадовался и пассом руки распахнул створки – птица влетела в помещение и, кружась, слетела на палец хозяина. Вместе с ней Плиний прокрутился на пятках и подставил ухо к клювику.

Я увидел, как медленно растаяла улыбка на его самодовольном лице, сменившись сосредоточенностью. Он сказал что-то в ответ и подбросил дятла – тот вылетел из того же окна.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Риму объявили войну, – ответил он. – На город напали.

Земля ушла из-под ног. Мало того, что я был сражён вестью, Абидаастар, присевший около лекаря, огорошил второй:

– Поглядите, господа, Плотий… мёртв!

– Я не бил его так сильно, чтобы он умер, – усомнился Плиний.

– Вы не поняли, господа… – Абидаастар осмотрел тело Плотия, положил на бок, накрыл мантией и сиплым голосом завершил: – Он окоченел много лет назад.

Ливий подобрался к телу и сорвал мантию. По залу разнёсся изумлённый возглас, а сенаторы повскакивали со своих мест, чтобы узреть чудо воочию. Ливий отходил назад, зажимая нос.

Перед нами рассыпалась горстка праха.