– Напомни, почему мы здесь, а не крошим детоубийцу в мясо? – поинтересовался я, когда мы постучались в дверь одной из вилл.

Ливий закатил глаза и устало растолковал как неразумному дитю:

– Потому что люди могут быть суеверны, если случается горе. Вдруг это вовсе не вампир, а какая-то младенческая хворь или сквозняк?

– Двое сразу! – Меня раздражало, с какой неспешностью он вёл дело. – До ночи – всего ничего. А мы до сих пор не нашли нужную рукопись Нумы.

Ливий потёр ухо, словно в него влетел болтливый жук. Мы оба устали, забили голову тем, что следовало хорошенько обдумать, и не смыкали глаз две, а то и три ночи. Я потому и хотел покончить со стриксом немедленно, ведь знал: Ливий наверняка будет рыться в книгах вместо сна.

В нетерпении он занёс кулак над дверью, но та открылась. Наши лица тут же подобрели, когда в проёме показалась фигурка чернявой девочки. Она смотрела на нас большими карими глазами, слюнявила палец и топталась на пороге, не зная, впускать ли двух здоровых чужеземцев.

Ливий подобрал тогу и опустился на корточки, сравнявшись с ней в росте. Он сказал пару фраз на греческом, и девочка забежала обратно в дом. Ливий встал и, сведя брови, помаячил на пороге в попытке разглядеть, что внутри.

Проём загородил толстый муж в сером хитоне. У него были страшные очи – красные, опухшие веки, меж коих будто вставили по бусине из мутной стеклянной пасты.

Он спросил что-то на финикийском – я не разобрал. Ливий попросил по-гречески, ведь только на нём и разговаривал, но муж переспросил на латыни:

– Что вам нужно? Эшмуназара уже предали земле.

– Прими наши соболезнования, господин Ганнон. – Ливий приложил ладонь к груди.

«Стекляшки» поймали нас в фокус зрения:

– Вы знаете моё имя?

– Прости мои манеры. Я не успел представиться: Ливий. Мы с Луцианом, – он указал на меня, – охотники за нечистью, доверенные лица сената в вопросах борьбы со сверхъестественным. Могли бы мы войти в дом и изучить место этого страшного и непростительного злодеяния?

– Я согласен, только поклянитесь, что дадите мне убить стрикса собственными руками. – Стиснув зубы, Ганнон скрутил в воздухе незримую шею. Из глаз вытекли слёзы, он стёр их, впуская нас. – Выродок, да покарают его боги вечным пламенем, выпил всю кровь у моего сына Эшмуназара.

Легион мурашек пробежал по плечам, пока я слушал отцово горе. Ночь, как эту, не пожелаешь и врагу – такое трудно укладывается в груди.

Нас проводили в главный зал, окружённый запертыми комнатами. По стенам из белого камня бил солнечный свет – Карфаген без зазрения совести продолжал жить, распогодилось, с улицы доносились повседневные речи торговцев и горожан. Я уже умирал и побывал в Орке, но я ума не приложу, что такое смерть. И чувствовал ли боль Эшмуназар, понимал ли что-то?

Ганнон пошёл искать дочь и сказал нам располагаться.

– Спокойно, Луциан, – шепнул мне Ливий.

– Я спокоен.

– Твои руки.

Я опустил взор – кулаки со сбитыми костяшками, которые я инстинктивно стиснул, дрожали. Разжал – на ладонях остались кровавые следы от ногтей.

– Как можно оставаться в себе после смерти невинного дитя?

Ливий накрыл мои кулаки ладонями – доброжелательными, но холодными, и дал твёрдый ответ:

– Потому что мы профессионалы. Как жрецы, распоряжающиеся похоронами, как лекари, объявляющие смертельный приговор, как палачи, рубящие головы преступникам и ошибочно осуждённым на казнь. Ты можешь бить стены и плакать, но только за пределами дома, где вчера погиб малолетний сын этого человека. Ты меня услышал, Луциан?

Я посмотрел на Ливия, будто заново изучая черты его лица.

«А ты здорово вырос… И когда только успел?» – подумал я и с ухмылкой поскрёб ногтем щёку.

Мы сидели на крепко сколоченной кушетке посреди приёмной. Под ногами расстилался орнаментный ковёр, а на столике лежали брошенные впопыхах амулеты местных богов. Среди них – десница Танит.

В зал вернулись: Ганнон держал на руках малышку, которая открыла нам дверь. Он посадил её на ковёр и дал один из амулетов. Она отвлекалась на его изучение и странную, доступную лишь детям игру.

– Потчевать вас нечем, я ещё не научился разбираться в кухарках после смерти жены, прогнал с горя всех. – Ганнон сел напротив нас. – Она тяжело перенесла роды первенца, Элиссы, – он посмотрел на девочку, – а после рождения Эшмуназара скончалась. Я бы справился, но я так жалок, что Танит отобрала моё дитя и воссоединила с матерью в загробном мире…

Ганнон скрыл всхлип за ладонями. На его пухлых пальцах переливались перстни.

– Ганнон, мы очень ценим, что ты позволяешь бередить твои свежие раны. Заранее прости. – Ливий держал осанку, как будто и впрямь голубых кровей.

Я не обладал красноречием, поэтому предоставил дипломатию Ливию. На мне была задачка иного толка: прикончить стрикса, когда мы его наконец выследим.

«Жду не дождусь».

Я хрустел суставами и придумывал, как изощрённо буду избавлять землю от чудовища, но меня ударили в плечо, и я, обиженно потирая его, притих.

– Я помогу чем смогу, охотники, – согласился Ганнон.

– Для начала расскажи, что произошло злополучной ночью. – Ливий положил ногу на ногу и сцепил на колене пальцы. Он покачивал конечностью – всё, что выдавало в нём волнение. – В мельчайших подробностях.

– В том и дело, что ничего странного. Ничего, что могло бы мне показаться необычным. Заурядная ночь. Я уложил детей, они спят в одних покоях. – Ганнон показал на дверь за нашими спинами. – Ночью меня разбудила напуганная Элисса. Она ещё плохо разговаривает, но смогла вымолвить, что пришёл стрикс и съел брата, – голос дрогнул от слёз, – спросонья подумалось, что дочь выдумала, коли плача Эшмуназара я не слышал. Я отправил Элиссу спать, о боги… – Ганнон не выдержал, заплакал. – В комнату с мёртвым братом!

Я судорожно вздохнул. Ливий не дал нити разговора оборваться:

– Ганнон, вы видели стрикса?

– Его… его вроде как наблюдали летящего с северо-восточных земель.

– Вы не услышали моего вопроса, – методично повторил Ливий, – вы своими собственными глазами видели стрикса, что склонился над колыбелью Эшмуназара и высосал из него кровь?

– Нет, – сразу ответил Ганнон. – Наутро кожа ребёнка была синеватого оттенка, он не дышал.

– Младенец был здоров? Были ли детские хвори, может, родовые проклятия или хронические боли?

– Его наблюдал врачеватель после смерти супруги. Он сказал, что мой сын здоров.

Ливий поднялся, одёрнул тогу и спросил:

– Могу ли я осмотреть колыбельку?

Ганнон всхлипнул, вытерся и разрешил.

Детские покои озарял утренний свет, струящийся из окошек под самой крышей. Уютная кроватка Элиссы отделялась расписной ширмой от осиротевшей колыбели. Только я вошёл, меня увлёк пряный аромат благовония – наверное, их жгли для защиты детей.

Ливий подошёл к колыбели и внимательно осмотрел её. Я завис над его плечом, глядя как он разглаживает ткани постельного белья.

– Эшмуназар упокоился на этом белье? – обратился он к Ганнону.

Безутешный отец ответил утвердительно.

– Ты что-то нашёл? – в нетерпении спросил я.

– Ничего. Вот именно, что ничего. Ни капельки крови – и это от укуса стрикса? Ты видел челюсти стрикса, Луциан?

– А может, он вытягивает кровь на расстоянии? – Я пожал плечами.

Ливий хмыкнул и поглядел на окошко. Затем подошёл к двери, открыл и закрыл её, рассматривая косяк. Он крепко задумался, потирая щёки.

Моё внимание привлекло что-то на столике у изголовья колыбели – глиняный сосуд, наполненный разваристыми травами. Я принюхался: тот слабый запах, что привлёк меня, как только я вошёл. Аромат мирры, смешанный с чем-то ещё, более резким.

Ливий подошёл ко мне, и я вскользь глянул на него. Затем, будто увидал стрикса, повторно вскинул голову, не веря своим глазам. Затуманенный взор Ливия смотрел лишь на сосуд, который я держал. На скулах проступил сиеновый румянец, рот вожделенно приоткрылся, колени поджались.

– Я хочу это, – сказал Ливий хриплым голосом и схватил сосуд за ручку. – Сейчас же отдай.

Я обхватил посуду под дно. Ганнон пребывал в печали и не замечал нашей сценки. Повернувшись к нему спиной, я развернул и Туция, который обеими руками тянул вещь на себя, закусив нижнюю губу.

– Это не похоже на божественную святыню! – сдавленно прошептал я, не уступая. – Нельзя так просто обворовывать несчастно отца!

– Луцианчик, отдай, будь хорошим мальчиком, – сладко увещевал Ливий, пока цепкие пальцы – знай себе – тащили сосуд как проклятые. Его лицо заострилось, и он прохрипел: – Отдай, сучёныш.

От внезапного перехода на брань и взора жёлтых глаз, как у ядовитой змеи, я уступил. Но Ливия отклонило назад, и он шлёпнулся о стену: жидкость разбрызгалась – часть окропила его лицо. Он слизнул чёрные капли, прежде чем я сказал:

– А вот это лишнее!

– Что у вас происходит? – очнулся Ганнон.

– Мы… Мы хотим забрать улику, – нашёлся я, скрытно угрожая Ливию кулаком и страшно вращая глазами.

– Улику? – Ганнон присмотрелся к горшочку. – Но как целительные благовония связаны со стриксом?

Я усмехнулся, прикрывая спиной Ливия, который размазывал влагу по губам большим пальцем и нездорово хихикал. Довлея массой над Ганноном, я осклабился и ответил:

– У вас мог завестись римский стрикс.

– А в чём разница между римским и… каким-то другим? – растерялся Ганнон.

– Римские стриксы помешаны на бане, ну, то есть, на аромамаслах и прочей душистой дряни. Для них это как афродузиак.

– Афродизиак?.. – переспросил Ганнон, и я повращал кистью, закатив глаза. Он попытался подсмотреть, чем занят Ливий, но я припёр его к двери, закрывая широкими плечами весь обзор. – Л-ладно, конечно. Берите, если вам угодно.

Я с облегчённым выдохом опустил голову. Отпустил несчастного и ударил ладонь о ладонь:

– На этом всё. Спасибо за содействие. Мы пойдём выслеживать стрикса.

Пока Ганнон не опомнился, я схватил Ливия за капюшон тоги и потащил на выход. Он плёлся за мной, не замечая ничего, кроме глиняного горшочка, о который тёрся щекой, как я – о мраморный пол карфагенского дворца, когда возомнил себя кошечкой.

У выхода нас встретила Элисса. Она прятала что-то за спиной.

Приструнив Ливия, я присел перед ней и спросил елейным голосом:

– Что там у тебя, красавица?

Элисса насупилась, колеблясь, но всё же отошла в сторону, и я увидел на белой стене детский рисунок углём. Каракуля, в которой угадывались большие крылья, костяная морда с клювом и…

– Бедное дитя. – Я погладил Элиссу по макушке, вперяя взор в спиральку, зажатую в намалёванном клюве. Это был её брат. – Береги отца, воительница. Теперь только вы и остались друг у друга.

Я выволок Ливия на улицу и, накрыв его грешную голову капюшоном, потащил к тенистой аллее. На нас поглядывали, но без особого интереса – раннее утро предполагало возвращение пьяниц домой. В гуще кустарников, подальше от чужих глаз, я усадил Ливия к пальмовому стволу и сдёрнул капюшон. Сбросив вооружение, сел рядом.

– Ну и чем ты нализался? – Я нахмурился, крутя его голову за подбородок. – Что это за чёрная дрянь? Она ядовитая?

– Что же она тогда делала в детской спальне? – слабо отозвался Ливий.

Он поставил сосуд рядом. Подобрав колени, положил на них голову и отвернулся от меня. Ливий приподнял глиняную крышечку и стукнул ею. Затем ещё раз.

– Я позорище, – сказал он, и я услышал надрыв. – Мы страдаем вот уже семь лет, Луциан. Никто не спросит, тяжела ли наша ноша. Все лишь показывают пальцем и глумятся над пьяницей и извращённым вором.

Я вспомнил, как эллинские жрицы радовались моим приступам, и испытал отвращение. Оно вылилось в тошноту – почти хроническую похмельную дурноту.

Мне не приходилось подолгу размышлять о проклятии: я думал, что такой один. Думал, что. запрятав недовольство и боль поглубже, не вызову подозрений отца и окружающих. Пусть считают, будто я пьяный вакхант – на моей родине это в почёте, верно?

Но Ливий, скованный пристальными взглядами сенаторов и фламинов, следивший за каждым словом и жестом юный наследник сана Священного царя, был обречён на пожизненную дисциплину. Воровство, может, добрый государь Нума бы и замял, но осквернение святыни – прямая дорожка под топор палача.

Я поставил себя на место Ливия. Отвращение, которое он испытывал к себе, было родным, как собственная нога. Мне захотелось подбодрить его, как умел, – я облокотился о его плечо и с похотливой улыбочкой протянул:

– Дурак ты, шельма… Представь, какая у тебя была бы брачная ночь, обвешай ты Царицу священнодействий амулетами. Она бы неделю хромала, понимаешь, о чём я?

У Ливия покраснели кончики ушей. Не глядя, он отпихнул меня и, уместив сосуд под мышкой, выпалил:

– Ты – круглый болван, брат. Я не понимаю, за что Фортуна меня тобой наказала.

«О, его что-то способно вывести из себя! – ухватился я и побежал следом. – Так просто не уйдёшь, умник. Кончилась твоя эпоха высокомерного царька».

Нагнав его, я ударил себя по лбу: забыл анкил с копьём. Вернувшись за ними, нацепил на себя и догнал Ливия – тот удирал от меня, как от крылатого Летуса, прячась за ладонью.

Я с охотцей загонял Ливия, словно зайца.

– Ты что, никогда не воспринимал проклятие как предлог соблазнить деву? – с издёвкой спросил я.

– Кого? – взвыл Ливий, отбрыкиваясь от меня. – Старую верховную жрицу, хранительницу реликвария?

– Любишь опытных? – Я щёлкнул пальцами, изогнув бровь. – Шельма-шельма.

Второе жилище, на которое напал стрикс, было даже богаче, чем у Ганнона: вход – имитация храмовых фронтонов, помещения встретили нас обширными воздушными пространствами. От бело-золотого сочетания у меня закружилась голова – страшная безвкусица.

Нас приветствовали тонкие, как две жерди, молодые супруги. Одетые в чёрные хитоны, они не пренебрегли золотыми украшениями. У болезного вида девы по имени Танитхарат темнели круги под глазами, зато каштановые волосы были собраны от ушей и заколоты золотыми гребнями с цветами из лазурита. У молодого мужа – Адонбаала – мерцала золотая фибула в виде лука с лежащей поверх стрелой.

Я был из патрициев, пусть и незажиточных, но не понимал, к чему эти цацки.

Полугодовалый Абибаал скончался той же ночью, что и Эшмуназар. В отличие от первого, он спал в опочивальне родителей, и на сей раз стрикса увидел взрослый мужчина, а не шестилетняя девочка.

Общались стоя. От мрамора и бетонных оснований веяло стужей, и я ёжился, мечтая поскорее перейти к осмотру места нападения. Оба супруга были отпрысками финикийских купцов, обосновавшихся в Карфагене пару десятков лет назад. Брак – следствие сделки между кланами, как объяснила нам Баалшамем, но ребёнок оставался желанным.

– Я проснулся от детского плача, – сообщил Адонбаал, – что резко прервался.

– И вы увидели стрикса? – спросил Ливий устало, потирая переносицу.

Я понимал его раздражение. Мы ходили по кругу от «нашего сына убил стрикс» до «он проник в комнату без окон через стену».

– Да. Высокий, чёрный, клюв и бездонные очи. Он ходит сквозь стены, – призраком вещала Танитхарат, – пришёл и выпил кровь Абибаала.

– Мы отлучимся на мгновение, господа, – сообщил с натянутой улыбкой Ливий и взял меня под руку, уводя к колоннам. – Когда мы вернёмся, прошу, проводите нас к колыбели Абибаала.

Ему ответила тишина: супруги и бровью не повели, только стояли, как заколдованные василиском, рассматривая наши затылки, друг друга и антураж. Возможно, сказывался шок, а может, они были пришибленными изначально.

Ливий с тяжким выдохом сдул упавшую на лоб прядь и упер тыльные стороны ладоней в бока. Я облокотился о колонну и первым нарушил тишину:

– Не морщись.

– Противоречивые показания, – пробубнил он, потирая морщинку меж бровей, – вторые свидетели стрикса. Притом ты помнишь, как выглядит стрикс, друг, у него размах крыльев больше, чем дверной проём виллы этих достопочтенных господ.

– Раз – случай, два – совпадение…

– Три – система. Но третьего нам не надо, – закончил за меня Ливий. Он заправил волосы за уши и произнёс: – Веришь ли, но у меня есть некое духовное прозрение, если угодно, что стрикс здесь не замешан. Да и слова фокейской прорицательницы никак не идут из головы, Геката её покарай…

– Клелия бредила, очевидно. – Я махнул рукой. – Не держи столько каши в одном котелке. Не сваришь.

Танитхарат показала нам на дверь. Они с супругом встали рядом с колоннами, что украшали её косяк, будто сами отлитые из мрамора. Я поспешил войти.

Опочивальня была просторной, вымощенной каменной плиткой и завешанной шелками, белой до тошноты и совершенно ничем не меблированной, кроме постелей. В центре комнаты – супружеское ложе, а в углу – деревянная колыбель, накрытая чёрным ситцем. Как зрачок посреди белка.

«Что за дурилы здесь живут?»

Осматривать нечего – не было даже окон. Свет давали свечи, воткнутые в позолоченные канделябры на стенах. Я осмотрел пустую колыбель, пока Ливий обшаривал супружескую постель. Не найдя ничего примечательного, я подошёл к нему, пока он на четвереньках рылся под ложем, и сообщил:

– Пусто. – Склонив голову, я тоже попытался заглянуть под кровать. – Ты застрял, Ливий?

Затяжное шуршание.

– Да не может быть, ты серьёзно?! – сдавленно возмутился я и рывком вытянул его за щиколотки.

Он перевернулся на спину и отбрыкивался от меня, как обезумевший кот. Ливий обнимался с глиняным сосудом, идентичным тому, что мы обнаружили у Ганнона. Мои попытки подойти и отнять увенчались пинками в живот и шипением.

– Да ты… – От удара между ног с пятки меня сломало пополам, выбило весь воздух. Пыхтя от боли, я попятился, держась за причинное место. – Сука… Что ж ты за человек-то такой, шельма!..

От взоров супругов нас, слава богам, скрывал плотный балдахин. Иначе мы мигом бы оказались на улице, оплёванные.

Обычно опрятный, с аккуратными волосами, убранными за уши, Ливий, помешавшийся на чёрной жиже, выглядел хуже разбойника: волосы наэлектризовались, взгляд безумный, на скулах – румянец, сбитое дыхание и размотанная тога в пыли и ядовитых разводах.

Боль в паху утихла, и я смог разогнуться. Выставив ладонь, осторожно, как к льву, я сделал шаг к Ливию.

– Дёрнешься – и я тебя вырублю, – предупредил я, хотя по виду его читался ясный ответ: «Мне плевать». – Иди-ка сюда, Ливий, кис-кис, хороший мальчик…

Я засёк его выпад, филигранными движениями поймал за ногу и поднял, чтобы он не задействовал вторую. Закинув Ливия, вцепившегося в сосуд, на плечо, подхватил за поясницу и ринулся вон из покоев.

– Вы уже уходите? – поинтересовалась Танитхарат в дверях. – Вы найдёте стрикса?

– Мой напарник нашёл ценную… с-сука! – прошипел я, когда меня укусили за бок и пнули в колено, но ношу удержал, – извините, не вам, достопочтенные, так вот… мы нашли ценную улику, с вашего позволения, мы её изымаем…

– Врачеватель поведал, что благовония помогают при трудностях дыхания, – пояснил Адонбаал, как будто не замечая хаоса, что мы устроили. Скрюченным пальцем указал на сосуд в лапах безумной зверюшки у меня на плече: – Мы ставили их под кровать, чтобы дышать.

Я извинился, посоветовал взять новые и спешно попрощался, пока Ливий не покалечил меня. Гений осенил, когда я схватился за дверную ручку.

– Достопочтенные, – обратился я к супругам, – а что за лекарь к вам приходил?

Танитхарат медленно подняла голову:

– Мы вызывали его из-за проблем со сном, когда Абибаал ещё не родился. А после он стал приходить и следить за семейным здоровьем. В основном прописывал травы.

– А когда он прописал эти лекарства? – Я показал на глиняный горшочек – Ливий воспринял мой жест как попытку украсть у него и с новой силой пнул меня в бок. Я закусил губу, резко втянув носом воздух, и прошептал: – Да не трогаю я!

– За неделю до сего дня.

«А я недурен! Нашёл ниточку».

– Нам нужно поговорить с лекарем. Где он сейчас?

Адонбаал пожал плечами.

– Он живёт в квартале ремесленников, недалеко от молельни Эшмуну. Но зачем он вам? Вы же должны искать стрикса.

– Мой напарник болен, – соврал я, подкидывая на плече Ливия. – У него умственное помечтательство… помешательство. В общем, ему нужны травки.

Мы покинули виллу, оставив хозяев в смятении. На улице я направил привычный шаг в рощицу, где усадил Ливия на скамью, спрятанную от прохожих под аркой с запущенным вьюном.

– Надо бы найти этого умника… Вдруг ты прав – и виноват не стрикс вовсе? – Я отвернулся всего на миг, осознав лишь сейчас, что совершенно не разумею, где молельня Эшмуна и квартал ремесленников. – Надо бы спросить Астарбел… Ливий, ты сдурел?!

Я вырвал клятый сосуд из рук Ливия, который под влиянием чар преспокойно пил из него. Тот облизнул губы чёрным языком и сказал:

– Горькое. Но меня так тянуло сделать его частью себя, что я не устоял от соблазна… Прости.

– «Прости»? Ты жуткий тип, Ливий. – Я нахмурил брови, подбоченившись, и разболтал содержимое посуды. – Так фатально с ума ты ещё не сходил! С этим зельем что-то не так.

Ливий постучал перстнями, опустив голову. Он и впрямь стеснялся своего поведения – а знал бы моё мнение, очень забавно. Конечно, я ему ещё припомню удар по яйцам и укусы, но лишь в шутку.

– Не стыдись ты так, шельма! – Я растрепал его волосы на макушке. – Я тебе по дороге расскажу, что было на моих четвёртых… – Я сложил пальцы и зашевелил губами, считая. Показал пятерню. – Пятых вакханалиях. Просто умора! Мне тогда жуть как стыдно было!

– Луциан, – прервал мой гогот Ливий. Он сидел, не поднимая головы. – Я должен тебе кое в чём признаться…

Я не любил эти долгие прелюдии: хочешь сказать – скажи. Не хочешь – заткнись. За Ливием водилась любовь к фарсу.

Но когда он посмотрел на меня жалобными очами со сломанными в болезненной гримасе бровями, мне впервые вдруг расхотелось его попрекать.

В ореховых глазах что-то промелькнуло, и он взбудораженно вскочил, позабыв о беседе. Схватив меня за плечо, показал куда-то в небо:

– Смотри, Луциан!

Я вскинул взор и с готовностью схватился за копьё:

– На ловца и зверь…

В голубой лазури парила чёрная птица – в несколько раз крупнее той, что мы завалили в Остии. Белёсые морда и брюхо, крючковатый клюв – ошибки быть не могло, то был стрикс, собственной персоной.

– Дело за малым. – Я сорвался, чтобы бежать, но Ливий удержал за локоть. – В чём дело, шельма? Сбежит же! Улетит, в смысле.

– Стрикс не убивал малышей. – Он вымолвил эти слова с долей опаски, словно сам не до конца верил. – Вспомни пророчество Клелии.

– Ливий, ты дурак? – Я вырвал руку, с надеждой посмотрел в небо и сокрушённо помахал гастой: – Из-за тебя я упустил дичь!

– Дело – дрянь, Луциан, – произнёс Ливий, и его уставший голос всколыхнул во мне тупое чувство. – В Риме судьи говорят: в случае сомнения – в пользу обвиняемого.

– Ага, только если обвиняемый не монстр!

Ливий потёр веки и пошёл в противоположном направлении от курса, который взял стрикс. Как скотина, оставленная между двумя стогами сена, я дёрнулся сначала в одну, затем в другую сторону.

– Ну и куда ты собрался? – Раздражённо ступая за Ливием, я всё смотрел вслед птице.

– В библиотеку. Можешь идти и бездумно потрошить стрикса, от которого зависит судьба Рима.

«Сволочь манипулятивная», – гневно подумал я, но подчинился… пока что.

Воняло пергаментной пылью и благовониями, которые Ливий стащил из домов жертв. Сам воришка корпел над свитками, что, по его мнению, должны были пролить свет на сущность кровопийцы как таковую. Он стучал двумя пальцами по морщинке меж бровей, вчитываясь в витиеватые строки. А я по его просьбе приносил тяжёлые фолианты и загромождал стол.

С арсеналом рукописей Ливий позабыл о моём присутствии. Он зарылся с растущим, как мне казалось, негодованием и с каждой страницей, не дававшей ответы, аура вокруг него распалялась.

Мой взор всё чаще приковывали два сосуда. Даже мне было понятно, что с ними что-то не так, врачеватель фигурировал в обоих показаниях, но мог ли стрикс насылать иллюзии? Ведь его мы видели в небе – и он был правдивым.

Это Ливий и выяснял. Он растрепал волосы у корней, бормоча:

– Всё не то. – И, отбросив свиток, взялся за новый.

Я приподнял крышку сосуда и принюхался. Запах был всё тот же – мирра с примесью какого-то металла. Может, кровь?

Оно потянуло меня. Как змея, заворожило. Чем дольше я всматривался в подозрительный напиток, тем гуще становилась слюна и голоднее желудок. Мне захотелось выпить – и я втайне от Ливия сделал глоток.

Ничего не произошло.

Мне показалось, что ничего не произошло.

Я попытался встать, но ноги стали лёгкими, как шёлковые ленточки. Книги, шкафы и атланты закружились передо мной – и я опустился на стул. Я закрыл глаза, и волна дурмана поднялась валом страшной тошноты. Зазвенело в ушах – и перед чёрной ширмой смеженных век возникли всполохи цвета. Открыв глаза, узрел пульсирующие образы.

– Ливиуэй, – едва шевеля языком, я подошёл к другу. – А чтоу у тебяу с лицоум?

– Лууциаун! – Ливий, подбежавший ко мне, отвечал голосом, похожим на перезвон из иного измерения: он расплывался, будто был отражением на потревоженной глади воды. Очертания – спектр цветов, что не поспевал за движениями. – Тыу зачеум выупил этоу?!

– Ливиуэй, шеульмау, хваутит меурцать…

Воздух загустел и стал почти осязаемым. В одночасье он завибрировал, стены растворились. Я видел малиново-сине-жёлтые волны. И вдруг понял: это звуки! Я видел голос Ливия, а подпиравшие потолки атланты, сколотые от нападения василиска, моргали и переглядывались.

Я как будто парил в воздухе и сам стал Атлантом. Сказал что-то Ливию, отчего его нечёткое лицо исказилось цветастым ужасом. Что же я такого ляпнул? У меня были налитые свинцом губы и язык, члены наполнились сталью, и сам я стал тяжёлым.

– Оу, гореу мнеу… – распереживался я.

– Боуги, ляуг ужеу накоунец!

Руки уложили меня. Будто задвинули надгробную плиту Тейи Меттий поверх разложившегося тела. Меня страшно затошнило, таких кошмарных мгновений, растянутых в вечности, я не испытывал ни на одних вакханалиях.

Какой я дурак, что выпил зелье.

Я вообще был тяжёлым на подъём. Я не мог назвать себя хорошим человеком. Резкий, грубый, хамоватый, неумный. Наверное, я чего-то стоил разве что рядом с Ливием, но и его по ограниченности своей отталкивал.

«Кто я такой? И… почему Бог времени явился именно ко мне? Я герой?»

Я…

Нет.

Я не герой.

– Ну что, герой? – раздалось надо мной. – Удовлетворил своё любопытство?

Очнулся я на скамье. Череп, складывалось ощущение, разъезжался по швам, а во рту раскинулась африканская пустыня. Я попытался сесть, и очи мои пронзило светом, как копьями.

– Зато теперь мы знаем, что напиток усиливает наши проклятия в сотню раз, – прошептал я.

Ливий цокнул языком и покачал головой, сложив руки. Он вновь походил на Кирку, что отчитывала нас за ночную вылазку в лес или козни соседским юнцам.

– Ты мог пострадать, Луциан. В следующий раз, если захочешь поиграть в алхимика, предупреди меня заранее.

Как и с кормилицей в подобные моменты, мне захотелось поскорее переменить русло разговора:

– Нашёл что-нибудь полезное? – Я кивнул на книги.

Ливий поджал губы и сделался ещё более угрюмым. Он бросил короткий взгляд на перелопаченную стопку рукописей и развороченные свитки – качнул головой.

– Полагаю, братишка, нам ничего не остаётся, кроме как навестить господина лекаря, – заявил он.

Не успел я ответить, как двери в библиотеку с грохотом отворились: в зал вошла Астарбел с надменным и суровым ликом. Её сопровождал Ганнибал Магон, излучавший настроение не лучше, чем у возлюбленной.

– Как продвигается поимка стрикса? – без вступлений спросила Астарбел.

Ни одна мышца лица не выдала недовольство Ливия, которое я ощутил фибрами души. Он опёрся фалангами пальцев о стол и, склонив голову, невозмутимо отчитался:

– Возникли сложности, которые запутали следы к истинному детоубийце. Иными словами, у нас появились сомнения в том, что виновен стрикс.

Ганнибал выступил вперёд, сверкнув глазами, исполненными океанских пучин:

– Его видели пролетающим над Карфагеном, охотники. Ваша задача – не распутывать причинно-следственные связи, побудившие монстра убить, а стереть его с лица наших земель.

– Ганнибал, – вступил я, сложив руки на груди. – Видишь ли, мы и сами его видели, но на виллах жертв обнаружили одинаковые сосуды, которые им выписал таинственный врачеватель…

– Грядёт закат – полночь, когда ублюдок явится за моей дочерью, близка! – воскликнула Астарбел, и лицо её покрылось пунцовыми пятнами от ярости. Она дышала, как вздымающийся перед извержением вулкан. Её перст указал на нас: – А вместо того чтобы принести мне отрезанную голову чудища, вы зарылись в записях графоманов, пишущих одно и то же: «Стрикс выпивает кровь младенцев, и наутро они мертвы». Я начинаю сомневаться, – она понизила голос до неузнаваемости, – вы ли легендарные убийцы вампира, что обрушили его тушу с огромной высоты, или простые самозванцы?

Я разозлился – но вдруг раздался грохот. Мы разом обернулись на Ливия, которого я не узнал: ударив по столу, он глядел исподлобья горящими, как золото на солнце, очами. Его плечи часто вздымались в яростном дыхании, ноздри раздувались, а идеальные волосы вновь рассыпались по лицу.

– Закрой свой рот, Астарбел, – прошипел Ливий.

У меня чуть не вывалились глаза из орбит. Астарбел не стала терпеть оскорбление и перешла в наступление:

– Как ты смеешь так говорить с карфагенским сенатором, щенок?

Он выпрямился, сцепив руки за спиной, и шагнул к ней – между ними остался всего шаг. Мы с Ганнибалом дёрнулись друг к другу, предупредительно погладив рукояти оружий: он – сабли, я – копья.

– Ты глубоко заблуждаешься, госпожа Баалшамем, – заявил Ливий, – полагая, что наняла мальчика на побегушках. Я – Царь священнодействий и в отсутствие царя Нумы и всех его наместников – единственный полноправный правитель Рима.

Сакральные слова застряли в стыках потолочных реек, обласкали нахмуренные лики атлантов, зазвенели в створках окон. Меня пронзило – и я оторвал взор от Ганнибала, воззрившись на Ливия. Он… кто?

Астарбел так опешила, что, видимо, проглотила злые слова. Она таращилась на Ливия, смыкая и размыкая губы, не решаясь.

– Вложите в свои заплывшие жиром мозги, – обратился он к обоим сенаторам, импульсивно постучав пальцами по виску, – что мы с Луцианом пашем, не поднимая головы, сутки напролёт, жертвуем собой, чтобы спасти вашу репутацию и дочь! Не спим, не жрём, не ищем ключ к спасению родины, в конце концов, – он указал на колонну из книг Помпилия, – хотя приехали за этим, а не прикрывать задницы похотливых сенаторов!

Воцарилась тишина. Лишь украшения дрогнувшей Астарбел издали скромный перезвон. Ганнибал отвёл взор в раздумьях и убрал руку с рукояти сабли. Я последовал его примеру. Никогда не видел Ливия таким, но эмоциональный срыв не отменял правоты его слов.

– Астарбел, – смягчил тон Ливий. Утомлённо потёр переносицу. – Пойми, если мы, уподобившись дикарям, уничтожим монстра лишь по суеверию, Талила может пострадать от рук настоящего изувера. Проблема не иссякнет – монстр останется на свободе. Стрикс, при всех его габаритах, не влезет в замурованную комнату, – он загибал пальцы, – не изопьёт крови, не вонзив зубы или жало в тело, не оставит двум жертвам подозрительных благовоний. К тому же, можешь называть нас самозванцами, Астарбел, но мы стали свидетелями охоты вампира: стрикс пожирает нечисть, а не детей. Он попытался отнести в гнездо лара – здорового духа заброшенного дома. И, если сравнить с той особью, что видели на днях карфагеняне, в Остии мы одолели детёныша. Понимаешь, что это значит?

Я поравнялся с Ливием и закончил с усмешкой:

– Шельма говорит тебе, что двое младенцев – не рацион гигантского стрикса.

Сенаторы молча смотрели на нас. Астарбел опустила взор: увидел, как покрылась трещинами броня её надменности. Ганнибал ответил за обоих:

– Что ж… Мы не правы, что грубо обошлись с римским регентом, Ливий Туций Дион, ты спас жизнь мне, Луциан – жизнь моей возлюбленной Астарбел. Вы спасли нас от василиска. Мы обязаны вам и более не имеем права отдавать приказы – лишь обратиться с мольбой, встав на колени, чтобы вы раскрыли детоубийцу – даже если окажется, что мы столкнулись с нелюдью в облике человека. Мы боимся за нашу дочь. Не серчайте на нас.

– Никаких колен, отец, – сказал я, похлопав его по плечу. – Дайте время до заката. Вычислим гада и принесём его башку на медном блюде.

Астарбел, сбросив наваждение, промолвила:

– Мы обращались к вам неподобающим образом. Я распоряжусь, чтобы блистательные учёные мужи и писцы Карфагена изучили рукописи царя Нумы и выписали из них конспект по необходимой теме.

Ливий задержал взор на сенаторах, кратко кивнул и, не проронив ни слова, отправился к дверям. Я посеменил за ним, однако всё-таки обернулся и спросил, почесав в затылке:

– Скажите, достопочтенные, где располагается храм Эшмуна?

К окраине Карфагена примыкал бедняцкий и ремесленный район. Мы пробирались по узким улицам, застроенным глинобитными домами. Зловония кислятины и нечистот резали нос и глаза, в канавах спали пьяницы, нас цепляли неухоженные блудницы и беспризорники, выманивая краюху хлеба или украшения.

Спросив дорогу у парочки бедняков, мы выяснили, что наша дорожка ведёт к приземистой хижине, стоявшей в стороне от остальных. Окружённая зарослями плюща, с просевшей соломенной крышей, хижина врачевателя приглашала войти – кривая дверь приоткрывала тёмный проход, откуда доносился слабый запах трав и чего-то горелого.

Мы подкрались к хижине, и я, приложив палец к устам, двинулся первым. Вооружившись копьём, толкнул дверь – она со скрипом поддалась, и мы вошли внутрь.

– Пусто! – Я всплеснул руками и убрал копьё за спину.

Хижину разгромили. Перевёрнули стол – глиняные сосуды, свитки и инструменты валялись на полу. Пустые сосуды, разбитые вдребезги, источали вонь несвежих фруктов. Пучки сушёных трав разворошили, а на стенах виднелись следы копоти – словно следы неудачной попытки что-то сжечь.

– Он сбежал, – сделал вывод Ливий. Он осторожно переступил через осколки и пошарил по полкам, но обнаружил лишь склянки с бутонами сухоцветов, бесполезные амулеты, на которые никак не реагировало его проклятие, и пустые свитки с рецептами. – Видимо, пронюхал, что мы стали на его след.

Я набрёл на пустой алтарь со свечными огарками. Разворошив пепел, обнаружил осколок глиняного сосуда. Принюхавшись, точно узнал этот мирровый аромат со слезоточивой примесью.

– Вот сучий сын! – возмутился я.

Ливий вдруг сошёл с ума: смахнул содержимое полок – оно посыпалось гирляндой, утягивая за собой остальные сосуды – меня оглушил звон и треск. Полки свалились зигзагами, сломались от разрушительного свирепства Ливия. Я так опешил, что мог лишь наблюдать за погромом, спасая слух ладонями. Ливий пинал склянки – они разбивались о стену, – топтал пепел и разметал целебные травы.

Присев на край перевёрнутого стола, Ливий зарылся пальцами в упавшие на лоб волосы, прикрыв лицо.

Я дождался, когда его истерика придёт к завершению, и развёл руками:

– Какого Орка с тобой происходит в последнее время, Ливий? Всё из-за рассказа того варвара, да? Так, может, он лжёт! Ты вообще видел этого шута с его стишками? Плинию просто нравится изводить людей!

– Плинию? – переспросил Ливий и хрипло усмехнулся. – А может, его вовсе не так зовут?

– О чём ты? – Я опять подумал об инициалах.

– Моя мать, Луциан, оказалась конченой сукой, похищающей царевичей чужих земель, – ответил он, и мне захотелось ему вмазать. – Это она дала Плинию кличку, как прирученной собаке. Считаешь, у такой сумасшедшей ведьмы, как Кирка, проклявшей бедную весталку, мог родиться нормальный сын?

У меня перехватило дыхание от гнева. Я подобрался к Ливию, схватил его за грудки и прошептал, вперив в его усмехающееся лицо злобный взор:

– Можешь плакаться о судьбе сколько угодно, но не смей наговаривать на кормилицу. Она воспитала нас обоих, Ливий, и мы оба должны чтить это. Дети не имеют права осуждать родителей.

– Я лишь нашёл в себе силы признать, – тихо сказал он, – что Кирке Туций воздалось по её деяниям.

– Забери свои дерзкие слова назад, иначе я запихну тебе их в глотку! – прорычал я, встряхнув Ливия, чтобы он пришёл в себя.

Но он опередил меня – с размаху ударил меня в челюсть. От неожиданности я ослабил хватку, голову мотнуло, из разбитой губы потекла кровь. Пару мгновений я наблюдал, как Ливий зажимает между ног ушибленную руку, покрывая проклятиями мою «каменную морду». Он тряс кистью, пока моя сжималась в кулак.

– Ну всё, ты напросился, – зарычал я и набросился на него.

Я отбросил Ливия к стене, разрушая им обломки мебели. Склянки и сосуды разбивались с громким звоном и хрустели под сандалиями, пока я вжимал негодяя в пол, давая ему то по бокам, то по лицу.

Озверев от моих пинков, Ливий удержался за подоконник, поднял ноги и пихнул со всей силы в живот. Из лёгких выбило воздух, но я не отпустил. Мы вцепились друг в друга, как двое животных, круша всё вокруг. В воздух взметнулась пыль вперемешку с цветочной пыльцой.

– Ты совсем меня не знаешь! – в беспамятстве кричал Ливий, оказавшись прижатым за грудки к полу. Он схватил меня за лицо, вонзая ногти в кожу, чтобы свалить с себя. – Порядочный жрец! Удобный враг! Отвратительный друг!

– Ли… вий, – прокряхтел я и со всей дури укусил его за пальцы.

Он вскрикнул и прекратил отталкивать меня, но каким-то образом выпутался из захвата, набросился, сел сверху и обвил лозой, давя на болевые точки за мочками ушей. Я заскулил, как лев, ужаленный змеёй. Боль отрезвила – влила достаточно сил, чтобы я миновал нечестные «укусы» Ливия и перевернул его на спину. Я зафиксировал его ногами и, приподняв за одежду, занёс кулак для удара.

– Ты, сука, сбрасываешь шкуру всякий раз, когда тебя пытаются рассмотреть поближе, – произнёс я, тяжело дыша. Заглянул в ореховые глаза, в которых не осталось гнева, лишь погасшие огни. – Уползаешь, выжидаешь в тени, меняешь личность. Ты привык к маскам, и я не про маску Вызванного Солнца, конченый ты лицемер!

Ливий замолчал. Его лицо выражало замешательство. Он не смотрел, как я распустил кулак в кисть.

– Думаешь, что шибко мудрый, раз ходишь весь важный и умно разговариваешь? Страдалец, если держишь всё в себе? В Карфагене у тебя случилось помешательство не на ровном месте, Ливий. – Я слез с него и сел в ногах, согнув колени. Рассматривая кровоподтёки на руках, продолжил: – Поворачиваешься людям лишь той гранью своей пёстрой чешуи, которую позволяешь видеть. Только меня не проведёшь. – Я посмотрел Ливию в глаза, когда тот приподнялся на локтях. – Нас воспитала одна женщина. Она породила тебя, засранца, на свет. Знаешь, я тут подумал, что ты видишь в ней отражение себя, вот и злишься. Правильно Плиний сказал, что у змеи верёвки не рождаются. Вы так схожи с кормилицей, что мне порой бывает страшно.

Я ожидал любой реакции: что Ливий завяжет со мной повторную драку, выплюнет грубость, промолчит – но он ласково улыбнулся и сказал:

– Я перегнул. Прости, Луциан.

Не мог взять в толк почему, но моё сердце отвратительно сжалось. Вроде Ливий извинился, да, но тем временем пропасть между нами разъехалась на тысячи парных шагов.

В поле зрения попала россыпь обгоревших ритуальных табличек. Такие, как я помнил, использовали римские чародеи, чтобы проклясть или приворожить, как сделала Кирка.

– Наш лекарь колдовал по римским обычаям?

Ливий встал и подошёл к углу, на который упал мой взгляд. Поднял одну из табличек, смахнул запястьем копоть и, прищурившись, попытался разобрать надпись.

– Ничего не видно, обгорела, – сообщил он, выбросил табличку в общую груду, отряхнув ладони. – Кто-то тщательно заметал следы.

Вдруг я почуял резкий запах. Он был до боли знакомым. Подскочив, принюхался так, что поплыло перед глазами. Я принялся бродить по хижине, изучая каждый угол, как пёс.

– Чем это… – Ливий сморщился, учуяв, видимо, то же, что и я. – Луциан, смотри!

Я проследил за тем, на что указывал его палец: тёмная фигура, возникшая в окнах, поливала дом чем-то вонючим, а после появилась в дверном проёме, плеснула жидкость внутрь, бросила пёстрый «цветок», захлопнула дверь и закрыла снаружи. Я рванул к входу, но дорогу преградила горячая стена пламени, вырвавшаяся из лучины.

– Проклятье! – Я прикрылся от огня руками.

Кинулся к окнам, но стихия уже бушевала снаружи. Мне тут же вспомнился пожар в Доме Весталок – поджигатель добрался до Карфагена? Кто-то пытался нам помешать?

Найдя Ливия, я примкнул плечом к его плечу. Поднималась удушающая гарь – я закашлялся, не в силах остановиться.

– Вниз! – Ливий утянул меня на пол, где дыма оставалось поменьше.

Мы поползли к выходу, держась и вытягивая друг друга. Ливий сказал, чтобы я избегал зловонных луж – если попадут на одежду, огонь охотно перекинется на меня. Я напарывался на осколки, но ссадины на руках и коленях волновали в последнюю очередь. Мы подобрались к двери, едва минуя опасный участок. Огонь облизывал стены, шкафы, поднимался к потолку, растворяясь под ним чёрным дымом.

Я вспомнил все бранные слова. Кожа взмокла, покрылась испариной, дышать без кашля было невозможно. Пот заливал глаза, я постоянно вытирался, но взор мутнел.

Забарабанив по двери, я зарычал от ярости:

– Не поддается!

Ливий коснулся моих наручей, тесня:

– Я… попробую…

Я уступил, опасливо поглядывая на языки пламени, норовившие обглодать наши спины. Ливий, судорожно перебирая складки тоги и смахивая пот, вынул из ножен на бедре ритуальный клинок и всадил в дверную щель.

– Янус, открывающий двери, я молю тебя, – шептал молитву он, поднимая лезвие выше, – пусть она откроется…

Сердце так и норовило вывалиться из груди. Дыхание спёрло, внутренности закоптились, гарь налипала прямо на лёгкие. Под самым ухом лязгала сталь ритуального ножа.

– Засов большой… я не взломаю… – Ливий закашлялся, накрыл голову тогой и прикрыл рот и нос. Он продолжил дёргать рукоятку кинжала, но она упиралась во что-то. – Не выходит, Луциан… Не выходит…

Его голос сорвался, а нож вырвался, саданул по ладоням и с лязгом упал на пол.

– Успокойся, Ливий, – произнёс я, хотя Пан стискивал и мою глотку ледяными пальцами кошмара. – Дыши. Я попробую по-другому. Отойди-ка.

Меня клонило в сон, но я бил себя по лицу, не давая потерять сознание. Достав копьё, поставил его напротив щели – спину жарило дыхание огня, а обзор затягивало пеленой, не то от дыма, не то от головокружения. Я разогнался и со всей силы всадил наконечник. Он вонзился, рассыпая фонтан щепок. Потянув гасту в сторону, я упёрся ногой в косяк и стиснул зубы. Мышцы напряглись, вздулись вены, и отовсюду донёсся треск – огня и дерева.

– Дав-вай же… – кряхтел я под монотонные молитвы Ливия.

Когда я потерял надежду, засов снаружи разломился. Дверь распахнулась, и мы, кашляя, вывалились наружу. Я прикрыл один глаз, пытаясь разглядеть сквозь завесу слёз, куда мог побежать поджигатель. Вокруг скопилось прилично зевак, часть которых бежала с сосудами, наполненными водой, чтобы потушить огонь.

Ливий, сжимая горло от спазмов кашля, обходил хижину и стучал по груди. Он наклонился к выжженной траве и принюхался. Я подбежал и спросил:

– Слышишь что-то?

– У него… – Он вдохнул и кивнул. – Похоже, прохудилась ёмкость с поджигающим средством. Пойдём по следу.

Мы последовали по масляным разводам на траве, источавшим слезоточивый запах. Они вывели нас из хижины и повели в сторону густых зарослей. На песчаной дорожке явственно вырисовывались человеческие следы. Стараясь не издавать лишних звуков, мы продвигались сквозь дебри, пахнувшие сыростью и горючим.

Заросли обступали со всех сторон. Узкая тропа уводила в глубь джунглей. Я разводил кусты и пригибал голову, чтобы не удушиться свисавшими тут и там лианами. Осторожно ступая по пружинистому ковру, покрытому толстым слоем мха, осматривал изогнутые, как от хвори, пробковые дубы. На них наползла дымка. Когда ремесленный район остался далеко позади, мы вошли в плотные заросли, которые не пропускали ни лучика солнца.

Ливий остановился и поднял руку. Я замер и прислушался. Стрекотание цикад, шелест листьев, в которые зарывались мелкие зверьки, вопли обезьян – всё смешалось в единый гул. Где-то впереди раздался треск ветки.

Мы спрятались за камнем, покрытым пятнами лишайника. Я прерывисто дышал тяжёлым влажным воздухом. Ливий выпустил в ладонь ритуальный кинжал. Я вооружился гастой с анкилом и вышел вперёд, чтобы в случае чего прикрыть нас обоих. Короткой колонной мы вырвались из зарослей и бросились на тень, черневшую посреди гнезда из лиан. Фигура была едва различима в полумраке.

От прямого удара она увильнула, к тому же бесшумно. Лианы цеплялись за щиколотки и одежду, я пытался не сводить взгляда с врага, которого наблюдал то с одной, то с другой стороны Священного щита, но спотыкался – приходилось поглядывать под ноги.

– Мог бы выбрать местечко для сражения и получше! – возмутился я.

Ливий, державшийся за моё плечо, выглянул.

– Хорош нос высовывать, – шикнул на него я.

– Мне кажется, я его знаю, Луциан, – прошептал он мне в ответ.

Ливий сделал опасный выпад.

– Да твою ж мать! – гаркнул я, завидя летящий в нас нож.

Мне пришлось метнуться в сторону, чтобы закрыть нас анкилом. Лезвие с лязгом ударилось о силовое поле щита и отскочило. Сущность гулко посмеялась.

Однако Ливий хватило времени, чтобы рассмотреть. Он коснулся моего плеча, и я спросил:

– Ну? Кто там?

– Я… я даже не знаю, как тебе сказать. – Он толкнул меня влево: – Берегись!

Враг чем-то плеснул из сосуда, лишь фиолетовая жидкость достигала почвы, тут же обращалась в блестящий пар. Мы отпрыгнули, чтобы не обжечься о зелье, и я выглянул из-за анкила.

Чёрное, словно сотканное из тьмы, существо повернулось к нам бледной физиономией: костяной нарост с пустыми глазницами, длинным носом и верхним рядом клыков.

– Ну и что за птица-переросток? – Я изогнул бровь.

– Это Призрак, – ответил Ливий, – тот, что вывел меня из топей, на которых затонула матушка.

Я моментально вспомнил историю, которую он рассказал на либурне. Так вот кого видели родственники погибших младенцев! Призрака, похожего маской на морду стрикса – его-то и изобразила на рисунке Элисса.

У меня поплыло перед глазами от густого дурманного дыхания джунглей. Я оступился, мотнул головой. Ах нет. Не в мареве было дело, а в том, что по моим жилам вместо крови растеклось густое вино. Снова.

– Ливий, смотр-ри, – пьяно хихикнул я, показывая на землю, – твои сор-родичи. Мне мер-рещится, что змейки ползают…

Лианы как будто ожили и начали постепенно оплетать наши щиколотки, поднимаясь вдоль голеней. Ливий обрубил их и потащил меня за запястье:

– Тебе не мерещится! Бежим!

Растения взбесились, лишившись части зелёных «конечностей», и начали двигаться резвее, норовя совершить подсечку. Спотыкаясь, мы бежали. Я будто парил в воздухе. Одна из лиан обвилась вокруг моего копья, пытаясь вырвать его из рук.

– Ливий, – кокетливо пригрозил пальцем я, икнув, – не вор-руй у меня, шельма!

Ливий, вырвавшийся вперёд, вернулся и резким движением отсёк лиану, которую я воспринял за него. Она упала на землю, извиваясь в предсмертных спазмах.

– Луциан, сюда! – крикнул Ливий, заманивая в углубление корневища гигантского дерева. Вроде как нора крупного животного. – Они не дотянутся!

На негнущихся от опьянения ногах я побежал к месту спасения, прикрываясь щитом и рубя «змеиные головы». Магическим образом мне удавалось ступать так, чтобы лианы не поспевали за моими движениями. Ливий отбивался, но в последний момент вокруг его ноги затянулась коварная петля и подняла на уровень кроны дерева.

– Не улетай! – жалобно попросил я.

– Я не улетаю, меня схватили! – попытался объяснить Ливий. Лианы поползли по его телу, сдавливая, оплели горло, вырвали кинжал из рук – он вонзился в землю около моей ноги. – Ду… шит… аргх.

– Ты зачем кидаешься ножами? Я думал, мы др-рузья… – Я топнул ногой и, перехватив копьё получше, принялся подрезать лианы. – Спускайся, сучий Туций, я тебе р-рожу набью, сволочь! Давай!

Я колотил копьём по дереву, откровенно разозлившись. В определённый момент уже и не помнил, на что именно был зол, ощущая только жгучее желание как следует наподдать Ливию. Его поднимали выше, и я стучал агрессивнее, параллельно рассекая те растения, которые лезли ко мне.

– Быстр-ро сюда! Я тебе глаз на задницу натяну, понял, да? Пр-роучу, чтоб знал, как поднимать ор-ружие на бр-рата! – вопил я, кроша кору в щепки.

Лианы содрогались в такт ударам. Удавка на шее Ливия ослабла, он набрался воздуха и закричал:

– Они… боятся резких звуков! Продолжай!

– Что? – Я остановился, чтобы услышать.

«Змеи» стянулись туже, и Ливий рисковал переломать себе все кости. Его перевернули и обездвижили. На последнем дыхании он обратился ко мне:

– Что ты там… вякаешь, сучка? Попробуй… достань меня.

Я повёлся на очевидную провокацию и, осыпав Ливия пьяной бранью, начал бить наконечником копья о металлические вставки щита. С каждым лязгом лианы скукоживались, как настоящие змеи, которые, как известно, не любят громких звуков. Ливий продолжал провоцировать меня, поливая гадостями, чтобы я громче требовал немедленно спуститься и принять бой.

В конце концов лианы ослабли, и Ливий полетел головой вниз. Я вовремя пришёл в себя и, отбросив копьё с анкилом, вытянул руки. Поймав Ливия за пару шагов до верной смерти, выдохнул и поставил его на землю.

– Спасибо, – с дрожью в голосе поблагодарил он, поправляя одежду.

– За «сучку» ещё ответишь.

Я вооружился. Ливий встал чуть позади меня. Фиолетовый дух, которым наполнились лианы, выдохся и оставил безжизненные побеги.

– Кто ты? – спросил Ливий у Призрака. – Это ты вывел меня из Авентинской рощи девять лет назад?

Он стоял в центре поляны, не произнося ни звука. Увидев, что я приближаюсь, Призрак поднял над головой сосуд с зельем. Я прокрутил копьё, вонзил вток в землю, оттолкнувшись от оружия, как от шеста, и ударил с обеих ног, целясь в живот существу.

Но вспышка синего облака – ноги пролетели добрый фут, не задев врага. Я свалился наземь.

– Луциан, он исчез! – окликнул Ливий, над которым возвысилась тень лекаря.

– Сзади! – С испугу я не придумал ничего лучше, кроме как метнуть копьё в костяную маску.

И я почти попал, но наконечник ударился о гигантское чёрно-белое крыло. Как от стального щита, копьё отскочило, сменило траекторию и улетело в кусты. Я быстро подобрал его, но не смог дать отпор. Лишь стоял и смотрел, как собирается крыло, а из тьмы возникает голова, покрытая кроваво-красным оперением. Дятел размером с дуб подхватил Призрака за мантию и взмахом крыла сдул ветряным потоком Ливия.

Его прибило к моим ногам. Я помог ему подняться, и теперь мы оба, как зачарованные, ждали объяснений.

– Любите же вы влипать в истории, – послышалось над ухом.

Я подпрыгнул на месте: Плиний, оказавшийся за нашими спинами, хлопнул по плечам и обошёл с клыкастой усмешкой, став напротив.

– То-то я думаю, почему дело стрикса насквозь провоняло тобой, – с ненавистью прошептал Ливий.

– Как грубо, Туций, – изобразил обиду Плиний. – Чего это твой дружочек плюётся ядом, Луциан? Он что, злится, что я расколол его миленькую подтасовку с именами? Ну же, зароем топор войны, – он в свойственной панибратской манере потрепал Ливия за щеку, – я же почти твой родственник. Как и ты, я двадцать лет назад побывал в твоей матери.

Ливий выхватил у меня копьё и ткнул наконечником в шею Плинию. Он рассмеялся, примирительно подняв ладони:

– Как стра-ашно! В меня чем только не тыкали, – он щёлкнул по древку, копьё завибрировало, и Ливий выпустил его из рук, – да всё что-то не в коня корм.

Ливий посмотрел на ладони: древко оставило занозы, рассадившие кожу в кровь. Он сжал кулаки.

– Призрак – твоя пешка? – спросил я. – Что у тебя на уме, варвар?

– Не пытайся думать, Лучик, надорвёшься. – Плиний отошёл спиной и погладил крыло птицы. – Прокатить вас до дворца?

– Мы никуда с тобой не полетим, пока ты не объяснишь, как со всем связан, – продавил Ливий.

Плиний с усмешкой облизал острые резцы и подошёл к Призраку, свесившему недвижимые конечности. Он погладил костяную маску и схватил существо за загривок.

– Полетите как миленькие, – сладко пропел Плиний и содрал маску вместе с мантией, – ибо у нас тут семейная поездка.

Наши с Ливием лица исказились, словно Юпитер испытал нас заряженным ударом молнии. Я разглядывал состарившиеся, но знакомые черты человека, скрывавшегося под маской Призрака. Он находился в глубоком сне.

– Плотий… – проскулил Ливий, выпучив глаза. – Как же… это возможно?

Плиний похлопал по ноге Эгиды, и тот опустил крыло на землю, как корабельную сходню. Погладив перья, без тени улыбки приказал:

– А теперь заткнулись и сели.