В сизой мгле, среди пепла останков василиска и искалеченных рукописей, искрился воздух. Облик Плиния Иллариона Клавдия контрастировал на фоне ночного зарева. Копна густых рыжих волос волнами нисходила вдоль «дятловых крыльев» его одежд, в украшениях сверкала луна, а в глазах – глубина Средиземноморья.

Мне захотелось встать и запротестовать, но невидимые руки прижимали к стулу за плечи. Гнев Ливия загустел и сыграл на голосе, как на натянутой до предела струне:

– Ты лжёшь.

Плиний с не сходившей с уст улыбкой переводил взор с меня на него, а после покатился со смеху, тыча в нас пальцем:

– Конечно же лгу, олухи! Вы что, всерьёз поверили, что у вас ненастоящие родители? Вот умора, видели бы свои лица! Не могу… Животик надорвёшь! Какой же Плиний Илларион гениальный лицедей!

Он обхохатывался, пока мы с Ливием смотрели то друг на друга, крутя пальцем у виска, то на него, ожидая адекватной развязки спектакля одного актёра. Когда Плиний отсмеялся, прикрыл лицо ладонью – так, что между пальцев сияли чудовищные глаза и скрылся оскал, выдающий в нём нелюдя. Глас его снизился до болотистых низин:

– Шутки в сторону, юноши. Отныне – лишь голая правда. Без прикрас. – Он провёл руками в воздухе, изображая вывеску. – Комедия «О змеях и птицах». Три акта, но вы увидите пока что лишь первый. Магия…

712 г. до н. э., Авентинская роща

Кирка ещё не носила имя Туций. Она не принадлежала никому в те года – лишь самой себе; поросло былью и её жестокое правление на далёком острове в Тирренском море, и отравление сарматского царя зельями. Более трёх десятков лет минуло с того, как она вышла из материнского лона – и матушка говорила ей, будто она дочь бога Сола. Да, Кирке было чуть больше тридцати лет, когда она решила начать жизнь с новой страницы.

Кирка поселилась в лесу на отшибе. Её хижина узнавалась по пучкам сушившихся трав, скруткам и растяжкам, развешанным под крышей; по колодцу, вода в котором, по поверьям, превращала людей в скот; по маленькому озерцу, в котором эта женщина невероятной красоты предавалась ночным омовениям в честь трёхликой Гекаты. К ней приходили, несмотря на дурную славу: за целебными отварами от хвори, шепотками против болезней суставов, приворотами и отворотами – колдунье, казалось, всё было под силу.

Она могла обуздать всё, кроме собственных чувств. Кирке не везло в любви, её сердце безудержно колотилось рядом с теми, в ком оно билось ровно. Посему, после того как её отвергли в последний раз, она переселилась с собственного острова в глушь и дала зарок не падать в омут чувств.

Но стрела Купидона не пожалела злосчастную Кирку, как не жалела никого из своих жертв.

В поисках особенных трав, растущих на склонах близ Авентина, увлечённая Кирка совершенно позабыла о времени. Она ступала босиком по бутонам, что наливались цветом, как соком, под светом её божественного отца. Возможно, матушка была умалишённой дурой, такой же ведьмой, как и дочь, и жила в иллюзии, что взявший её силой пьяница – солярное божество, но Кирка не верила ни во что и верила во всё одновременно, такова была её лунно-солнечная натура. Потому легко, как день сменялся ночью, быстро, как ночь вытеснял день, она влюблялась.

Заслышав топот копыт и мужские голоса, Кирка подобрала корзину и спряталась под скалой. Она выглянула и увидела авзонов верхом на жеребцах. Пришпорив коня, первым шёл юноша в царских одеждах: чёрный плащ с пурпурными полосами, белый меховой отворот в тёмных пятнах, кольца на шее и медные, как закатное солнце, кудри – авзонский царевич пленил Кирку.

– Точно ли здесь водятся фазаны? – спросил он задорным голосом, спрыгнув с лошади. Царевич был вооружён луком. – Что-то я не вижу ни одного.

– Дичь не идёт сама в руки, государь, – ответили ему со смехом.

– Не учи меня, сам знаю. – Голос его, похожий на звон золотых украшений, потрошил Киркино нутро, словно нож убийцы. – Напои коней, Эларос. Фаэрин, Сильван – за мной. Спустимся ближе к водоёму – фазаны любят пойменные земли.

Высунувши голову, Кирка увидела, что в её сторону направляется делегация, и тут же спряталась под скалой. Она прикоснулась к груди, в которой, как пойманная в клетку птица, трепыхалось её влюбчивое сердце. Кирка кинула взор на травы и на реку и замыслила сотворить то, что обычно исполняла в качестве услуг женщинам.

Приворожить.

Дождавшись сумерек, когда царская охота, увенчавшаяся успехом, завершилась плотным ужином, Кирка подмешала в кубок юноши заговорённый отвар и спрятала медную табличку с проклятием под камень. Она помолилась Венере, Гекате и Диане, легла на песчаном пляже и стала дожидаться утра. Не заметила, как её сморил сон, а, проснувшись, обнаружила рядом рыжего царевича. Он вытягивал невод из реки: в сетях блестела рыба.

– Ты?.. – Кирка сонно протёрла глаза, не поверив им.

– Доброе утро, прекрасная незнакомка. – Царевич бросил рыбачить и подлетел к ней, взметая песок высокими сапогами. – Прости, что потревожил твой сон. Он, наверное, так же чудесен, как и ты.

– Совершенно нет. Я старая дева. – Кирка отвернула голову.

– Ложь.

Царевич погладил пальцем подбородок, притянул к себе и поцеловал в губы. Его уста были горячими и горько-кислыми от приворотного вина. Он ласкал ямочки и родинки на её теле, бережно укладывая на спину, забирался пальцами в вороные волосы, пока песок забивался в глаза, рот и под ногти. Она даже не знала его имени, но вырвала из рук чужих людей, словно дитя – куколку.

– Тебя спохватятся… Тебя будут искать… – Кирка задыхалась от радости и стыда, что были вечными спутниками её забав с чужими жизнями. – Твои подданные…

– Я не хочу никого видеть, кроме тебя. – Он раздевался, и она, пленённая его телом, точёными рельефами и сетью вен под тонкой кожей, прекратила побег от греха. – Ты нужна мне.

Дни пролетали с колесницами её божественного отца, запряжёнными жеребцами, в которых не чаял души безымянный любовник. Кирка пригласила его в свой дом, побоявшись, что кто-то из авзонской челяди, прочёсывая Авентин, возьмёт след своего государя. Кирка сгоряча взяла лиха: бедовому совсем изрешетило память. Он не помнил ни кто он есть, ни кем был, не знал и кем будет, кроме как её супругом.

Царевич разделил с ней быт. Он был отличным охотником и приносил жирную дичь, из которой Кирка готовила наваристые супы. Впрочем, влюблённым было не до пищи – как во сне, они напивались друг другом и не могли утолить жажду. В доме на мокрых простынях или на цветочном ложе под взором мириад звёзд – нигде их сердца и тела не насыщались.

– Могу я называть тебя Плинием? – спросила как-то раз Кирка, накручивая на палец волнистую рыжую прядь возлюбленного.

Двое возлежали на царском чёрном плаще, устало играя с волосами друг друга. Кирка прижалась ухом к груди и прислушалась к сбитому дыханию, подстроив под ритм своё. Ей хотелось, чтобы он вновь покрыл её, точно похотливый Юпитер, чтобы страстно возжелал подобно Купидону.

– Разумеется, Луна моя, – бархатисто ответил Плиний. – Дай мне кличку. Приручи меня. Я буду верно служить тебе, как пёс – хозяйке.

Кирку ранили слова, произнесённые с совершенно иным посылом. Плиний не испытывал ничего, кроме желания услужить, страстного вожделения и любви на грани помешательства. Как любила Энея Дидона, совращённая чарами Венеры.

– Куда ты? – Он поднялся следом за Киркой, которая, одеваясь на ходу, манила пуще прежнего. Он бросился за ней очертя голову и взял за запястье. – Я умру без тебя.

– Не умрёшь, – грубо осадила она, вырвав руку. Увидев, как растерянна её любовь, как по-детски раскрыты губы в дыхании, она едва не расплакалась. Она нежно погладила его щёку и проникновенно добавила: – Прости меня. Я тоже не могу без тебя.

– Кирка, – Плиний прижал её ладонь к себе и невесомо поцеловал запястье, – мои слова показались тебе грубой шуткой, верно? О, извини меня. Я осваиваю поэзию и тренируюсь выступать как актёр, возможно, мои сравнения пока грубоваты…

– Как актёр? – изумлённо улыбнулась Кирка.

– Вот, послушай! – Он нежно выпутался из её рук и взобрался на холмик. – Из последнего…

Повязав ткань на бёдрах, он вызвал румяную улыбку у Кирки. Наморщив нос, она подделала расстроенный голосок и промолвила:

– Обнажённым было лучше.

– К этому амплуа мы ещё вернёмся. – Плиний подмигнул. Он собрался, полной грудью вдыхая росистый воздух, и пропел:

Закруглив конечную строфу, Плиний с привлекательной улыбкой развёл длани в ожидании оваций. Кирка закусила внутреннюю сторону губы, чтобы сдержать чувства. Она улыбнулась, изо всех сил успокаиваясь, и ответила:

– Тебя ждёт великое будущее, милый.

Сезоны менялись быстротечно, в пику влюблённой колдунье. Она наблюдала, как поднимался, наливаясь, Тибр, как сходил; смотрела за прилётом птиц с севера, вдыхала первоцветы вперемешку с осенним перегноем. Кирка всё чаще гуляла по лесу и даже забредала в поселения, чтобы получить в обмен на оберег треугольник сыра или амфору с вином.

Она ловила себя на мысли, что любит Плиния столь болезненной любовью, из-за которой отвергает самоё себя за преступление, совершённое над его волей.

Прогуливаясь как-то в лесу, Кирка собирала смородиновые листья для оздоровительного чая и услышала стук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук.

Она подняла очи к верхушке сосны и увидела чёрно-белую птичку с красной «шапочкой» и бежевой перемычкой на чёрном клюве. Птица колотила им по древесной коре, и вровень со стуком билось сердце влюблённой женщины. В бусинах-глазах дятла отразилось лицо, искажённое яростью. Кирка бросила корзину в дерево, и это спугнуло лесного врачевателя – он встрепенулся и взмыл в лазурную высь.

Она захотела, чтобы все дятлы вымерли. Иррациональное желание напугало Кирку: она прикоснулась подрагивающими пальцами к губам и вздрогнула, когда в глубине леса раздалось прерывистое тук-тук-тук…

По ближайшему поселению разошёлся слух, что в Авентинскую рощу скоро нагрянут жрецы Бахуса: они будут безудержно плясать и истязать себя, устраивать оргии и ходить как безумные по округе во славу милостивого божества.

Новость обрадовала Кирку. Ей пришла мысль бросить хибарку травницы и присоединиться к хмельным скитальцам.

Ночью Кирка овладела Плинием сверху, как развратная вакханка. Её мелодичные и сладкие стоны сменились рыком тигрицы – в них не осталось человеческого, как и в ней самой. Кирка прогибалась в спине, как хищница, и оставляла ногтями, словно когтями, глубокие алые борозды на белой коже. Она сходила с ума от любви и готовилась к побегу за Океан с похищенным авзонским царевичем.

– Ты мой, – прошептала Кирка в губы Плиния и прихватила их зубами, увлекая в голодный поцелуй.

– Я твой, – отзывался пленённый дятел, сложив крылья по собственной воле, взволнованный её телом и золотыми прутьями клетки. – Кирка… Кирка…

«…Кирка».

Кирка и Плиний пробыли с вакхантами всё лето. Под надзором Луны и звёзд, Солнца и кучевых облаков, в окружении лесных духов они позабыли о благочестии и предавались любви, как последователи древнего варварского культа. Они пили вино, купались в водопаде и сажали на мокрую кожу травинки, перекатываясь на берегу. Возлюбленных согревали земли и песок, они ели кору и мох, жевали смолу и подставляли под жала ос тела, испачканные нектарами.

Но ваханские ветра заклубились и улетели искать новую пристань. А возлюбленные, обречённые на безумие, остались доживать свой год. Они проводили праздник подземных богов, октябрьское празднество счастья, Брумадии, Сатурналии, януарские агоналии. Противостояли зиме, которая в тех краях отличалась только ветрами и дурным урожаем. И вот идиллия подошла к завершению вместе с наступлением мартовских календ.

– Никуда не ходи. Я сам открою, – сказал Плиний, целуя её улыбающиеся губы.

К ним никогда не приходили до петухов. Кирку напряг утренний стук в дверь. Она мягко, но властно уложила Плиния обратно, и он опёрся о локти, глядя на неё снизу вверх.

– Наверное, надоедливая старуха-травница пришла купить полынную скрутку. Она просто дряхлая коза, я прогоню её. – Кирка рвано поцеловала любимого и улыбнулась. – Не скучай. Я сейчас вернусь.

Она встала, набросила на голое тело просвечивающую тунику и, вытащив из-под ворота лохматые космы, открыла дверь. Почувствовав неладное, Кирка мигом вышла за порог, потеснив внезапную гостью, и прикрыла за собой вход, пряча авзонский трофей от посторонних глаз.

– Кто ты такая? – спросила Кирка предельно грубо, за чем крылось волнение.

На пороге ютилась божественно красивая юная дева в голубом шерстяном плаще. В сапфировых глазах – тоска и тревога, нижние веки припухли и вместе с губами, похожими на нежные бутоны, придавали лицу детскую невинность. Тонкие ноги, канаты русых волос, большая грудь, непропорциональная узким бёдрам – всё это свидетельствовало об одном.

Почуяв проницательный взор Кирки, дева скрестила тонкие руки на огромном животе.

– Я… простите, что беспокою в столь поздний час, – кротко произнесла она.

Кирка выглянула: на дороге стучала копытом гнедая.

– Ты приехала на лошади? – спросила Кирка.

Будто позабыв, что такое лошадь, дева рассеянно обернулась и молча кивнула в ответ. Она смотрела куда-то в землю, теребя богатые перстни.

– Ты на сносях. Последний месяц, да? – Голос Кирки обрёл наставническую строгость. – Тебе нельзя ездить верхом.

– Знаю, знаю… – Дева сжалась. – Как только я услышала весть, я не могла оставаться не у дел. Я должна убедиться сама, что…

Кирка почувствовала, будто ей вырвали голосовые связки. Она не могла произнести ничего, кроме гулкого повторения вопроса:

– Кто ты?

– Моё имя Канента, госпожа, – ответила дева, приложив кулак к груди, и её взор наполнился решимостью, которая выбила почву из-под ног Кирки. – Я дочь бога Януса и нимфы Венилии.

– Божественная дщерь. – Кирка заслонила собой вход. – Что привело тебя ко мне, Канента?

– Один вакхант поведал мне, что на днях видел в Авентинской роще юношу, похожего на моего супруга. Видишь ли, милая госпожа, – Канента обхватила пальцы Кирки, и шокированная колдунья не смогла выпутаться; лишь со смесью страха и злости смотрела в синие глаза, – девять месяцев назад я потеряла моего милого на охоте. Мы были обручены, и я ношу под сердцем его дочь. Он не погиб, я чувствую это. Я боюсь рожать без него, я хочу, чтобы наше дитя росло с отцом. Мой супруг – наследник трона, и, поверь, если ты поделишься хоть самой незначительной информацией, тебя щедро наградят. Ты живёшь неподалёку от рощи. Может… ты видела моего супруга? У него запоминающаяся внешность…

– Нет, – глухо ответила Кирка, вытягивая пальцы, как из тисков.

– Ты же не знаешь, как он выглядит, может, видела? Пожалуйста, вспомни. – Канента давилась слезами, цепляясь за одежды Кирки, как обезумевший бродяга – за тогу богача. Она скатилась на землю, обнимая бедро Кирки, и зарыдала. – Я так надеялась… Он придумал ей имя, когда прорицательница сказала, что у нас будет девочка. Он назвал её…

– Замолчи.

– Назвал её Атилией. Нашу дочь. О милая женщина, мой отец – бог начал, порядка и хаоса, я буду молить его, чтобы он даровал тебе благословение, если ты хотя бы что-то знаешь, я всё сделаю, только помоги мне отыскать мужа!

– Я ничем не смогу тебе помочь. Уходи. – Кирка отодвинула ногу, но Канента вцепилась в неё, как в доску после кораблекрушения.

– У него волосы, как медь, глаза – африканское небо, веснушки – бледные звёзды на рассветном небосклоне… Его одежды, как оперение дятла. Ты видела его? Он не мог пропасть.

– Он, наверное, утоп на болотах, – Кирка слышала свой голос со стороны, – в нашей долине событие нередкое.

– Он не мог! Он обещал быть со мной всегда! Мы любили петь, как птицы, и мечтали сбежать, стать бродячими артистами! Мы были обещаны друг другу ещё в детстве, как потомки божеств!

– Прошу, уходи, Канента. Мне жаль тебя и дитя, но я не смогу тебе помочь.

Рыдая, полубогиня Канента умчалась прочь – подол синего плаща её обезглавливал бутоны цветов, которые старательно высаживала Кирка. Сандалии давили лекарственные растения. Напоследок конь её, встав на дыбы, взрыхлил копытами почву. Залетевшая в дом Кирки певчая птичка умчалась в мглистую дымку – и была такова.

Когда Кирка вернулась, встревоженный Плиний обхватил её лик и спросил:

– Кто это был? На тебе лица нет.

– Плиний, ты меня любишь?

– Что за глупый вопрос? – улыбнулся он и поцеловал в бровь.

– Отвечай, – холодно потребовала она.

– Больше жизни.

– Ты бы хотел, чтобы я родила тебе дочь? – тем же безжизненным голосом спросила она.

Плиний без промедлений ответил:

– Я был бы самым счастливым отцом на свете.

– Ты считаешь Каненту красивой?

– Кого?

– Хочешь, чтобы она раздвинула перед тобой ноги? – Кирка наступала, дрожа от гнева. – Чтобы зачала тебе сто детей? Чтобы встала перед тобой на колени и ласкала тебя, как тебе нравится?

– О ком ты говоришь?

– Ты её хочешь? Хочешь взять в жёны?

– Приди в себя, Кирка, – попросил Плиний, – я не знаю никакую Каненту. Я хочу видеть только тебя – и ни одна женщина никогда в жизни не согреет моего сердца так, как ты. Ты выйдешь за меня?

Её губы дрогнули, она сомкнула их и наотмашь ударила Плиния по щеке. Когда он посмотрел на неё взором беспричинно наказанного пса, она рывком притянула к себе за затылок и поцеловала. Из одного глаза вытекла густая и холодная, как осенний туман, слеза.

Когда по подсчётам Кирки Атилии исполнилось три месяца, закончился их год. Они выбрались на седую опушку леса, чтобы понаблюдать за июньским небом. Ночь стояла тихая, даже стрёкот цикад и сверчков раздавался далеко-далеко, в глубинах чащи, где охотились бесшумные ночные птицы. Дятлы спали и не колотили по деревьям. Нокс укутывала их покрывалом, усеянным драгоценностями-звёздами, что время от времени срывались с неба и падали в чёрную пропасть.

Они ели фрукты и пили вино. Когда пришло время, Кирка достала из набедренной сумки флакон с отворотным зельем и незаметно разбавила вино Плиния. Спрятав склянку, передала кубок. Плиний обнял недвижимую, как изваяние, Кирку и осушил кубок. Она даже не пригубила.

Прошло не более минуты, и Плиний, как поражённый юпитеровой молнией, оттолкнул Кирку. Он встал, задыхаясь от гнева, и прогремел:

– Что ты со мной сделала?!

На лицо Кирке упали волосы, она лежала на боку, не поднимая очей. Плиний посмотрел на левую ладонь, на правую, вцепился в волосы и, замотав головой, с воплем отступил:

– Ах ты дрянь…

– Прости. – Кирка поднялась и вытащила волшебную палочку, обвитую плющом.

Его очи горели безрассудством. Плиний подавил панику, отдышавшись, и выпрямился, вернув царскую осанку. Он взял себя в руки и отражал её движения. Двое, как хищники, обходили друг друга, подгадывая момент для нападения.

– Я – сын Сатурна, а моя жена – дочь Януса, – процедил Плиний, сузив глаза, – тебе известно, какая кара тебя ждёт?

– Ты не божественный сын, – ей было горько произносить скверные слова, что застряли в глотке горстью камней, но она выплюнула их: – а моя потаскуха.

Кирка хотела ранить мужское естество, чтобы он набросился на неё и оборвал страдания, свернув шею. И Плиний напал – завалил Кирку в россыпь винограда, раздавил гроздья её спиной. Кирка хотела, чтобы он убил, любил, но он сломал магическую палочку и выбросил обломки. Он схватил её за запястья, развёл руки и вдавил в землю. Кирка брыкалась, её ноги разъезжались; она отвернулась.

Тогда Плиний наклонился над её ухом и промолвил:

– Ты жалкая.

Он освободил её, ничего не сотворив. Рывком подобрал плащ – Кирка видела, как жертва её больной и жалкой любви надевает «оперение дятла», и утроба ночи поглощает его. Он улетал. Это означало вечное расставание. Кирка применила последнее оружие – упав на колени, начала молить забытых богов тёмными наговорами и молитвами о проклятии.

– Прокляните Атилию, дочь «певчей» Каненты, боги…

– Нет! – Плиний попытался остановить сошедшую с ума от ревности Кирку, но его отбросило тёмное силовое поле. Он бил по нему ладонями, получая удары молний, и молил: – Оставь дитя! Я убью тебя! Я прокляну тебя и весь твой род, паршивая сука, я закопаю тебя живьём!

Кирка не слышала. Её разумом владели иные силы. Глаза наполнились густым чёрным туманом, тело изогнулось, подставляясь тьме, густевшей под куполом. Голос Кирки гудел северным ураганом:

«Да будет проклята Атилия – как только созреет она, будет притягивать всех мужей без исключения; коли её отец не захотел меня, с той же силой, с какой он ненавидит меня, пусть возжелают её мужи, пусть будет она ворожить их, окромя тех, кто проклят сам…»

– Одумайся, Кирка! Я останусь с тобой, буду тебя ублажать, я что угодно сделаю, но не тронь дитя! – Плиний колотил по силовому полю, сползая с него на колени. – Прекрати!

Но она не слышала.

«…взываю к вам, отверженные боги, чтобы вы внемлили мольбе вашей рабыни».

После Кирка скрылась в роще. Среди вакхантов нашла себе мужа – патриция по имени Антоний Туций Квинт. Кирка поселилась в Риме, там понесла она сына и оставила колдовское ремесло. Она, по вещему обычаю, начала с новой страницы.

Даром что предыдущие написаны кровью.

690 г. до н. э., библиотека карфагенского дворца

Я чувствовал, что услышал то, чего не должен был. На Ливия и взглянуть страшился: его, наверное, трясло от чувств.

Но Плиний… и Кирка? Атилия? Мойры постарались на славу. Получилась не прядь, а сирийский ковёр из судеб тех, кого, как мне думалось, я знал.

Уроженец соседних земель. Царских кровей. Плиний Илларион Клавдий с ненастоящим именем. Я посмотрел на него – они с Ливием уставились глаза в глаза, как змея с хищной птицей. У Ливия раздувались ноздри от гнева. Всё было хуже некуда!

– А-а, – я обратил на себя два преисполненных ярости взора, – А-Атилия. Твоя дочь, вот дела, да? Очень жаль её, бедняжку!

Я неловко хохотнул. Они быстро потеряли по мне интерес и вернули взгляды друг на друга.

– Ты похож на неё, твоя родинка… – Плиний, выцепив точку на лице Ливия, презрительно скривил губы и зашипел, словно ошпарился, – сын гадюки. Проклятый Царь. Какая ирония – ещё при первой встрече я почуял сердцем, что ты сын Кирки, но укоренился в мысли, только когда ты распознал копьё Марса… – взор на миг метнулся к моему оружию, отброшенному в пылу боя, и вернулся к родинке Ливия, – воришка святынь. И твой молочный братец Луциан… Свет моих очей. Лицемерная Кирка губит одних детей и усыновляет других? Как мило.

Я впился в подлокотники, чтобы усидеть и не ввязаться в сражение с непредсказуемым исходом. Плиний силён, сильнее василиска во сто крат, и нам не выстоять против него. Оставалось уповать, чтобы всё решилось дипломатией, но и тут промах: Ливий выглядел как человек, находившийся в шаге от безрассудного поступка.

«Дерьмо».

Плиний гипнотизировал нас взглядом – после откровения, пусть это и парадокс, но мне стало труднее его понимать. Кто он? Что он такое?

И когда паутина напряжения натянулась до предела, со стороны дверей раздалось спасительное:

– Господин Туций и господин Корнелий, вас вызывают господин Магон и госпожа Баалшамем.

Отвлёкшись на голос слуги, я вернул взгляд на Плиния, но стол пустовал. Из открытых окон долетал сквозняк, качавший шторы. Петух бегал по библиотеке уже без друга-Эгиды.

– Какая срочность, – сказал я беспечно и встал, разминая затёкшие члены. Хрустнув шеей, глянул на Ливия. – Мы тут только что чуть не сдохли в борьбе со страхолюдиной-петухом, а нам и вздремнуть нельзя?

– Дело не терпит отлагательств, – коротко сказал слуга. Его взор даже не задержался на погроме. – Пожалуйста, поторопитесь.

Пока мы преодолевали коридор быстрым шагом, я наблюдал скрытый в тени профиль Ливия. У него появились морщины, и он снова походил на камень, в который его обратил василиск. Я подумал, мало приятного – знать, что твоя мать – ведьма, совращавшая юных царевичей. Я не поверил Иллариону до конца, но и при таком раскладе сохраню к кормилице добрые чувства. У самого не эталонное прошлое, так чего ж срамить одинокую женщину?

А вот с Ливием дело глубокое. Она всё-таки была ему родной.

– Ливий, не переживай, – я коснулся его плеча, – слова этого шута нужно делить натрое…

Он резко остановился, развернувшись, и впечатал меня в стену. Я случайно толкнул столик с амфорой, и она опасно закачалась. Слуга в растерянности обернулся на нас.

– Понимаю, ты взбешён. – Я увидел, как рыжеют бронзовые глаза, и подумал, что он мог унаследовать колдовские чары матери. Ливий был опасен в тот момент. – Но будь эта история взаправдашней, это не умаляет ласки и любви, которую нам дарила Кирка.

– Луциан, мне плевать, с кем делила ложе моя мать. – Голос Ливия, вопреки грязи слов и тому, с какой силой он вжимал меня в стену, звучал мягко и печально. – Я озадачен другим.

– Чем?

– Разве ты ещё не понял, кто такой Плиний Илларион Клавдий? – Он бесцветно усмехнулся.

«Сын Сатурна. Зять Януса. Опять эти два божества, как на проклятом барельефе в Регии. И инициалы на платке…»

Ливий не дождался и ответил сам:

– Плиний – тот, кто проклял нас, Луциан. Это он наслал на нас порчу – в знак возмездия за дочь. Вот та причина – единственная причина, – по которой он увязался за нами, разузнал наши имена и рассказал об их с матерью прошлом… Только одна.

У меня рухнуло сердце. Мозаика начала складываться в омерзительный лик поруганной и отвергнутой Медузы Горгоны.

– Господа?.. – с сомнением позвал нас слуга.

– Плиний принял выжидательную позицию ещё с тех пор, как расколол тебя с помощью копья, – сказал я, постучав по древку, убранному за спину. – Если и готовит изощрённую месть, то даёт нам фору. Займёмся насущными вопросами.

Ливий потупил очи, потирая подбородок, и не стал спорить. На него вылили ушат историй про похождения матери – оно и понятно. Я подбадривающе улыбнулся и стукнул кулаком в плечо, но переборщил – Ливий чуть не свалился.

– Земля за ноги не держит! – шутливо возмутился я.

– Господа?

– Да идём мы! – воскликнули мы в один голос.

Нас проводили в покои Астарбел: она встретила около колыбели Талилы, нервно покачивая её. У окна, за которым едва забрезжили рассветные сумерки, расправил плечи Ганнибал, сцепив руки за спиной. Силуэты сенаторов, обычно собранные, в ту минуту казались мне осунувшимися под тяготами.

Завидев нас с Ливием, Астарбел без предисловий произнесла:

– Ночью в Карфагене случилось страшное.

– Ага, – показал я за плечо, – не благодарите, мы убили василиска, в которого оборачивался ваш ливиец-слуга.

Вступил Ганнибал, прижав к себе бледную Астарбел, словно страх быть застуканными их более не тревожил. Он сказал низким голосом:

– Мы благодарны за это, охотники. Но время возносить почести ещё наступит. Сейчас нам не до этого. На кону жизнь нашей маленькой дочери.

С наших лиц сошла ночная усталость, сменившись напряжением.

– Двое младенцев были обескровлены этой ночью, – хрипло промолвила Астарбел. – В Карфагене завёлся стрикс. Разберитесь с ним.