Трап шатался и поскрипывал. Пиратам не терпелось скорее ступить на твёрдую почву и распрощаться с воспоминаниями о жуткой Харибде и десяти днях под палящим солнцем. Спустившись, я наполнился морским дыханием, смешанным с ароматом специй и африканской духотой. Подставив чужому солнцу облезлое лицо, подбоченился и с кривой ухмылкой зажмурился.
Карфагенский порт отличался от остийского гамом, смешением незнакомых языков и разнообразием судов. Швартовались к нему и мелкие либурны, и торговые корабли, прибывавшие со всех концов света, и громадные триремы, каких я раньше не видывал. Моряки наматывали на столбы верёвки, натягивая рыбацкие лодки и массивные суда, спускали по трапам ящики, гружённые коврами, амфорами с винами и душистыми маслами. Шум волн покрывал вопли на греческом, финикийском и иных наречиях.
Я засмотрелся на то, как поднимались по трапу ливийские рабы, скованные общей цепью, соединяющую кандалы. Вспомнились слова Плиния про то, что эллины подчинили себе Африку и периодически набирали рабов с предельных границ[27]. Их везли морем, ища путь в некий сказочно богатый Таршиш, чтобы выменять на серебро, олово и шкуры диковинных животных. Только финикийцы, облюбовавшие плодородные земли, топили греческие триремы и сохраняли путь в тайне.
«Интересно, они плывут в Таршиш или поставили себе более реалистичную цель?» – думал я, усмехаясь.
От Карфагена я ждал колоссальной помощи. По пути заядлый странник Плиний поведал, что Карфаген – молодое могущественное государство, во главе которого стоял совет влиятельных семей. Сенаторы, входившие в этот совет, могли претендовать разве что на становление принцепсом – головой, поворачивающейся в сторону, куда дул ветер. Иными словами, представителем клана, товар которого востребован в нынешнее время.
«Тут всё покупается и продаётся, – думал я. – Полагаю, Ливий придумает, как сторговаться на помощь Риму».
Лёгок на помине: он спустился последним и помог Клелии сойти. Он подошёл, когда я склонился над украшениями – диковинные бусы и браслеты, весь товар был на тонких смуглых руках торговки. Та покружилась с кареглазым прищуром, соблазняя звоном.
– Никогда бы не подумал, что тебя пленит блеск драгоценностей, друг, – сказал Ливий.
– А может, я выбирал что-то в дар царьку за выносливость во время морского странствия, – хмыкнул я, поклонившись.
– Я был бы тронут.
– Что бы ты хотел? Пурпурные бусы из стеклянной пасты или, может, перстень с сердоликом?
– М-м-м… – Ливий жадно, но дотошно разглядывал товар. – Я определённо могу оценить ожерелье с женской кистью. Она символизирует мир, а лишь в нём я и нуждаюсь в последнее время.
– Кисть? Какое странное украшение. – Я покосился на блестящую длань с собранными пальцами, что покачивалась на руке торговки.
– Ритуальное, – пояснил Ливий мягким голосом. Он получал удовольствие, разъясняя мне то, чего я не знал. – Видишь ли, братишка, в Карфагене особенно поклоняются двум божествам: Баал-Хаммону, верховному божеству, и богине плодородия Танит.
– Как мало. Неужели у карфагенян нет других увлечений, кроме власти и сношений?
Ливий прыснул – и я улыбнулся тоже, хотя и кривовато. Если честно, я не понял, что такого потешного сказал, но сделал вид, будто пошутил намеренно.
Я размял окаменевшие в пути мышцы, наслаждаясь криком чаек, прибрежным шумом и йодистым горячим воздухом. Над гаванью возвышались стены из желтоватого песчаника, а над ними выглядывали пушистые головёшки пальм, безмятежно качавшиеся на ветру.
– Наслаждаетесь здешними красотами, юноши? – послышался голос Плиния.
Опустив руки, я закатил глаза. Развернувшись на пятках, с готовностью спросил:
– Явился за моим именем?
– Небольшой долг делает должником, а большой врагом. – Плиний улыбнулся до ямочек и суженных очей. – Мне не хотелось бы портить с вами отношения.
Он – ничуть не загоревший, всё такой же бледный мелкий рыжий надоеда. Он выпятил губы трубочкой и приложил руку к уху, поднявшись на носках, чтобы лучше меня слышать.
Ливий дал знак, чтобы я назвал его имя. Ничего не оставалось.
– Моё имя – Ливий Туций Дион.
Лицо Плиния приняло такое же выражение, как когда он услышал об Атилии. Всего на миг, но у меня засосало под ложечкой и сжались губы.
– Ливий и Луциан, – нараспев повторил Плиний. Он раскрутил посох и погладил мою скулу наконечником – я грубо оттолкнул посох. – Ну-ну, громила. Не упрямься. Я ведь ваши имена бы высек на сердце, но обойдусь и металлической табличкой.
– Табличкой? – переспросил Ливий. – Ты собрался проклясть нас? Выпить наши души?
Плиний вытаращился на нас и внезапно покатился со смеху. Его смех, как горный водопад, гремел, будто разбивался об острые камни. Я поигрывал мышцами, порываясь избить обнаглевшего варвара, но Ливий положил мне руку на плечо и покачал головой.
«Мы проиграли, пусть почивает на лаврах? Ублюдок».
Плиний развязно вздохнул и смахнул слезу. Он наклонил нас к себе за затылки, болезненно натягивая волосы, устроился между наших голов и прошептал в уши:
– Отныне вы принадлежите мне.
– Мы тебе не вещи, – напомнил я мрачно.
– Ошибаешься, львёнок. – Плиний отпустил и похлопал меня по щеке. Он подмигнул Ливию: – После того как я узнал ваши имена, я могу сделать из вас царей, – взгляд перевели на меня, – рабов… – Плиний опустил уголки губ и повёл плечом: – или убить.
– Тогда бы давно убил, – с напряжением в голосе отметил Ливий.
– Тогда бы давно убил, – согласился Плиний.
Со стороны береговой линии прилетел дятел и сел к Плинию на плечо. Он почесал птице грудку и откланялся. Я вырвался с окликом:
– И это всё?
– Ах, нет, точно нет! – Плиний обернулся на полушаге; на пальце повисла цепочка с кулоном Танит. – За воровство в здешних краях отрубают ручонки, малыш Негоциатор.
Ливий похлопал по драпировке, в которой прятал награбленное, и густо покраснел. Я прыснул в кулак. Плиний бросил вещицу, и Ливий с краткой усмешкой поймал её.
Фигура с Эгидой на макушке отдалилась, и её утянула толпа.
– Всё равно подделка. – Ливий насупился и подошёл к торговке. Он коснулся её плеча и протянул кулон с улыбкой: – Ты обронила.
Торговка охнула и рассыпалась в благодарностях. Я постарался выкинуть страшилки Плиния из головы и, сцепив ладони на затылке, пошёл дальше.
– Полагаю, нам сюда. – Ливий показал на далёкий шпиль дворца, проткнувший небесную твердь.
Нас вели узкие улочки, вымощенные камнем. Мы примкнули к общему потоку: люди стекались к центральной площади, где располагался рынок. Там, под навесами из тростника, орали купцы, с ними торговались на пёстрых диалектах мужи, одетые в короткие туники и плащи. Мимо проходили женщины в льняных туниках, подпоясанных яркими тканями, несли на головах кувшины с водой, а на руках – детей.
Диво, что за рынок! Я на таких никогда не был.
Ливий подошёл к торговцу и вытянул из стопки на прилавке край ткани, выкрашенной в синий.
– Какой дивный пурпур на тебе, чужестранец! – Очи курчавого купца заискрились. – Царский цвет, и цена соответственная, верно?
Ливий разгладил складки тоги и вежливо ответил:
– Если честно, цена мне неведома, я получил одеяние в наследство от отца. А он, – взор метнулся ко мне, – в наследство от… другого человека. Пурпур – дорогой цвет.
– Да, всё так, чужестранец. Мы выводим краситель из особых моллюсков. Нужно много отловить, чтобы покрасить только часть такой тоги, как у тебя. Наверняка вашу тогу выкрашивали в Карфагене – узнаётся наша техника.
Мы продвигались, текли по улице, как брёвна вдоль Тибра. Ливий покрыл голову тогой по жреческим обычаям – это удивило меня, ведь он не делал так с тех пор, как мы вышли за померий. Наверное, из-за палящих лучей: пот и с меня стекал громадными каплями. Здешний климат не располагал к полуденным прогулкам.
Минуя лавки со специями, закашлялся и подбежал к Ливию.
– Ты рассказывал, что обобрал этруска, – напомнил я. – Но это была не реликвия.
– Мы уже это обсуждали, друг. – Он глянул на меня, вскинув брови домиком, чтобы лицо приняло мученический вид. – Я воровал и до проклятия реликвий.
– Меня не проведут твои ужимочки, шельма, – оборвал я и прижал к себе Ливия за плечо. Со стороны могло показаться, что друг обнял друга, но я грубо зафиксировал его шею и процедил в ухо: – Вот, представь, может, мне интересно, как ты открыл в себе проклятие? На мгновение подумай, что я могу быть чуть мягче стального клинка и разузнать у тебя, чем ты жил, когда меня отправили в путешествие с эллинками.
Ливий сбавил шаг и остановился. Я ослабил захват. Он придержал капюшон, посмотрел недоверчиво и с растерянной улыбкой переспросил:
– Тебе правда интересно, брат?
– Не заставляй повторять дважды, – протянул я, скрыв за кашлем смущение. Махнул ладонью. – Ну? Говори.
Лишь Ливий предался воспоминаниям, над головой пролетела стайка чаек с голодными воплями. Он сбился на миг и продолжил…
Полночь. Римляне освободили улицы: фламины собрали жителей на Форуме ради жертвоприношения в честь вертумналий. Никто не слышал, как плачет юнец в грязной тунике, забившись под тент старьёвщика. Купцы ушли на праздник, остался один Ливий – новоиспечённый наследник тоги Царя священнодействий, тринадцатилетний и потерявший друга.
Жестокие слова, сказанные Луцианом перед долгой разлукой, впивались кольями в сердце.
«Ты противен и ненавистен мне, Ливий».
Вот так он сказал. А затем его забрали неумытые чужеземки, чтобы приобщить к пожизненному служению богу винограда и экстаза. На его месте должен был оказаться я, сокрушался Ливий, закрывая мокрый рот ладонью. Он давился плачем, пока не услышал мальчишечьи голоса поблизости.
Ливий спрятался за ящиком с серпами. Худосочный, он идеально помещался в углублении. Мальчики прошли мимо, смеясь и пинаясь. Один едва не влетел под шатёр, скрывавший Ливия, но вприпрыжку догнал друзей. Гам начал утихать.
Он вытер лицо туникой и прислушался. Со стороны Форума донеслись удары в ритуальные барабаны. Бам. Бам. Бам. Дюжину раз. И на двенадцатый Ливия скрутило. В животе завязался канатный узел, он повалился на колени, уронив ящик – серпы со страшным лязгом высыпались. Это привлекло внимание детей, что начали рыскать в поисках источника шума.
«Я умираю!» – испугался Ливий.
Изо рта вытекла горячая слюна, как у волка, завидевшего добычу. По мере приближения одного из мальчишек тяжесть внизу живота густела и разгоралась неистовым пламенем.
Мир окрасился в цвет тоги отца. Фиолетово-красный. Ливий сипло дышал, на его лице блуждал румянец. Он выждал, когда под тент, как в мышеловку, забредёт мальчик, и сбил его с ног. Ливий схватился за серп, сел верхом на испуганного мальчика и заткнул ему рот, приставив к горлу лезвие. Глаза будущего Священного царя затянулись мыльной поволокой, щёки запылали, дыхание сбилось, а на губах играла безумная улыбка. Он поддел серпом верёвку на шее жертвы и вытащил буллу – футляр для амулета-оберега, который носили все мальчики. Он разрезал верёвку и стащил буллу.
– Катон! Ты куда запропастился? – кричали его друзья.
Ливий поймал взором широкие и влажные от ужаса глаза мальчика и приложил к изогнутым в усмешке губам палец. Когда друзья заглянули под тент старьёвщика, они обнаружили только друга, вокруг которого растекалась тёмная лужица мочи.
– Я сбежал с буллой – вцепился в неё, сам не понимая зачем, – продолжал Ливий. – Ноги принесли меня на форум. Я встретил Плотия, и он быстро понял, что со мной что-то не так. Он объяснил: боги так наказывают меня за воровство, и Венера, видимо, подсылает возбуждение, чтобы пристыдить. Он успокоил меня и отговорил идти к отцу с повинной.
Я живо представил себе сцену вертумнальской ночи. Свою я помнил дурно, но она в своей паршивости ничуть не уступала той, что пережил Ливий.
– Так… Антоний тоже не знал, что ты проклят?
– Он знал о моём умственном помешательстве, – Ливий почесал плечо, – но о реакции на святыни не догадывался. За акты грабежа он всыпал мне по десять ударов розгами. Но я по сей день не могу остановиться.
Он иссяк и завёл руки за спину. Он испытывал такой же стыд, как и я после пьяных проступков. Я не стал противиться порыву подбодрить Ливия как умел:
– Если бы не твоё проклятие, мы бы остались на форуме навсегда. Все бы погибли. Боги знают, как нам лучше, так что не будем скулить.
Ливий вскинул на меня чистые ореховые глаза. Он выглядел несчастным и потерянным, как, наверное, тогда, когда изливал душу Плотию из-за украденной буллы. Как и я, когда выслушивал от фракийских жриц про свои «вакханалии».
– Не убивайся попусту. В общем, – оскалился в улыбке я, – считаю твоё проклятие достоинством, а не недостатком. А ты моё?
– Недостатком, – рассмеялся Ливий. Его смех, правда, сломался на верхах.
– Гадюка ты, шельма. – Я шлёпнул его по лопатке, слегка подтолкнув вперёд. Показалось, что мы с Ливием так же близки, как в детстве. – Гадюка и язва.
Двое римлян брели вместе с людским потоком. Обоняние обволакивали аппетитные запахи морской соли, жареной рыбы и мяса с дымком, свежего хлеба и ароматических масел. У меня заныл желудок.
Со стороны торговых лавок послышался судьбоносный зов:
– Путники! Попробуйте! – подозвал нас бородач на ломаной латыни. – Лучшие финики!
Он протянул нам горсть плодов, я принял угощение и зажевал парочку. Издав одобрительное «м-м-м», насладился сладко-горьким вкусом мякоти, спрятавшейся под хрустящей кожицей. Ливий надкусил – совсем мало, как птичка, и вздохнул.
– Ба, какие новости, – я изобразил озабоченность и потрогал его лоб, – ты не захворал? Обычно жрёшь за троих.
– Мы ещё обсудим это. Только не здесь и не сейчас.
Покинув пределы рынка, ведомые вымощенными камнем улочками, вышли к домам. Стены были выбелены до слепоты. Пленённый сладковатым ароматом, я заметил, что его распространяют акации. Их поливала карфагенянка, которая ходила босиком меж глиняных кувшинов, сушившихся под солнцем.
Заглядевшись на быт местных жителей, я вдруг потерял из виду Ливия. Оглянувшись, увидел, что тот отстал. Плёлся и пыхтел.
– Ты что, уже вымотался? Тебе бы физическими нагрузками заняться не мешало. – Я похлопал по бицепсу, самодовольно улыбнувшись. – Выносливость подкачать.
– Я… уже занимаюсь, – ответил запыхавшийся Ливий.
Нахмурив брови, я обшарил его и отпрянул от странного бряцания.
– Ливий, твою мать, – прошептал я, наклоняясь к нему, – не говори мне, что ты обчистил карфагенские лавки?
– Мне понравилась ткань цвета Тирренского моря. – Ливий надул по-детски щёки. – И финики… Оливковое масло, браслеты и медные тарелки.
– Как ты… – начал я громко, но осёкся и перешёл на шёпот: – Как ты вообще это пронёс?!
– Я затягиваю ремни под тогой и сую под них всякое.
– Немедленно всё выбрось. – Я сложил руки на груди. – Мы идём на аудиенцию к карфагенским сенаторам, а ты обвешался награбленным, как танцовщица – украшениями!
Ливий достал кулёк и раскрыл в ладони горсть фиников, собранных в тряпочку. Он сунул один мне в рот и улыбнулся, когда я, жуя, прошепелявил:
– Выброшь вшё кроме финикоф.
Улицы расширялись, дома богатели на глазах. На подступах к дворцу посреди пальмовых садов раскинулись богатые виллы с искусными изразцами и фресками. По правую руку возвышался храм Баал-Хаммона, занимавшего мраморный трон, а по левую – святилище Танит с её фигурой с раскрытыми ладонями.
Мы остановились у подножия холма, на котором раскинулись дворцовые угодья. Ливий бегал от одного края к другому, восхищённо рассматривая пейзаж. Как-то в детстве он поделился, что мечтает путешествовать. Я ответил, что вакханты как раз скитаются по миру. Какими же дураками мы были.
– Удивительно, что ты ни разу не захмелел, – заметил Ливий. От бега на лицо упала прядь волос, и он убрал её за ухо. – Может, сначала дождёмся приступа, а уже потом войдём во дворец? Чтобы проклятие не застигло нас врасплох.
Я уверенно начал подъём, а на предостережения махнул рукой:
– На «Царице Дидоне» я несколько раз пьянел, хотя там и неясно, от чего тебя тошнит: волн или алкоголя, но да не важно. А оставаться чистым я могу и по несколько дней, не будем же мы бродяжничать всё это время.
– Как знаешь. – Ливий набегами догонял мой широкий шаг.
– Лучше позаботься о том, чтобы не спереть что-то из сенаторских покоев, – упрекнул я с усмешкой, тыкая его в живот. – Шельма.
Он засмеялся и клятвенно пообещал, что будет сдерживаться изо всех сил. Помолчав, произнёс на выдохе:
– Ох, чует моё сердце, Карфаген мы покинем на щите.
Я резко застыл.
Ведь даже дитю это известно: ежели жрец уйдёт со щитом,
То царь его возвратится лишь на щите.
– Ливий…
Он обернулся, вопросительно склонив голову.
– Забудь. – Я сморщился, отгоняя страх.
«Уймись, Луциан. Плиний – шут, а не пророк. Он просто любит терроризировать людей».
Под лучами солнца стены дворца сияли бронзой. Колонны с капителями в форме пальмовых листьев поддерживали массивные ворота, которые перед нами распахнула стража.
Высокий темнокожий муж с копьём обратился к нам по-гречески, но, слава вещему Меркурию, в нашей команде каждый отвечал за своё: я – за драки, а Ливий – за умные штучки. Жестикулируя и выговаривая эллинские слова, он убедил грозного служащего разрешить нам остаться на входе, в прохладе мраморных сводов, а сам отправился докладывать о нашем прибытии сенаторам.
Я переступил с белого плиточного узора на чёрный и хмыкнул:
– У тебя прямо-таки дар убеждения. Только не задирайся от моих слов, а то я возьму их назад.
– Людей очень легко обмануть, – посмеявшись, ответил Ливий. Он разглядывал фрески, изображавшие охоту на невиданных саблезубых животных с земных пределов. – Потому я и оделся патрицием.
– Что-то я ничего не понял. При чём тут богатые одежды?
– Богатство открывает замки и двери, мой друг.
– А по-моему, – мрачно пробубнил я, – ты их взламываешь, шельма…
Он рассмеялся на мою реплику и пояснил:
– Понимаешь ли, тога, окрашенная дорогим красителем, – Ливий с характерным звуком провёл по ткани, – блеск украшений, ухоженная кожа, благоухающая ароматическими маслами, аккуратная стрижка – это то, по чему о тебе сложат первое впечатление. И оно хорошо укореняется тут. – Он постучал пальцем по виску. – В их глазах мне можно доверять, ведь я смыслю в сделках, драгоценностях и дипломатии. Будем для них римским богачом…
– И его неотёсанным телохранителем, – ухмыльнулся я. – Спасибо хоть на том, что, согласно нашей легенде, я вольноотпущенник.
Вернулся стражник. Он забрал моё копьё, но анкил я убедил его оставить – урона им не нанесёшь, а я буду спокоен, что не посею реликвию.
Нас проводили в зал для встреч. Стены из красного порфира отражали наши искажённые силуэты. В центре стоял стол, окружённый обитыми бархатом стульями. За ним сидело двое. Широкоплечий муж с аккуратно постриженной чёрной бородой, тёмными проницательными глазами, был одет в белую тунику и золотой пояс с изображением солнечных лучей, на шее блестело золотое ожерелье, а руки оплетали серебряные браслеты. Слева от него, поглаживая ножку металлического кубка, устроился пухлый гладковыбритый сенатор в тунике чёрного цвета и перстнях.
Бородатый спросил что-то на финикийском, но Ливий ответил по-гречески, покачав головой. Затем сам спросил что-то, и муж заговорил на латыни:
– Нам не составит труда говорить на вашем языке, мы ведь купеческих кровей. Представлюсь: сенатор Ханон. Торгую золотом, серебром и разными драгоценными камнями.
– Бодоштарт, – ввязался сенатор в чёрных одеждах, – член совета, глава клана рабовладельцев. Мы поставляем сильнейших рабов из африканских племён.
«Так те ливийские рабы в порту – его вотчина…» – подумал я, испытав нечто сродни отвращению.
Наши с Ливием кланы не держали рабов, лишь нанимали вольноотпущенников – клиентов, которым платили. Но я знал, что патриции не гнушались покупкой людей. Их крали прямо из домов, отрывали от семей, разлучали с родителями и детьми. Чтобы такие, как Бодоштарт, толстели и покупали перстни всё больше и больше, дабы вмещать жирные пальцы.
В углу, подпирая стену, стоял пожилой муж с высокими скулами и орлиным, как у меня, носом. В коралловом плаще из грубой шерсти, он походил на песчаную дюну на закате. Почти не разверзая тонких губ, промолвил:
– Абидаастар. Наша семья отвечает за поставки мирры и кипариса из Аравии. Занимаемся парфюмерией и изготовлением ритуальных благовоний.
– Ваши имена, юноши? – спросил Ханон.
– Луциан Корнелий Сильва. – Ливий указал на себя, затем на меня. – Ливий Туций Дион. Мы – охотники за нечистью и жрецы из Рима.
Я изумлённо вздёрнул брови, но ничего не сказал. К тому, что мы поменялись именами, я успел привыкнуть, учитывая длинный нос Плиния, но желание Ливия приписывать охоту на нечисть как должность везде, где можно и нельзя, поражало. Выдавал желаемое за действительное?
– Зачем пожаловали? – спросил Ханон. – Рим – не ближний свет. Верно, двое жрецов, что обычно не переступают границ храмов, причалили к африканским берегам не по собственной воле.
– Да и нечисти у нас тут нет – под покровительством Танит жизнь карфагенян и дорогих гостей протекает в спокойствии, – усмехнулся Бодошарт, и я сразу испытал к надменному работорговцу неприязнь.
– Мы пришли просить о помощи, достопочтенные сенаторы. – Ливий обхватил моё запястье и потянул вниз; мы преклонили колени, оставляя при этом спины ровными, а головы поднятыми. – Наша родина в беде.
– А что случилось? На процветающий Рим напали зубастые осы или ещё какая невидаль? – Бодоштарт откинулся на спинку стула, сцепив окольцованные пальцы под животом. – Или передох весь скот?
Сенаторы рассмеялись, даже Абидаастар, скрытый в тени, трясся, как в приступе падучей болезни. На моей шее запульсировала венка, и я был в шаге от того, чтобы дать снобам достойный ответ.
Но распахнулись двери, и в зал вошла рыжая женщина в сопровождении атлетичного мужа со шрамом на лице. Женщина изогнула пухлые, подкрашенные охрой губы и звонко произнесла:
– И дня не проходит, чтобы скотоложец Бодоштарт не говорил о своих возлюбленных.
Я сначала подумал, что мне померещилось. Судя по бегающим глазам и румянцу Ливия, мы услышали всё верно.
Бодоштарт побелел, его квадратная челюсть задрожала вместе с пальцами, которые он упёр в столешницу, вскочив. Захлёбываясь яростью, возразил:
– Это клевета, Астарбел! Я – отец и дед, у меня…
– Ты обвиняешь меня в клевете? – Вновь прибывшая остановилась подле нас и, взметнув полумесяцы бровей, приложила ладонь к груди. – Я слышала вашу беседу с милыми римскими гостями – и высмеивать их ремесло так же низко, как возлечь с коровой. С моей лёгкой подачи, – она плавно отвела руку, украшенную браслетами с лазуритом, – о том, что ты скотоложец, будет судачить весь Карфаген, и дальше – от Гадеса до Тира. Им будет не важно, правда это или ложь, Бодоштарт, потому как историю пишет победитель. Быть может, и Карфаген однажды падёт – и про нас скажут, что мы устраивали кровавые жертвоприношения детей своим богам.
– Что ты такое говоришь? – вмешался её спутник – громогласный и улыбчивый. – Карфаген будет процветать вечно.
– Ах, Ганнибал, – улыбнулась Астарбел, – как же вы, мужи, помешаны на сегодняшнем дне. Недальновидно. Но я всего лишь вздорная богачка, не мне судить. – Она обратилась к нам: – Путники, не серчайте на злобные речи сенаторов. Лучше скажите, в добром ли здравии Нума Помпилий? Он – наш друг и желанный гость.
– Госпожа, мы потому и прибыли, – спохватился Ливий и опустил голову, заодно и мою, надавив на затылок. – И царь, и Рим в опасности…
Только мой лоб коснулся холодного мрамора, я почувствовал, какой он мягкий. Хихикнув, потёрся о плиты правой щекой, затем левой. Прогнулся в пояснице, ластясь и мурлыча.
– Я кошечка, мур-р-р-мур-р, – мяукал я, в действительности ощущая себя разморённой на весеннем солнце грациозной кошкой, валявшейся в горсти валерианы. – Мур-р-р, я кошечка.
Обтираясь щеками о пол, я слышал смешение звуков над собой, но речи не различал: да и как? Я не понимал человеческую речь, потому что мне было впору мурлыкать, а не говорить, как эти большие двуногие создания. Мрамор был так приятен, словно перина, а солнце – тёплым, как в детстве. Я не заметил, как отключился прямо так, в неприглядной позе.
В веки ударил свет. Я зажмурился, простонав, и перевернулся на бок. Но солнце и там достало меня. Открыв влажные глаза, увидел резное оконце, за которым шумела листва олив. Какофония звуков внезапно распалась на отдельные мелодии, и мой разбуженный слух выхватывал заливистое пение птиц, журчание фонтанов и тихие беседы вдали.
– Ты проснулся, слава богам! – Ливий присел на край постели, в которой я, раздетый до набедренной повязки, лежал.
Сев посреди шёлковых подушек, я охладил опухшее лицо ладонью. Череп будто сковало пыточное оборудование, металлические скобы которой давили на виски, глаза и лоб.
– Где это я? – спросил я, оглядывая стены, расписанные цветочными и фруктовыми узорами.
– Ты одурел прямо в зале совета, – напомнил Ливий и дал мне кубок с водой – я выпил и попросил ещё. Он протянул новый со словами: – Называл себя кошечкой.
Воспоминания воткнулись в разум метательным ножом. Я вернул кубок и закопался в одеяле, протянув:
– О, клянусь похмельем Вакха… Какой позор…
– Не стыдись. Я сумел объяснить им, что ты устал с дороги и подвержен приступам внезапного сна. – Он присел на край кровати, и я подвинул ноги. – Сенатор Астарбел Баалшамем оказалась не только редкой красавицей, но и проницательной. Она и Ганнибал Магон, – Ливий провёл пальцем от левой брови к щеке, изображая шрам, – претенденты на звание принцепса, первого сенатора. Между ними конкуренция.
– А троица?
– Они богаты и влиятельны, но до семей Баалшамем и Магона им далеко. Ганнибал – владелец торговых потоков бронзы, железа и олова, на нём держится весь военный кластер Карфагена. Он не только снабжает армию, но и отвечает за кораблестроение. – Ливий обнял подушку. – Говорит, что с его стапелей сходят лучшие суда во всём Средиземноморье.
– Чем же торгует эта Астарбел, если может позволить себе так откровенно говорить?
– О, направления торговли Баалшамем разношёрстны: в основном клан контролирует производство и продажу пурпура и стекла, а также драгоценностей вроде изумрудов, лазуритов и сердолика, и отвечает за сельскохозяйственный экспорт и импорт. Бо́льшая часть плодотворных земель, с пшеницей, оливками и виноградниками, принадлежит Астарбел. Ко всему прочему, тебе понравится, – подмигнул Ливий, – она – владелица нескольких виноделен.
– С чего мне должно это понравиться? – Я ударил его подушкой, и он запустил в меня свою, но я успел спрятаться за одеялом. Высунувшись, спросил: – Сколько я проспал?
– Да уж прилично. Я даже испугался, что ты умер. Но ты дышал, и в опочивальне, в которую тебя дотащили стражники, стоял такой смрад перегара, что хоть топор вешай.
– Мне кажется, ты смеёшься над моей проказой.
– Самую малость. – Ливий свёл указательный и большой пальцы, улыбнувшись. – Ты недурно воображал себя кошкой. И даже не котом, прошу заметить. Может, найдёшь себе карфагенскую красавицу, если у тебя течка?
– Иди ты, паршивец Туций!
В ход пошло тяжёлое оружие: я замотал его в одеяло, как младенца, отрезав путь к сопротивлению и надавал по обнаглевшей морде подушкой. В придачу пощекотал, на что Ливий только смеялся, пытаясь выбраться.
– Извиваешься как змеёныш, а ручонок-то нет у меня что-то выкрасть! – поглумился я и отсел, давая ему возможность отсмеяться и освободиться. – Ну, ты рассказал им про Рим? Что они решили?
Ливий выбрался, поправил взлохмаченные волосы и сказал:
– Нет, мы были озабочены твоим здоровьем. Сегодня вечером состоится приём, на который мы приглашены как почётные гости. Астарбел и Ганнибал очарованы нами и нашей историей. Они пообещали помочь и выслушать нас лишь взамен на рассказ о наших приключениях.
– Ой, ну это ты у нас любитель хвалиться охотой на нечисть, – поддел я, – вот и давай, ораторствуй.
– …И я навешиваю этому здоровяку-этруску, – я запрыгнул на стол под всеобщий хохот и изобразил удары на туше жареного кабана, – а он сильнее и крупнее меня…
– Крупнее тебя? – со смешком изумился Ханон. – Наверное, тот ещё кабан!
– Кабанище, – подтвердил я. – Один – почти дохлый, а второй – скоро им станет. Представьте! И стал!
– Жаль весталку. – Абидаастар, подпирая колонну вдалеке, поднял золотой кубок, украшенный орнаментом и камнями.
– Ну что нам, в самом деле, предаваться печалям в столь весёлый вечер! – Смуглый плечистый Ганнибал, одетый в тунику цвета морской волны, сузил в улыбке глаза в цвет одежд. – Лично мне понравилась история про то, как вы проснулись с «мёртвой» проституткой в лацийском порту. Я бы, – глубоко посмеялся он, – и при многочисленных боевых заслугах растерялся бы. А вы молодцы, юноши! Ни Орка, ни жуткой Харибды не убоялись!
– Как предсказуемо, что ты, дорогой Ганнибал, из всех бравых историй, в которых мальчики ходили по острию клинка, переживали потери и смерти, выбрал сцену с продажной женщиной. – Астарбел, подперев подбородок изящными пальцами, даже не взглянула на соперника. Она улыбалась Ливию, потреблявшему со свойственным лишь ему остервенением голени фазанов и крылышки дятлов. – Вы нас потешили, Луциан и Ливий, я давно столько не смеялась и не переживала. Достойные потомки Энея, если не брать ту часть его жизнеописания, где он бросает нашу царицу, Дидону, с безумным горем от потери.
– Госпожа Баалшамем, как и все сенаторы Карфагена, – сподвижница Дидоны, – пояснил Ганнибал. Он сидел слева от Ливия. – Мы считаем добрым знаком, что вы прибыли под парусами либурны, названной в честь величайшей царицы! Ну что ж, – зычно объявил он, – давайте же выпьем за великий путь, который вы преодолели, чтобы прибыть на славные земли, что вспахали и обогатили наши пращуры и защищают от катастроф вечные Баал-Хаммон и Танит!
Я спрыгнул и сел рядом с Ливием. Он пытался проглотить всё то, что напихал за щеки, и подставлял серебряный бокал под вино, которое разливали слуги. В моём плескалась вода. Когда все выпили, Астарбел, сидевшая рядом со мной, предложила насытиться и отдохнуть, прежде чем перейти к деловым вопросам.
– Что-то ты ни слова не проронил, шельма. – Я пнул Ливия в бок.
– Ты шам шправился. – Он ел птичьи ножки с двух рук, как варвар.
– Ты отвратительный, – усмехнулся я, закинув в рот оливку. – Не подавись. Я не буду прочищать твой желудок, как когда ты нахлебался воды из фонтана.
Взгляд Ливия остановился, а руки выпустили обглоданные кости. Он вытер пальцы, вздохнув. Я невольно повторил.
«Сколько же мы всего пережили».
Мои лёгкие наполнял аромат моря и диковинных цветов. Мы ужинали под сенью гигантских кипарисов, высаженных вдоль садовых дорожек, меж которых бродили птицы. Как только нас пригласили на приём в саду, я испугался их – переливались сине-зелёным, как морские раковины, глядели чёрными глазами, обрамлёнными ресницами… Их хвосты, раскрываясь, походили на глазастое панно. Когда птица, которую назвали павлином, распустила травянисто-зелёный хвост, он образовал пушистый нимб вокруг неё. Все рассмеялись, что я попросил копьё, желая убить невидаль. Мне объяснили: содержать царских птиц – признак богатства, они были предметами декора и красивыми питомцами.
Сенаторы рассказали, что павлин, гарцующий в саду, – пьяница, и даже дали ему запустить клюв в амфору. Он засунул голову и налакался вином, а потом, путаясь в лапах, побежал по своим делам, чем развеселил всех без исключения.
После общения с пьяными павлинами нас наконец пригласили к трапезе. Я сел за длинный стол, покрытый льняной скатертью. Он ломился от яств! Ливий, конечно же, не был бы Ливием, если бы не накинулся на птиц, жареную рыбу, мясо, хлеб с оливковым маслом и амфоры с местными винами.
– Ты не думал… – начал он, опустив глаза на кольца, что нервно покручивал на пальцах. – Ну… Чем мы займёмся, когда спасём Рим?
– Нет, – с усталым раздражением ответил я. Не любил излишние вздохи, да и ответа не знал. – Буду помогать отцу по хозяйству, может, ремесло какое освою, открою мастерскую. А ты, как и прежде, продолжишь служение Царём священнодействий. – Я потёр ножку кубка. – Женишься на царице, будешь объявлять календы и общаться с богами… – Я посмотрел наверх: Ливий резко встал. – Куда ты собрался?
– Умыть руки, – резко ответил он и перешагнул скамью.
– Да что с ним, в самом деле? – фыркнул я вслед удалявшейся фигуре и подпёр щёку кулаком. – Как отплыли, сам не свой. Всё пытается что-то сказать, но как язык проглотил. Грешные ларвы!
Я спохватился, что болтаю сам с собой, и раскрошил в ладони ореховую скорлупу в труху. Высыпал на блюдо.
– Между героями не всё гладко, да? – спросила Астарбел, надкусывая финик.
Я взглянул на её стан: рыжие волосы стянуты золотыми нитями в причудливой причёске, серьги, как и ожерелье, утопавшее в провале меж выдающихся грудей, инкрустированы лазуритом. Белое платье, обшитое золотыми лентами, струилось вдоль величественного тела, обдуваемого тёплым бризом.
– Я хотел бы соврать, дева, но не стану. Мы бывшие друзья.
Она звонко рассмеялась, и у меня вспыхнули кончики ушей. Вот я дурак, конечно, какая же она дева, она почти принцепс!
– Прости, госпожа.
– Меня до слёз трогают простые и честные люди вроде тебя, Ливий.
Сдержался, чтобы не поморщиться. Надоели эти рукировки с именами.
– Просто Астарбел, – улыбнулась она, и её глаза стали цвета вечерних кипарисов. – Друзья Нумы – и мои друзья тоже. Видно, у вас не самая завидная судьба, раз вас прокляли.
Мои глаза стали размером с драгоценности в её ушах.
– Не переживай, я никому не скажу, – она понизила голос, наклонившись, – ты ведь опьянел прямо на глазах, а в рот ни капли не берёшь. – Она щёлкнула по моему кубку с водой. – А пока ты спал, Луциан прокрался в дворцовое святилище Астарты и украл молельную табличку. Он, конечно, вернул её с рассветом, но я проследила за ним, ибо плохо сплю из-за плача малыша… да, – её голос сделался ещё тише, – недавно я родила, но это секретик.
– Почему же ты не прогнала нас? Мы не лучшие гости. – Я свёл брови к переносице. – Зачем делишься тайнами?
Астарбел улыбнулась, кутаясь в шаль, которая скрывала плечи, покрытые бледными веснушками. Она отодвинулась и пригубила вино. Подтерев капли в уголках губ, ответила:
– Гостей откровеннее и добрее вас не было со времён прибытия римского флота. Нума Помпилий прибыл договориться об установлении торговых отношений и привёз множество даров. В основном это фолианты и пергаменты, которым нет цены. С ним путешествовала его красавица-супруга, Эгерия. Мне сообщили, что она нимфа, это правда?
– Да, наша царица божественных кровей.
– Я привыкла опираться на женскую интуицию. Так я веду дела, и веду их совершенно успешно, о чём свидетельствует мой статус. Вот и сейчас я угадала и про ваши проклятия, и про сложности. Вы братья?
– Названые.
– А выглядите как родные, словно Ромул и Рем. – Астарбел постучала перстнями о бокал.
– Мы не… – «Предо мной братоубийственная история». Я хлопнул по уху в попытке вытряхнуть из головы противный дятлов стук – Я бы никогда не убил бы его.
– Так ты мнишь себя Ромулом, – заметила Астарбел, и у меня всколыхнулось сердце. Она облизнула губы и сказала: – Постарайтесь не шалить во дворце. Я прощу вам пару украденных канделябров и рвотные массы на ковре. Но остальные, – её изумрудный взор прошёлся по Бодоштарту, потрошившему куропатку, изрядно пьяному Ханону и хохочущему Ганнибалу, – остальные всадят в вас нож, если почуют враждебность. И разбираться не станут.
Праздничный ветер переменился, и завоняло политическими играми. Астарбел начала нервничать и искать кого-то глазами. Она прошептала под себе под нос: «Где же носит эту гадину Селу?»
Чтобы разобраться в происходящем, стоило держаться проворного Ливия, который куда-то запропастился…
Но когда тот вернулся, снося слуг, я поднялся в нерешительности и тут же сел. Запыхавшись, Ливий подбежал к Магону, чей кубок наполняли вином, и крикнул:
– Не пей! Вино отравлено!
«Что за бред?»
Его предостережение встретили дружным хохотом. Ганнибал пошутил, что Ливий успел где-то перебрать. Одна лишь Астарбел напряглась – я увидел, как затвердели мышцы под белоснежной кожей.
Сенатор поднёс кубок к губам, но Ливий выбил его из рук, поразив всех невежественным поступком. Стражники моментально скрутили его, кубок покатился по траве, обагряя её обычным вином. Я метнулся к Ливию, не зная, с чего начать допрос, но тут Абидаастар призвал сенаторов к вниманию:
– Смотрите!
Присутствующие, как один, повернули головы к следующей картине: к лужице подобрался павлин и опустил к земле головку на тонкой шее.
– Павлин-пьяница, – вспомнил я.
Он напился, как-то странно пискнул и свалился замертво. Служанка выронила амфору с ядовитым напитком, и стражники освободили Ливия, чтобы схватить уже её. Начался переполох невиданных масштабов. Сенаторы побросали кубки и еду, отбежали от стола, будто все яства превратились в отраву. Они даже дышать боялись. В суматохе я подобрался к Ливию и спросил:
– Как ты это узнал?
– Подслушал разговор слуг клана Баалшамем.
Он исподлобья глядел на Астарбел, что преспокойно допивала своё вино. К нам подошёл Ганнибал – его прежде весёлый лик ожесточился:
– Ты спас мне жизнь, Луциан Корнелий Сильва.
– Хорошо, что я подоспел вовремя, – серьёзно ответил Ливий.
Они отошли, а я подсел к Астарбел и, не беспокоясь о собственном фамильярстве, спросил:
– Зачем ты это сделала?
– Сделала что?
– Я знаю, что твои слуги подсыпали яд в вино Ганнибала. Так у вас решаются дела в Карфагене?
Астарбел встала и вышла из-за стола. Я нагнал её, приставая с расспросами:
– Астарбел, почему ты играешь в эти грязные игры? Тебе недостаточно богатства? Ты же мудрая дева!
Астарбел остановилась. К ней подбежали служанки в белом. Они укрыли её плечи бежевым шерстяным плащом. Кутаясь, Астарбел сказала:
– Вечер утомил меня, Ливий Туций Дион. Я вынуждена откланяться. Отложим обсуждение цели вашего приезда на завтра. – Она даже не обернулась, когда говорила это.
Ливий подошёл ко мне и уставился ей вслед. Я подпёр бока, хмурясь. а он сокрушённо вздохнул, потирая переносицу. Мы этого не озвучили, но оба думали одну мысль: «В очередной раз простое задание обернулось лабиринтом Минотавра».
Я ворочался с боку на бок, но лишь мял простыни и пыхтел без сна. Ливию в честь его триумфа выделили роскошную спальню в крыле Ганнибала.
– Небось напился вином и спит как убитый, – поворчал я. – Завидую.
Отбросив одеяло, опустил ступни на лоскутный коврик и некоторое время смотрел на полную луну, висевшую в чёрном небе. Когда шум в голове поутих, накинул тунику и вышел из спальни. Я планировал отлить где-то в садике, потому как совершенно позабыл о местоположении клозета, но запетлял в дворцовых стенах и потерял даже свою спальню.
«Янус всевышний, да где ж эта дверь!» – молился я, заглядывая в чужие опочивальни.
Отвратительная ночь. Пошатываясь от усталости и бессонницы, я бродил вдоль изысканных барельефов и колоннад. Сдавшись в одном из сводчатых залов, стены которого украшали мечи, вонзённые в щиты, опёрся о колонну и склонился над кустарником. Сделав дело в декоративное растение, – уж простите, что не нашёл в ваших запутанных залах клозет! – собрался искать собственную спальню, но ночную тишину разорвал младенческий плач и грохот мебели.
В стальном спокойствии я снял со стены меч и побежал на звук. Он раздавался за одной из дверей, которую я распахнул с ноги. Две чёрные фигуры, склонившись над Астарбел, душили её подушкой. В колыбели надрывалось дитя. Астарбел изворачивалась и колотила ногами по перекладинам постели. Она снесла с прикроватной тумбы шкатулку, и содержимое рассыпалось передо мной.
Не теряясь, я набросился с мечом на врагов. Им я пронзил бок одного из нападавших, и он с хрипом рухнул на пол, потянув за собой покрывало. Второй же, ошеломлённый внезапным появлением, достал кинжал. Я парировал удар – лязгнул металл, мы потеряли оружие. Но я использовал массу: повалил противника на постель. В прорезях маски виднелись только чёрные глаза. Сжав его горло, согнул его буквой «с», прижав башкой к полу, а ногами – к постели.
Но поцелуй Бахуса навалился на меня – в очередной раз не вовремя, Орк побери!
– Вы – чёр-рные петухи! – едва ворочая языком, заявил я. – Я бы помочился на ваши лица, как на тот кустар-рник. – Я пьяно махнул рукой в сторону коридора. – Валите к Ор-рку! Или своим там… Танитам… Тинитамам…
Двое переглянулись. Один истекал кровью, но второй был во всеоружии. Он сбил меня с ног, поменявшись местами, и принялся душить. Я дал ему в живот под крик несчастного ребёнка и уронил на лопатки.
– Тиха! Не кукар-рекайте, дитятко спит, – строго заявил я, пошатываясь, и приставил к губам палец. – Раскукар-рекались, падлы пер-рнатые…
С новыми силами, которые мне придавала хмельная кровь, я подобрал тупой декоративный меч и кинулся с ним на противников. Но они сумели отбиться. Тот, кого не ранили, подхватил подельника, распахнул балконную дверь и спрыгнул. Спотыкаясь, я побежал к балюстраде, но разглядел лишь шевеление в кустах – двое уже сбежали.
– Ублюдки… и клювы у них дурацкие, и голос ранним утром, – роптал я, растекаясь по балкону, – тупые птички…
Астарбел села в постели, тяжело дыша. Растрёпанная, она со смесью ужаса и благодарности посмотрела на меня и бросилась к колыбельке. Дитя всё ещё плакало: она взяла его на руки, поправляя ткани, в которые он был завёрнут. Крики вскоре сменились тихими всхлипываниями. Астарбел прижала младенца к груди, подошла ко мне и прохрипела:
– Я благодарна тебе за спасение. – Лишённая голоса из-за удушья, она откашлялась и, покачивая ребёнка, добавила: – Поднимайся, иначе застудишь почки и будешь чаще испражняться в наших садиках.
С усталой улыбкой Астарбел следила за моими неуклюжими потугами встать на твёрдые ноги.
– Ганнибал подослал… – Я встал, опираясь на перила. Облокотится о них. – Подослал к тебе убийц?
– На войне как на войне. Я первая начала – стоило ждать беды.
– Это точно была ты?
– Не имеет значения. Главное здесь то, что мы с Талилой подверглись нападению. – Астарбел подняла глаза на ночное небо – особенно близкое к земле, в отличие от римского, и в её очах отразилось две луны. Она опустила взгляд на меня; её фигура троилась перед пьяным взором. – Ты охотишься на злых духов, я знаю. Тем временем вижу, что ты справляешься и с монстрами, облачёнными в человеческие тела.
– А, знаю, чему пр-редшествуют твои хвалебные р-речи, – хмыкнул я. – Хочешь нанять меня сателлитом?
Астарбел поцеловала дочь в лоб и улыбнулась, однако глаза её остались холодны:
– Ромул и Рем, помнишь? Твой названый брат – советник Ганнибала, а ты – мой телохранитель. Жизнь упорно разводит вас по противоположным сторонам. Какую примешь ты, а какую – Луциан?
«Свою, – подумал я скрепя сердце. Я вспоминал детали наших легендарных и трудных приключений, какими мы поделились с карфагенскими сенаторами за ужином. – После всего, через что мы прошли, я не подниму на Ливия оружие».
– Астар-рбел, услышь меня, – хмельно воззвал я, – не ставь меня в оппозицию Ливию. Он мудр-рый, и я р-ручаюсь, что-то да сочинит. Но я не подниму против него ор-ружия, даже если он поддер-ржит твоего вр-рага!
– Ливию?
Я махнул рукой, не побеспокоившись о том, что выдал нашу рукировку. Когда я был пьян, меня мало что волновало, кроме зацикленности на определённой мысли. И ею была:
– Не подниму ор-ружия на него. Не втягивай нас в двор-рцовые р-разбор-рки.
– Вы знали, что вы – тот ещё ящик Пандоры, римские юноши? Не меньше, чем сенаторы Карфагена, – отозвалась Астарбел. – Я не прошу ни о чём, кроме того, чтобы ты ночевал подле моих покоев. Справишься, пьяный воин?
– Да, – осклабился я. – Только скажи, где поблизости, Ор-рк его забер-ри, клозет?