– Ты всё запомнил, красавчик? – Филлия впилась ноготками мне в плечи. Я усваивал, нервно теребя серьгу и глядя на Ливия в забвении. – Соберись.
Она влепила мне пощёчину. Я мотнул головой и выпустил весь воздух из лёгких. Сердце забилось ровнее, но глуше, будто со дна океана.
– Не трусь. Ради друга и не на такое пойдёшь, – подбодрила она меня. В искристых глазах промелькнула тень, но Филлия сморгнула её.
Я усмехнулся:
– Негоциатор мне не друг. – Выглянув за занавесь, я воровато осмотрел коридор, было пусто. – Достану его с того света, чтобы он лил слёзы над моей могилой, а не наоборот, – добавил невзначай, – начинай, пока старая карга не заявилась.
Филлия одобрительно улыбнулась, и её щёки, похожие на розовые яблоки, округлились. Она совершила приготовления: смешала в склянке эссенции, опустила в жидкость несколько мелких дурно пахнущих бутонов, перемешала и влила остатки из откупоренных склянок.
Филлия достала из закромов пустую стекляшку и наполнила густой жижей малахитового цвета. Серебряные прожилки зелья вспыхнули и угасли. Я вздёрнул брови.
– Выглядит дурно, на вкус – ещё паршивее. – Филлия пожала плечами и устроилась над телом Ливия. – Но наша задача – отправиться в Царство Мёртвых, верно? Задачу настой выполнит.
– Дева, я вакхант. Пил и не такое.
Она зажмурилась и капнула на язык пару капель. Издав горловой звук, зажала рот и удержала содержимое желудка. После, как ни в чём не бывало, достала из нагрудной повязки мешочек и запустила в него пальцы. Чёрный порошок мазался, как уголь. Им она начертила разметку на теле Ливия – я не преминул спросить:
– Не подумай, что я не доверяю твоим рукам, но скажи, сколько раз ты проделывала этот трюк?
Филлия застенчиво улыбнулась, раскрывая губы Ливия. Она не дала ответ, и я всерьёз помолился богам, воздев очи к потолку. Филлия набрала воздуха, раздув щёки, как паруса, и подарила Ливию поцелуй смерти.
Я увидел, как задёргались в припадке конечности Ливия, а по подбородку потекла кровь. Филлия отстранилась, отхаркнула чужую кровь, вытерла губы, оставляя небольшие подтёки в уголках, и продолжила. Я поглядел на алые бутоны, раскрывавшиеся на полу. Крамольная мысль: вдруг Филлия добьёт Ливия? Посетовал, что зря мы всё это затеяли – в ноги влилась неестественная мощь, я дёрнул к паре, но заслышал шаги и направил силу к шторам.
Разведя их, столкнулся нос к носу с хозяйкой. Она несла тазик с замоченным в нём бельём.
– Добрый вечер, господин, у вас там всё в порядке? – спросила она, выглядывая из-за моего плеча.
Я был на нервах, и тревога наверняка отражалась на моём эмоциональном лице; глядя исподлобья, опёрся о стену и наклонился над тщедушной старушенцией. Она съёжилась, но её истинную натуру выдавали бегающие жадные чёрные глазки, как у крысы.
– У лацийских мужей с этим проблемы? – язвительно спросил я.
– О чём ты?
– В наших лупанариях хозяйка не пасёт посетителей, как скотину. Я слышал, как свидетельствуют первую брачную ночь царицы. – Я сложил руки на груди, сделавшись крупнее. – Я похож на царицу?
Хозяйка проскрежетала зубами, испепеляя взглядом. Не получив оправданий, процедил:
– Я киликиец, дева. Мы справляемся в постели без надзирательниц.
– Я всыплю этой безобразнице, – хозяйка схватила таз, обрызгав ароматной водой, – если она вновь посмеет сотворить из приличного заведения ведьмин шабаш.
С этими словами она зашаркала по коридору, неспешно подтягивая больную ногу.
Вернувшись в комнату, я обнаружил, что Ливий и Филлия спят. Я накрыл их одеялами, подобрал склянки, порошки и травы и спрятал в секретном углублении. Скрыв стыки дверцы, пригладил фальшивую панель с выскобленным ножиком словом, означавшим у завсегдатаев публичного дома излюбленную женскую часть тела.
«Какая выдающая надпись. Запомнить не сложно, – ухмыльнулся я и убедился, что груди обоих вздымаются в дыхании. – Так, Луциан, не забудь, дырявая твоя башка: ровно в полночь седьмого марта даёшь Филлии лекарство и читаешь заклинание. Так она выйдет из летаргического сна, который забрала у Ливия. Всё так».
Но день, полный соприкосновений с божественным, вскипятил кровь, отвинтил голову и перевернул мир вверх дном. Опьянение ворвалось непрошеной лавиной и вымыло остатки сознания. Глаза закатились, я свалился, ударился темечком о столик и отключился.
Из-за удара я потерял память. Всё, всё забыл.
Легионеры с щитами и мечами наперевес теснили панотиев. При нападении стрелков легион перестраивался шеренгами: вторая прикрывала щитами головы первой, третья – второй, и так до конца. Они образовывали убежище из щитов и, когда стрелы панотиев кончались, шли в ожесточённую атаку. Стягивая врагов вокруг себя, привлекали и брали их в ловушку. Панотии, на голову разбитые, бежали, побросав вещи. Однако в конце пути их встречала конница – пришпорив коней, всадники окружили панотиев и взяли нескольких дикарей в плен.
Ливия освободили. Я, уже протрезвевший, встал и с довольной улыбкой осмотрелся: чудеса случаются, однако. Маркус и его армия подоспели вовремя. Наша отважная команда осталась в порядке, разве что я нигде не видел Тейю: велел ей спрятаться, как начнётся заварушка, видимо, ей удалось.
Ливий побежал ко мне, и я расставил руки:
– Что, уже обделался со страху, что я тебя брошу?
Не взглянув на меня, он проскочил мимо. Я оскорбился и, вскинув указательный палец, потопал следом, поучая:
– Что ж ты такой скот и эгоист, шельма? Я пришёл, как герой Эней, не меньше, спасать твою никчёмную задницу, а ты мне ни «спасибо», ни «пожалуйста»? Да ты мне должен…
Он опустился на колени перед чем-то, что обступили легионеры во главе с центурионом. С холодком в груди я прошёл в центр круга и едва не потерял равновесие от потрясения.
– Это… как?
Ошеломлённый, я протянул руку к трясущимся плечам Ливия. Но вот магия: они прошли насквозь. Эфирные, они не всколыхнули и волоска на затылке Ливия. Обойдя его, окончательно обомлел и, качая головой, отступил, свалился, попятился, как от прокажённого больного.
– Боги… Боги! – надрывно шептал я. – Боги! Как это возможно?!
Ливий обнимал меня – сидевшего на коленях Луциана Корнелия Сильву, поддерживаемого анкилом и копьём, в который он вцепился мёртвой хваткой; из застывших очей вытекали блестящие слёзы, изо рта – кровь. Луциан, которого я наблюдал со стороны, кусая кожу ладони, чтобы не завопить от ужаса, был пронзён насквозь восьмью стрелами панотиев.
Ливий безутешно рыдал, а я не понимал, как так вышло. Я помнил, что стрелы попали в меня, но я встал – а значит, я дух. Бесплотное существо. Никто меня не замечал, но скорбели по пустой оболочке.
– Со стороны я ничего такой, конечно, – пробубнил я дрожащим от нервного смеха голосом, – но это, если вдуматься, сущий мрак. Я погиб.
Погиб. Безвозвратно.
Упорная и оптимистичная часть меня не желала принимать несуразный исход. Вскочив, окрылённый надеждой, я принялся выписывать круги вокруг шокированного Ливия и размахивать руками. Я старался ударить, ущипнуть, дёрнуть за тогу, волосы, ухо – лишь бы он почувствовал и прекратил оплакивать бездыханную оболочку. Она не принадлежала мне, это обман!
– Ливий! Ливий, я здесь! – Я скакал, как пустоголовый дурачок, пытаясь втиснуться между мёртвым телом и Ливием. – Убери от него руки – не надо утешать, я здесь!
Последние слова адресовал Маркусу, который сочувственно похлопал Ливия по спине. Мой бывший друг, словно подчинившись поэзии случайного пророчества, «лил слёзы над моей могилой». Его руки позорно дрожали, когда он обнимал мою голову. Слёзы капали, одна за другой. Допускал грешную мысль, что буду ликовать, если однажды увижу подобную картину… но она показалась мне горькой, как полынь в чистом виде. Будто разжёвывал мерзопакостный корень, делая вид, что наслаждаюсь.
На деле же у меня болело сердце, которое и вовсе не билось.
Я знал, что Ливий любил меня. Срамно потешаться над его скорбью. К тому же короткий жизненный отрезок, проведённый с ним бок о бок, всколыхнул и перевернул всё, что мне казалось делами давно минувших дней. Будто наша дружба – шрам на теле моей первой женщины, скрывавший тайну. Наше затянувшееся молчание разошлось по швам и закровило.
«Кирка Туций, твоя кормилица, утопла на болотах».
«Орк забрал Антония Туция Квинта».
«Говорят, Плотий, лекарь Туциев, пропал без вести в лесу. Наверное, волки загрызли! Проклятая семейка».
«Да я-то один! Я – один! Я остался совсем один!»
Мне сдавило горло – словно в него напихали куски острых медяков, которые я не мог ни выплюнуть, ни проглотить. Чувствительные люди вроде Ливия называли это душевной болью.
С трудом, но поднялся, встал на негнущиеся ноги и попытался достучаться до сознания Ливия:
– Не сдавайся, Ливий. Твой ум спасёт наш Рим! – Коснулся плеча – рука прошла насквозь, и я чуть не упал на собственный труп. Обошёл и остановился лицом к лицу с рыдающим Ливием, обхватил его щёки, никак не воздействуя физически, и сломанным голосом сказал: – Я тебя заклинаю всеми богами – только продолжи проклятый путь. Не поддавайся соблазну опустить руки и захиреть. Ты сильный. Я на самом деле…
– Трогательно.
Я подпрыгнул на месте, как испуганный кот. На истерзанное тело равнодушно взирала Тейя. Оставив Ливия наедине с его горем, я уцепился за тонкую нить надежды и бросился к ней. Помахав перед лицом, разочарованно фыркнул:
– Она меня не видит.
Тейя развернулась, шурша одеждами. Она направилась в сторону погребального холма, и я, избегая горечи, что испытывал от вида Ливия, убивавшегося по моему бездыханному телу, последовал за ней.
Мы вошли в змеистый проход, освещаемый огнём, миновали коридор и вышли к погребальным камерам.
– Ох, бедняжка. – Я мученически прикрыл глаза. – Я не успел признаться, что загубил Филлию.
– Я знаю, – внезапно ответила Тейя. – И не маши руками перед глазами, это раздражает, Сателлит.
– Ты… видишь меня? – Во мне смешались потрясение и радость. – Но как? Я всё-таки не умер?
Тей облокотилась о плиту, свесила голову – чёрные кудри попадали на лицо, выражавшее что-то, что ускользало от моего прямолинейного мужского понимания. Она отошла в сторону, показывая надпись, высеченную на глиняной табличке, установленной над гробом.
– «Тейя Меттий, – прочитал я. – Любимая дочь и подруга».
У меня бы сильно застучало сердце, если бы ни было призрачно, как и остальное тело. Судьба Луциана Корнелия Сильвы удивляла, высекая искры из, казалось бы, изжившего себя огнива.
– Ты скончался, Сателлит. Тебя нашпиговали стрелами, как курицу – африканскими приправами, – произнесла Тейя. Её голос в помещении с низкими потолками звучал гулко, а силуэт, подсвеченный факелами, казался живым. – Я тоже когда-то умерла, но не столь трагично. Обычная хворь.
На ум сразу пришли слова Тейи: «Остию заселяют в основном торговцы и моряки. Поэтому в гавани вы не найдёте богатые домусы. Они строились на выселках, но семьи не задерживались в тех краях. Малярия».
– И давно ты так?
– Нелепый вопрос призраку. Мы не ведём счёт времени. Его для нас не существует, как и иных оков бытия.
– Почему мы с Ливием видели тебя?
Она пожала плечами.
– А Филлия? Она медиум?
С упоминанием её имени Тейя оживилась:
– Она видела нас с детства, ибо её род прокляли. По земле гуляет не так много призраков – у нас принято отправляться в Орк. Что до меня, это мой выбор. Так вот Филлия – мой единственный друг, даже если брать в расчёт жизнь. Была. – Тейя запрыгнула на плиту и поболтала ногами. – Она как-то говорила, что я особенная и меня могут видеть проклятые богами.
«Проклятые… богами? Круг врагов Корнелиев и Туциев сужается и сужается».
Меня посетил гений. Я бесцеремонно стиснул плечи Тейи с уговорами:
– Ливий тебя видит. Ты можешь прийти к нему и передать от меня весточку?
– Ты умер, чтобы задавать мне пустые вопросы? К чему теперь болтать, если двое киликийских умников умудрились за сутки навести в городе такого шороху, что оставили после себя сгоревшую таверну, поле брани и двух мертвецов?
– Мы не из Киликии, – признался я вскользь. – Каков ответ: можешь или нет?
– Нет. – Тейя вцепилась мне в запястья и оторвала от себя. Она потупила глаза долу. – Ты слушаешь, но не слышишь, Сателлит. Филлия чересчур положилась на свои силы и использовала рецепт, который мне неведом. Я не знаю, как разбудить её.
Я погрузился в думу. Мой разум навещали лишь воспоминания о том, как Ливий пачкается в крови моей бренной оболочки. Как плачет по тому, кто поносил его и его семью последними проклятиями, рычал и лаял на любое поползновение в его сторону.
Несправедливо. Это я должен был похоронить его – да с такими почестями, чтобы сами боги расплакались. На его долю хватило одиночества.
Земля затряслась. Я ухватился за надгробную плиту Тейи, прикрывшись от песка и камнепада: потолок осыпался от встряски. Факелы погасли вмиг, и мы с призрачной девой погрузились во тьму.
– За тобой пришли, – сказала Тейя. – Прощай.
Внутрь хлынули мощные ветряные потоки. Складывалось впечатление, что они подталкивают меня в спину, оттаскивая от камня, за который я держался. Ветра нарастали: становились сильнее и настырнее.
– Постой, Тейя! Ещё можно спасти Филлию. – Я назвал бранное слово, обозначавшее женское лоно. – Знаешь, где это?
– Катись в Орк, мужлан, – протянула Тейя.
Закатив глаза, я кратко рассказал про потайную сокровищницу в лупанарии и передал рецепт. Если Тейя Меттий узнает ингредиент и поделится секретом с Ливием, они вызволят Филлию из летаргического сна.
Тейя удивилась, но благодарно кивнул. Её волосы и лёгкие ткани даже не колыхнулись, а меня уже вовсю сносил ураган. Крылья Летуса разгоняли великие ветра. Тейя деликатно отцепила пальцы, посоветовав не сопротивляться.
Я притянул её за одежды и, задыхаясь, попросил передать кое-что Ливию. Приблизив губы к её уху, шепнул короткую фразу. На лике Тейи не дрогнул и мускул, она кратко кивнула, и я разжал пальцы.
Будто вокруг талии повязали верёвку и резко потянули. Я летел спиной вперёд. Пейзаж смазался, превратившись в звёздный вихрь, не осталось ни звуков, ни запахов. Ложных чувств и желаний – тоже. Наступил покой, какой испытывают птицы, падая камнем с небес.
Я вспомнил пророчество бога-химеры.
«Ты скоро умрёшь».
Что я могу сказать? Пророчество задним числом.
– Сегодня мой любимый друг появился на свет! – Ливий прятал что-то за спиной и нервно облизывал губы. Он так делал, когда готовился к важному шагу и перебирал в голове сотню негативных исходов. – Я сейчас умру от волнения!
– Ты так говоришь «любимый», – покривлялся я, забираясь с ногами на лавочку, – как будто у тебя есть и нелюбимые друзья, Ливий.
Я не удержался от шутки над чувствительным Ливием. Друг похлопал круглыми и жёлтыми, как смола, глазищами. Он съёжился – в складках юношеской туники исчезли даже очертания худосочного туловища. В гладких волосах блестели виноградные листья. Слышал, у жрецов Вакха принято как можно раньше приобщать детей к культуре бога, чтобы в случае детской смерти они обрели блаженство и вечную радость в Орке.
– У меня нет никого, кроме тебя, ты же знаешь. – Ливий обиженно шаркнул ногой.
Меня развеселил сладкий аромат цветов и то, как мы затерялись среди пушистых сфер самшита. Ни один взрослый не проник бы на нашу секретную территорию, и розы, трепеща на ветру, кивали нам пёстрыми бутонами, шепча: «Мы сохраним вашу тайну»[24].
Ветерок принёс солнечное тепло, аромат травы, хвои, августовских яблонь и груш, аппетитные запахи с кухни. Показательно вдохнув и выдохнув, я спрыгнул с лавочки и обнял Ливия за шею:
– Зна-аю! А у меня нет никого, кроме тебя. Я шучу над тобой. – Я ткнул его в живот – он, согнувшись, поморщил нос с улыбкой, в точности как кормилица Кирка. – Ты ведёшься на мои шуточки, вот я и исполняю их.
– Поэтому я и ведусь, чтобы ты больше шутил, Луциан.
Мы затерялись в саду, и десятилетним мальчуганам он казался титанически большим. Нас окружали колючки самшита, из которых то и дело вылетали стаи пухлых малиновок и воробьёв. Небесный океан разливался густой синевой – в неё невозможно было вглядываться дольше нескольких вздохов, она бередила взор, мерещились стекляшки, и приходилось смаргивать слёзы.
Когда я смотрел на небо, а потом на Ливия, он казался мне обесцвеченным.
– Самое время, – смущённо сказал он и протянул ко мне кулак, – вручить тебе подарок. С днём рождения, друг.
Он раскрыл кулак – на ладони блестело тонкое витое колечко с узкой иглой и причудливым креплением. Я сразу определил его:
– Серьга! – Приняв подарок, я воздел его к солнцу и поглядел сквозь, прищурив глаз. – Как блестит!
– Угодил? – спросил Ливий со слабой улыбкой, теребя тунику.
– Спрашиваешь! Это лучшее, что мне дарили, дружище! – Я крепко обнял его, но скоро оторвался, ибо не мог наглядеться на украшение. – Долой гнутый металл! – Я освободил мочку, проткнутую год назад, и вставил новую серьгу. – Ух ты! Настоящее золото! Где ты его достал?
Я покружился, искрясь на солнце и ощущая кожей согревающую благодать Сола. Мне тогда подумалось, что я – солнце, а Ливий – мой спутник, луна. И мы, полноправные владыки неба, занимаем свои позиции, идём рука об руку – вечные царь и жрец. Вот, думал я, Ливий смугл и золотист очами, потому что его оберегает солнце. А я – светлокожий, и в глазах – серебро, ибо луна защищает меня.
– Никак украл? – подшутил я над Ливием, и он как-то странно икнул и выпучил глаза.
– Вовсе нет, с чего ты взял?
– Неужто накопил? Или обменял что-то дорогое сердцу? – допрашивая, я подкрался и повалил Ливия в розовый куст. Недовольно жужжа, из бутона поднялся в воздух жирный шмель и улетел прочь. – Я ведь верну – не надо идти на такие жертвы, Ливий.
Я щекотал его, пытая, но он стойко терпел, и его плотно сомкнутые губы раздувались с щеками от смешков. Он перешёл в атаку. К концу детской забавы мы переломали иглистые веточки, примяли траву и растеряли дыхание. Отрывисто хохоча, развалились под прозрачным небом.
Ливий достал из мешочка второе колечко – в точности, как у меня. Он вставил его в левое ухо, покуда я носил свою серёжку в правом; так мы походили на одного человека, вскормленного одним молоком, воспитанного одной женщиной. В нас текла одна и та же кровь, билось одно и то же сердце и разрасталась душа, поделённая на двоих. В друзьях она, по вещему закону, одна.
– Настоящее этрусское золото, – похвастал Ливий. – Давай играть в патрициев?
Он приподнялся на локте, глядя на меня со сморщенным в улыбке носом.
– Давай. А как?
– Мы должны важно говорить. – Ливий подпрыгнул и изобразил важность, пригладив послушные волосы. Он затмил солнце, я наблюдал с низов. – Господин, мы намерены построить на вашем участке домус для петуха. Петуху должно быть комфортно, и домус должен быть сто тысяч локтей в длину и ещё больше в ширину! Отдайте свой дом, господин, чтобы моему петуху жилось хорошо! Его куры-наложницы уже облюбовали вашу виллу во Фракии.
Я покатился, смеясь взахлёб и пытаясь отвечать. Какой чудный был день рождения! Отвечая хозяину петуха, я тёр серьгу, изображая снобизм вельможи. Ливий принялся отвечать тем же. Мы и не заметили, как привычка вошла в обиход и переросла в сакральный жест, на котором мы общались, обмениваясь планами, и под которым шифровали шалости, чтобы не догадались родители.
Я в царстве мёртвых.
Пляж, словно покрытый слоем пепла, был бесцветен. Серый, пустынный, омываемый пятью реками, отсекающими земную оболочку. Тишина. Тишина, как кинжал повитухи, разрубал душевную пуповину, связывающую с телом.
Волны вяло скользили по песчаному берегу. Я осмотрелся: пятиугольник, гранённый Ахероном, Коцитом, Стиксом, Флегетоном и Летой, казался бескрайним и вместе с тем защищённым серыми скалами. В центре возвышались врата, под которыми раскачивалась на воздушных волнах ладья. К ней вела очередь из мертвецов – смуглых и бледных, блондинов и брюнетов, старых и молодых, бедняков и богачей – они ждали своей участи. Их лики были почти неразличимы в ореоле дымки, окружавшей призрачные тела.
Я не торопился вставать в очередь. Погрузил босую ногу в песок и поморщился:
– Холодно.
Одна из рек была чернющей, покрытой коркой льда, и по ней плыли тела тех, кого похоронили без уплаты за переправу. Я отвернулся, и без того мёрз, к тому же имел все шансы примкнуть к бедолагам, если Ливий не озаботится моим посмертным приданым.
«Кого я обманываю, – со вздохом подумал я, – я вверяю себя в руки Царя священнодействий. Он похоронит как положено».
Густые, чернильные воды Коцита словно не двигались вовсе. Оттуда доносился скорбный вой. Он противно бил по ушам. Раскалённая река оттесняла Тартар для грешников, прозрачные стоки Леты колыхались от дыхания утробы Орка, а зеркальные воды Стикса скользкими дорогами отделяли мир живых от мира мёртвых. Уж я-то не забуду Стикс – меня пронесло над приграничной рекой на бешеной скорости.
Серели и проливались на чёрный песок небеса. Дышалось вязко, лёгкие свистели от серебра и пепла, наполнявших воздух. Души слонялись в ожидании приговора, не глядя ни на меня, ни на других. Порой даже сталкивались, но, обменявшись пустыми взорами, продолжали бессмысленный путь.
Не было «вчера» или «потом». Я упал в песок. Ничего тут не было, и мне до одури не хватало отца, не хватало Ливия, солнца, рыночной вони и пьяных уличных визгов. Я жаждал вгрызться в персик и облиться липким нектаром; вбежать в ледяное озеро посреди ночи, разгорячённый опьянением, жаждал поцелуев, слияния тел и стонов любви.
Я прикрыл глаза, веки задрожали и наполнились горячей влагой.
– С… Сателлит?! – раздалось прямо над головой.
Вскочив, я стукнулся лбом о любопытные пухлые губы. Филлия собственной персоной прикрыла рот и воззрилась на меня, будто увидела покойника. Ах, Луциан, сногсшибательная шутка.
– Филлия! Я что, сплю? – Я шутливо протёр глаза, на самом деле избавляясь от жалких слёз. – Что ты тут забыла?
– Дурак, я в Орке по вашей с Негоциатором милости. – Филлия подбоченилась, всё в том же цветочном одеянии, словно роза из сада, где мы резвились в детстве с Ливием. – Тейя, наверное, с ума сошла от страха за меня!
– Ты не говорила, что Тейя того. – Я скрестил руки под подбородком, изображая скрещённые кости. – Хотя… Теперь не важно. Как ты тут? Подумал, ты скучаешь, вот и позволил длинноухим скотам лишить меня жизни, чтобы тебя, красивую, проведать.
Филлия охладила щёку тыльной стороной ладони, стрельнув улыбкой. Ямочки, пышность и румянец – всё в ней выдавало чужую здешним местам.
«Её здесь быть не должно».
– Прогуляемся? – Я предложил локоть, и Филлия, улыбнувшись, зацепилась за руку. Мы начали неспешный круг по пляжу. – Когда я впервые вас встретил, подумал, что настолько разных людей жизнь свести неспособна.
– А теперь? – Филлия вскинула светловолосую голову. – Так уверен?
– Знаешь, дитя Венеры, я только что общался с призраком на земле, а теперь – с живой в мире мёртвых. У Фортуны чёрный юмор.
Мы помолчали. Я взрыхлил песок носком сандалии и усмехнулся:
– У меня не осталось сомнений, что в вас с Тейей сидит одна душа.
Филлия расхохоталась. Ей понравилась фраза, неприличное окончание которой мы придумали с Ливием. Мы оба куски дерьма.
Не преуспел в красноречии, как Ливий, однако постарался приободрить несчастную: сказал, что у неё велик шанс покинуть Орк.
– Тейя справится. – Филлия оставалась непоколебима в уверенности. – Я, правда, говорила ей, что хочу умереть в юношестве, чтобы мой призрак выглядел так же обворожительно, как я сейчас. Обидно, что подруга будет вечно зелёной, а я – старухой.
– Ты останешься с ней после смерти?
– Конечно! – Филлия похлопала ресницами и вновь прильнула к моему плечу. Она очертила ладонью горизонт из очереди духов безветрия. – Мы отправимся бороздить мир. Отправимся за Океан, за пределы сущего. Будет весело. Мы так договорились ещё в детстве, когда я увидела её впервые.
В горле шевельнулся ком. Потом я вспомнил, что его не может быть, и фантомное движение прекратилось.
– Заблуждаешься, если думаешь, что чем-то от нас отличаетесь. Вы с Негоциатором. – Филлия похлопала меня по руке. Я вскинул брови в изумлении. – Ну же, чаровник, не прикидывайся недалёким! Вы как кошка с собакой, как Сол и Селена, земля и небо – это верно.
Ощутил, как в носу заколол знакомый аромат цветов с матушкиной виллы, оставшейся нам с отцом в наследство. Филлия пахла как нектар бутонов внутреннего садика, а Тейя – как листья, орошаемые струями фонтана. Розы, поговаривают, способны хранить секреты.
– Я дерьмовый друг, – возразил я.
– Да, – Филлия приподняла плечо, улыбнувшись, – и он тоже. Идеальны лишь боги, а мы рождены, чтобы заблуждаться, Сателлит. Вы грызётесь, чтобы приучить друг друга к ранам. Чтобы выработать сопротивление к чужим козням. Вы воспитываете друг друга, как зверята, потерявшие мать. Мать обучает детёнышей охотиться и отражать нападки, они ведь погибнут без необходимых навыков. А у вас есть только вы, и вы растёте вместе, как мне видится. Вы кусаетесь, но не для того, чтобы убить, а потому, что верите: мир несправедлив и жесток. Как только на кого-то из вас поднимают оружие, вы становитесь единым целым и раздираете врага в клочья. Я… вас на самом деле не знаю, но чувствую, что в этом мы схожи.
Меня задела глубина её суждений. Филлия била в самое ядро, и я складывал оружие. Стоял, как набитый олух, растерявшись. Обычно в таких случаях я кидался в жаркий спор, рычал и сбегал.
Но из савана мертвеца не выбраться.
И от правды не сбежать.
– Вы тоже проходили через это с Тейей?
Филлия захохотала, обвила мою руку, сплетя пальцы, и шепнула:
– Секретик.
Я не сдержал полуулыбки.
– Возьми это, – сказала она и вложила два кусочка меди мне в ладонь, – для уплаты за переправу.
Внезапно что-то щёлкнуло, и Филлия исчезла. В мгновение ока – заметить, как это произошло, не успел. Её следы на песке оборвались, а мои продолжали одинокий ход, пока я крутил в руках мзду лодочнику.
– О боги, – с жаром выдохнул я, – надеюсь, ребятам удалось вытащить эту болтливую деву. Утомила.
Приукрасил, конечно. Радость за спасённую не умаляла тоски, которую я испытал в её отсутствие. Один в Орке – ну ты и встрял, Луциан. Впрочем, встретить здесь знакомых – причина скорее для горя, чем для ликования.
С противоречивыми думами побрёл в сторону очереди. Вставать в хвост не торопился, лишь ходил кругами и не без любопытства заглядывал в пустые лики.
Не заметил, как сознание поплыло – и я присоединился к шествию.
«Подходить было ошибкой. Затянуло», – допустил я задней мыслью.
Богато одетый толстяк впереди прошёл под аркой и, поигрывая украшением, отправился к ладье. Она покачивалась на волнах Стикса, управляемая сверхъестественной силой. Я замешкался, и меня подтолкнули в спину. Не будь я загипнотизирован, обязательно спросил бы: «Куда ты торопишься?! Сейчас-то уже куда, болван!»
Я свободно прошёл арку и подошёл к опустевшей лодке. Куда делся аристократ? Невольно коснувшись серёжки, сжал второй ладонью куски меди.
Ладья, словно теряя терпение, подпрыгнула на волне и оплескала застрявшего на берегу. Вздрогнув, я обернулся. Больше никто не мог спасти от участи уйти молодым. Поэтому я смирился, шагнул в лодку, и она отчалила.
Когда полоска берега отдалилась на акт[25], сверху что-то захлопало, а следом посыпалось – белое и невесомое, как снег в варварских землях. Я подобрал «снежинку» и узнал в ней перо, объятое мягким свечением. Вскинув голову, потерял дар речи: в сером небе, раскинув крылья, парил белоснежный Каладрий[26].
Меня подхватили за плечи и, раздирая их когтями, вытянули из лодки. Ладья не отпускала, держала невидимыми щупальцами за щиколотки, но Каладрий возопил, и его воля к спасению страждущего пересилила тягу смерти. Взмахнув крыльями, птица устремилась ввысь, и я узрел, как под болтающимися ногами отдалились реки и низкие скалы, обречённые на вечную тишину.
В конце концов виды затянулись тучами, и я выдохнул.
«Не прощаюсь, но возвращение, пожалуй, отложу ещё лет на тридцать – сорок».
Набрав воздуха, я сел. Хватаясь за грудь, живот и бока, дышал, пока перед глазами не замерцало ночное небо. Удивительно, но руки не нащупали ранений – я даже осмотрел себя, изумившись.
Занималась заря. Рыжие лучи покрывали луг некрополя, освещая обломки стрел, следы боя и лужи крови.
Навалилась тяжесть, как после долгого сна. Я захотел подняться, но на меня налетела фурия – снесло пурпурной волной, принёсшей шафраново-можжевеловое умиротворение. Меня, оставшегося сидеть на земле в растерянности, стиснули в объятиях. Конечно же, это был Ливий: он содрогался в слезах и ощупывал меня, будто не верил, что я больше не бесплотный дух.
Мне стало стыдно и, залившись краской, я захотел оттолкнуть от себя Ливия. Но в последний момент остановился, представив, какой кошмар он пережил и как мне самому было без него одиноко. Улыбнувшись, я заключил его в объятия и прикрыл глаза, уткнувшись щекой в шею. Тёплый. Как и я. Хвала богам.
Мы обнимались долго, совершенно растеряв слова. Вообще, в речах мы и не нуждались: просто похлопывали друг друга по спинам, ощущая сладость вкуса жизни и беспредельное счастье.
– Мертвец восстал! О Гера, Великая Мать Сущего, пощади! – взвизгнул кто-то неподалёку старушечьим голосом.
– Матушка, не падай! Вставай! – ответила ей молодая очень знакомым голосом.
Я нехотя выпустил Ливия из объятий и с его помощью встал. Невдалеке пожилая плебейка корчилась в предобморочном состоянии, а вокруг неё бегала жрица Венеры, которую мы встретили вчера у выхода из лупанария. Она дула на женщину и обмахивала цветастой юбкой, причитая.
Я подошёл к неугомонной парочке, потирая виски – голова страшно болела, но это меньшее, что могло приключиться с телом после похода на Ту Сторону.
– Я не умер, вам показалось, девы, – пробормотал я.
Но поздно: старуха разыграла спектакль и завыла так, что сами боги бы услышали и не смогли больше уснуть. Лупа лишь подливала масла в огонь, бросаясь от меня в сторону, как от прокажённого.
– Уйди, скелет! – надрывно вопила старуха и отползала, маша на меня руками. – Пошёл прочь!
– Матушка! Тебе нельзя нервничать.
– Это сон, – сказали вдруг. – Вам снятся кошмары в последнее время, ведь так?
Не знаю, кто был шокирован больше: мать жрицы любви, сама лупа или я, но мы все трое смотрели на Ливия, который сложил за спиной руки и, мягко улыбаясь, приближался к нам с раскатистой и упоительной речью:
– Ты жалуешься, что тебе снятся кошмары. Мертвецы, обгладывающие твой лик. Это, должно быть, страшно изматывает – и ты не спишь по ночам. Засыпаешь под утро. – Он огляделся, и солнце слилось с его янтарным взором. Он прищурился с улыбкой. – Под утро, как сейчас. Вы обе спите, и вам приснились странники, прилетевшие верхом на стриксе. Не потому, что мы чародеи, а всего лишь из-за того, что оставили яркое воспоминание у всех без исключения остийцев.
Мать с дочерью переглянулись; старушка перестала дёргаться, застыв с рукой, которую держала лупа. Та спросила:
– Что же нам сделать, чтобы проснуться?
– Возвращайтесь к себе и ложитесь спать. – Ливий смотрел, как растерянные женщины собираются в дорогу домой, и бросил им вслед: – Послушайте мой совет: пейте перед сном отвар из валерианы, пустырника и мелиссы. Вот увидите, сон улучшится.
Они кивнули и поспешили убраться.
– Ты что?! – Я оголтело бросился к Ливию и потряс за плечи.
– Я же говорил, что научился у Плотия ведать в травах, – ответил он. – Поверь, рецепт не убьёт эту милую старушку. Даже поможет.
– Да пёс с ней, со старухой! – фыркнул я. – К тебе вернулась речь!
– Да, я… – Ливий отвёл взор, замявшись, прежде чем о чём-то предупредить. – Тут такое дело…
– Луциан Корнелий Сильва. – Этот голос мог принадлежать лишь одному человеку.
– Плиний Илларион Клавдий. – Я отпустил Ливия и, нахмурив брови, вышел вперёд. – Что ты здесь забыл?
Рыжий плут вышагивал с гастой, которую отдал нам. От его плаща, влачимого по траве, отлетал чёрный пух, опасно алели подбои. Плиний оскалил в улыбке зубы и, прокрутив копьё, ткнул остриём мне в грудь. Я стиснул кулаки, надуваясь от гнева, но Плиний резко перевёл наконечник на Ливия.
– Очаровательное имя, – взгляд, будто нехотя, перебежал к Ливию, – у тебя.
– Что всё это значит?
– Я бы поинтересовался, не оставил ли ты ум в Орке, но вовремя вспомнил, что ты не блистал интеллектом и до кончины, – усмехнулся Плиний и воткнул гасту втоком в землю. Он опёрся о копьё и продолжил патетику: – Великая Фортуна осенила вас благодатью и подослала в роковой момент вашего покорного слугу, которому столь удачно задолжала одна птица, способная воскрешать. – Плиний оставил оружие, подобрался к Ливию и растянул его щёки; тот потупил очи. – Смотри-ка, – Плиний выглянул из-за него, натягивая ему улыбку, – настоящая дружба творит чудеса: и слепой увидит, и немой заговорит.
«Юный господин так испугался за тебя, Луциан, что научился говорить», – на ум пришли слова Плотия.
Я разозлился и выхватил Ливия как куклу, уводя за спину. Выпятив грудь колесом, подошёл к Плинию вплотную. Он был значительно ниже, но глядел так самоуверенно, будто мог уложить одной левой.
Впрочем, однажды Плиний мне и правда неплохо навалял.
– Какие вы неженки. Те ли последователи грозного Ромула передо мной? – Наглец провоцировал на конфликт, ехидно глядя исподлобья.
– Лаешь, но не кусаешься, Плиний. Давай, укуси. Скажи, зачем на самом деле пришёл.
– За медью, – ответил тот и мерзко улыбнулся, облизнув кромку зубов, – а нашёл золото.
– Какое золото? – не понял я.
– Не дыши на меня, большой мальчик, боюсь, что тупость заразна, – вздохнул он. – Я разыскал вас, чтобы повторно предложить пройтись с величайшим пиратом под парусами до Карфагена, если вы не отыщете судёнышко в Остии. – Плиний показал кулак. – Я готов был взять вас на борт в кредит, – он поднял два пальца, – а получил оба полных имени, раз свершилось великое чудо и Негоциатор заговорил. Он так умолял меня помочь тебе, мальчишка, разве я мог пройти мимо слёз?
– Какой же ты сучий потрох, Плиний.
– Гав-гав. – Он похлопал меня по щеке и, сдавив челюсть, шепнул: – Поверь, юноша, если я укушу, ты взмолишься, чтобы я вернул тебя в Орк.
Синие зрачки Плиния на миг затмили белок, но он вдруг заулыбался, хлопая в ладоши и отходя:
– Какая мрачная атмосферка, будто кто-то умер! – Он развёл руками, показывая на гробницы.
Я выгнул бровь, усомнившись в здравом разуме Плиния.
– Через несколько часов к гавани причалит моя пташка, пираты загрузят пресную воду, провизию, оружие и дары. После – приглашу вас на борт «Царицы Дидоны». – Плиний приобнял Ливия, на котором не было лица. – А пока развейтесь, юноши! Уже были в портовых лупанариях? Местные жрицы Венеры не уступают в красоте морским нимфам, клянусь.
Посвистывая, Плиний наконец-то оставил нас.
Ливий тут же подбежал ко мне и спросил:
– Что он тебе сказал?
– Крутит пальцы. – Я покачал головой, глядя на удалявшегося «дятла». – Ничего. Я пуганый.
– Прости, мне не следовало называть твоё имя. – Ливий поджал губы. – Я растерялся, Луциан. Когда ты… даже вспоминать горько! – Он поморщился, мотая головой. – Предвидел, что шут увяжется за нами. Поэтому не удивился, что он в городе. Я действительно бросился к нему в ноги и умолял вернуть тебя. И если потребовалось бы, сделал бы так ещё раз.
– Кончай оправдываться, – строго оборвал я. Притянув к себе, обнял крепче прежнего. – Ты вытащил меня с того света.
– Но…
– Заткнись, Ливий. Мы живы и при своих душах, следовательно, будем решать проблемы по мере возникновения. К тому же Плиний ведётся на нашу рукировку.
– Рокировку.
– Заткнись, Ливий.
Он тихо посмеялся, а моя кожа будто покрылась волдырями и отошла от многочисленных ожогов. Я осознал, в каком бедственном положении нахожусь – сам лезу обниматься, как ребёнок, как дурная дева, не знающая норм, как какая-то неженка, а не потомок Ромула!
Открыв глаза, смотрел на руки, обнимавшие Ливия. Неужели мне не хватало этого? Я такой глупец.
– Спасибо, что спас, – брякнул я, пряча пунцовое лицо в складках пурпурной тоги, пропахшей шафраном. – Я сегодня… не буду сволочью. В виде исключения.
– М-м-м… – протянул Ливий, расправив кудряшку на моём затылке. – Мне тут птичка по имени Филлия передала от тебя кое-фто.
Окончание слова утонуло в моей ладони – я прикрыл гадюке рот, чтобы не болтал глупостей. Он улыбался одними глазами и «кололся» окаянной родинкой.
– Ливий, заткнись! И забудь, что она сказала! – Я глубоко дышал, как бык перед атакой. Ливий жестами поклялся замолчать, и я с недоверием всё же отпустил. Почесав в затылке, перевёл разговор: – Ей удалось вернуться в мир смертных? И ты провернул всё это, включая моё воскрешение, за одну только ночь?
– Длинная история, – с улыбкой вздохнул он и неспешно пошёл по дороге в сторону города. Я нагнал его. – Расколюсь только за похлёбкой и кубком красного.
– Не кокетничай, ты же только рад языком почесать после стольких дней молчания! – Я подтолкнул его к обочине, и он не сдержал смешка.
Шутя и передразнивая друг друга, мы возвращались в лацийский порт.