698 г. до н. э., Квиринальский холм

– Дух захватывает! Ливий, смотри же! Рим как на ладони!

С возвышенности Квиринала открывался богатый вид на город. Крыши хижин, домусов, базарные тенты и разноцветные макушки золотило предзакатное солнце. Оно разбавляло вечернюю суету. Слева драгоценным диском сиял форум, вымощенный новой плиткой по приказу царя Нумы. Рыночная площадь гудела от пересудов: мелькали как простые туники плебеев, спорящих с торговцами на пёстрых диалектах, так и знатные горделивые особы в благородных тканях. Уныло качались повозки, гружённые товарами, а возчики бросали оглобли и, потирая лоб, собачились с теми, кто мешал проехать. Тянуло дымом из таверн и бань, свежим хлебом, майскими цветами.

Ливий с улыбкой глядел на небо, пока солнце не сменил диск луны, повисшей над пурпурной полоской заката. Мы сидели на нагретой траве, растягивая минуты блаженства, пока нас не хватятся дома.

– Сегодня ночь мертвецов, лемурии, помнишь? – Я лёг на сцепленные ладони к ногам Ливия, чтобы не пропустить момент, когда он заговорит. – Хозяину дома следует выйти в полночь из дома и бросать жертвенные бобы, приговаривая: «Эти бобы я даю вам и этими бобами выкупаю себя и своих близких». Запомнил? Повтори.

Ливий вытаращил глаза, вопросительно указывая на себя.

– А кто ж ещё! Наравне с Антонием ты хозяин домуса.

Ливий сокрушённо свалился наземь. Подперев голову, я навис над другом.

– Почти год прошёл. Кирка уже в мире мёртвых. Пора отпустить её.

Он почесал бровь и вздохнул. Развёл руками, делая печальные глаза, мол, не могу говорить – и всё.

– Ну, знаешь! – хитро улыбнулся я, потирая ладоши. – Прибегнем к опасному методу.

Короткая вспышка испуга, мелькнувшая на лице друга, искрой подожгла огниво моей шалости. Я скрючил пальцы и накинулся на Ливия с щекоткой. С гримасой застывшей улыбки он ёрзал по траве, оставляя на белой тунике зелёные разводы. В раже я забрался сверху и пресёк попытки бежать силой – к двенадцати годам я уже был здоровяком.

Когда мы оба выдохлись, я услышал лишь сбитое дыхание, подрагивающее в беззвучном хохоте. Ливий даже плакал со смеху, но звуков не издавал.

Мы покатились по пологому склону, шуточно сражаясь. Когда выдохлись, распластались под сливовым небом, ловя первые созвездия.

– Тогда я останусь с тобой на ночь, – предложил я. – Переведу грешным ларвам твои слова. Не делай такие глаза! Я за это время научился здорово тебя понимать.

690 г. до н. э., 7 марта, полдень???

Я со стоном разодрал глаза. Сухой рот потянулся в поисках глотка воды, точно у слепого котёнка – к материнской груди. Спутанность сознания изображала образ за образом – с вытянутыми губами я показался себе тухлым окунём на солнце. Голый и весь в испарине – в помещении стояла невыносимая духота, в которой мариновалась вонь пота и ржавой стали.

Нашёл! Подмёрзший снизу графин, видать, от хлада спасительной влаги. Облизнувшись, я пополз к нему и протянул руку, но споткнулся обо что-то мягкое и свалился мордой в комья ткани. Разразился руганью и прикрыл один глаз, чтобы разглядеть. Пространство вертелось, как в танце салиев, хотя я сидел ровно. Разве что покачивался от тремора.

– Ливий, какого лемура мы здесь делаем? – спросил я, потеребив его за плечо.

В полумраке, с завешенными окнами, в окружении несчётного количества балдахинов, подвязанных золотыми шнурами, я пытался оценить обстановку. Небольшое помещение – пара шагов в ширину; циновка, устланная столь же противными красными тканями, круглый столик с залежавшимися фруктами и графином на стальном подносе. Подозрительная конура.

Сзади раздались шорохи, я вскочил, едва не опрокинув столик, и вооружился графином. Тут же усмехнулся своей глупости: я что, решил полить врага вином?

Но это был не враг.

– Ливий? – Широко распахнутыми глазами я скользнул с его макушки до пят и, клянусь девственностью Венеры, покраснел бы, будь помладше. – Прикройся хоть. Боги!

Я подобрал одеяло и подал обнажённому Ливию. Он укоризненно цокнул, заматываясь, и, как немой плебей на базаре, тыкающий в плесневелые помидоры, описал мой силуэт.

– Я вакхант, могу хоть в чём мать родила по улице пройтись! – фыркнул я и выпил из амфоры. Но тут же отхаркался, вытираясь ладонью, и с грохотом поставил посуду на место. – Дешёвое вино. Ну, твои предположения, где мы?

Ливий задумался. Ему, как и мне, по всей видимости, отшибло память. Что за напасть – воспоминания о вчерашнем дне, подобно следам на песке, заметал пустынный ветер. Подбирал в попытках воссоздать фрагменты памяти, но они рассыпались.

Пока я силился ухватиться за фрагмент памяти, разглядывал окружение. Когда я отодвинул штору и рассмотрел настенную живопись, вопросы отпали.

– Лупанарий. И как нас занесло к девам? – сдавленным голосом прошептал я, потирая шрам на носу.

Ливий не слушал меня – он приподнимал балдахины и рассматривал эротические изображения и надписи, которыми были размалёваны стены комнаты.

– Послушай, царёк, посрамился бы. – Я сцепил руки на груди, вздёрнув бровь. – Твоя обязанность – хранить целомудрие ради Царицы священнодействий, словно весталка.

Ливий покашлял в кулак и подтянул одеяло к животу. На его скулы пал коралловый румянец. Взлохмаченный, кожа истерзана страстными, пьяными поцелуями – и ему ведь, проклятому собственной красотой, шёл облик развратного прожигателя жизни. Я-то со своей рожей годился только для ритуальных побоищ со смертельным исходом.

Но Ливий Туций Дион состоял из другого теста – надкуси, и в рот польётся яд.

Ночная жрица, судя по всему, распробовала нас обоих.

– Расслабься. – Я смягчил голос, завидев, как помрачнел Ливий. – О твоём порочном секрете никто не узнает.

Изнывая от жары, обмахнулся и вдруг, как ужаленный, подпрыгнул.

– Ливий, – произнёс я не своим голосом, – если ты спал с другой стороны, то… о кого я споткнулся?

Он предположил, что под одеялом дева: изобразил в воздухе грудастый силуэт. Согласившись, я опустился перед предполагаемой девой. Она лежала на боку, судя по выпирающему плечу, которое я сжал со словами:

– Красавица, очнись.

Никакой реакции. Я переглянулся с Ливием, он пожал плечами и кивнул на одеяло.

– Что ж мы за звери – вдвоём с одной девой, – бранился я, стаскивая покрывало.

Обнажились нежные для городской жрицы Венеры ступни. Я содрал покрывало и подавился воздухом. В глотке застрял крик.

– Она… – сказал я Туцию и заикнулся. – О…

Ливий подбежал к деве и перевернул её, являя на свет плавные изгибы полных бёдер, бока и упругий живот. Её груди и таз были прочно замотаны повязками, скрывавшими лёгкую полноту. Он нахмурился, прикоснувшись к шее и что-то посчитал в уме. Коснулся пальцами губ и вздрогнул. Показал мне ладонь.

Она была в крови.

Ливий вытерся о покрывало и перекрестил под подбородком руки, высунув язык.

– Мы что… убили жрицу Венеры? – Я побелел, глядя на то, как расправляется смятая окровавленная ткань. Не успели опомниться, как я услышал шаги. – Спрячь тело. Кто-то идёт сюда.

– Филлия, выметайся, – произнесли надменным старческим голосом. – Господам охотникам на нечисть тоже нужно отдохнуть.

– Э-э, а она спит, – брякнул я.

– Спит? Поганая бездельница, – бранилась старуха. – Вот доберусь до неё!..

С замиранием сердца я вслушался в звуки по ту сторону занавеси. Старуха ушла, браня лупу на чём свет стоит. Я сложился пополам, держась за колени.

– Филлия. Мы убили Филлию. Имя ещё такое знакомое… Ты что-нибудь помнишь со вчерашнего дня? – Я оглянулся на Ливия. Он поднял указательный палец и распластал руки, изобразив крылья. – После полёта на раненой птице – полный штиль, как и у меня. Ясно.

Глаза метнулись к графину с вином, верхняя губа брезгливо дёрнулась. Я надавил на переносицу подушечками пальцев и глубоко вздохнул.

– Одевайся. Надо бежать из лупанария.

Ливий развёл ладонями над мертвецом. Я почесал висок и сказал:

– Её тоже оденем. У меня есть идея, но она тебе не понравится.

Через время мы в полном обмундировании крались к выходу из публичного дома. Ливий нёс копьё и анкил, а я – Филлию на спине, придерживая под коленками и сгибаясь, чтобы безжизненные руки на моих плечах фиксировали тело. Со стороны выглядело так, будто дева крепко спит. Ливий разодел её как патрицианку с помощью штор и подхватов. Мы также стёрли кровь, которой бедняжка, видимо, кашляла, пока не умерла. На теле не обнаружили видимых порезов, кроме спёкшейся крови в уголках губ, что натолкнуло на мысль о естественной смерти. Или яде. Вдруг её отравили?

В таком случае Юстиция может быть снисходительнее к преступившим закон. Возможно, мы его и вовсе не нарушали. Наша вина лишь в потере памяти, из-за чего нам следовало схоронить девицу и найти свидетелей. Таков план – он не блистал гениальностью и был дыряв, как сито.

Наши сандалии ступали бесшумно. Днём дом утех простаивал: вчерашние посетители ушли, а следующие ещё не нанесли визит. Жрицы любви занимались уборкой, стиркой, отсыпались и посещали лекарей. Узкое каменное здание без окон выглядело как этрусские курганы, которые распространились и за чертой Рима.

– Гробница, – осенило меня. – Кто станет искать деву среди захоронений?

Ливий посмотрел на меня как на недоумка. Я почувствовал, что Филлия сползает, и подтянул её повыше. Поспорю с ним позже, когда покинем лупанарий: и свет в конце прохода между завешенными углублениями-комнатами возвестил о том, что мы близко. Стоило выйти, на нас, как лемур из могилы, выскочила размалёванная дева. Нижняя губа не докрашена, в руке – кисточка в красной краске. Дева прищурилась, оглядывая нас.

Мы не шелохнулись. Как дикая кошка, обнюхивающая остолбеневшую добычу, сблизила свой нос с носом Ливия. Я увидел, как дрогнул его кадык – я сглотнул синхронно с ним.

Её губы сложились буквой «о», а глаза наполнились звёздными искрами. Лупа погладила щёку Ливия ногтем, теребя рыжую прядь своих волос.

– Ты так красив без маски. Не носи её больше, – наконец изрекла она, и мы с Ливием выдохнули.

«Так ты был в маске, потому-то ничего и не помнишь!» – догадался я.

Я наступил Ливию на ногу, и он вынырнул из тумана: рассыпался в улыбке, обнажавшей кромку ровных зубов, с ямочками, как положено. Слегка склонив голову, обольститель уронил взгляд, но поднял его и сцепился с её очами. Дева отпустила рукав, и её худое плечо вновь засияло на солнце.

Я закатил глаза и поспешил прервать их кашлем. Лупа перевела на меня игривый взгляд и заметила груз на моих плечах.

– О, а куда вы несёте Филлию? – полюбопытствовала она.

– В таверну, – вырвалось у меня. – Ей надо попить. И поесть.

– Она какая-то…

– Сонная. Ну да, мы нальём ей бодрящий отвар. – Я надавил на ступню Ливия, и на его лице отобразилась гримаса боли. Следующие слова произнёс нарочито сладко: – Она, видишь ли, утомилась.

Ему можно было многое простить лишь за сообразительность. Он подскочил к жрице Венеры и взял за руку. Перебирая пальцы, исподлобья заглянул в глаза. Она теребила волосы, испытывая взором. Дева была молодой, но опытной, поэтому с ней надлежало обращаться решительно, как мужу. Неизвестно как, но Ливий внял моим мыслям и, наклонив голову к плечу, деликатно вытащил прядь из её пальцев и заправил за ухо.

Я отсчитал нужный момент, встал рядом, накрыв собеседницу тенью широкой спины, и добил тягучими как мёд словами:

– Нас всё-таки двое.

Дева моргнула и закусила губу, окончательно смазав макияж. Победа.

«И сколько врагов укрывают бесчисленные пути? Тысячи дорог, тысячи блудниц, тысячи мёртвых блудниц… О боги, пощадите».

Видно, по моему лицу пробежала тень, и врезавшаяся ухмылка продиктовала лупе сворачиваться. Уходя, она повернула на нас голову два раза и на третий всё-таки не выдержала и вернулась.

– Ну что ещё, – прошипел я.

Ливий приготовился соблазнять. Я придерживал тело Филлии, пряча её мёртвый лик от пытливой девицы. Она покусала кончик кисточки, колеблясь, и я поторопил её:

– Что такое?

– Мою матушку мучают кошмары. Ей снятся зубастые мертвецы, которые пытаются отгрызть ей лицо. Вы сможете помочь? Она плохо спит и хворает из-за этих страшных отродий.

Я вскинул брови.

– Что, прости?

– Не подумайте превратно, что я лупа, я хорошо заплачу. Медь у меня есть, а ещё украшения… – Она постучала по руке, унизанной браслетами. – Я обеспеченная, у меня есть постоянные мужи.

Я прервал её, ибо окончательно запутался.

– Дева, останови свои речи, иначе у меня распухнет голова. Какие зубастые мертвецы? При чём здесь мы?

Она выразила изумление, за каким могло последовать недоверие. Мой каркающий смех мигом разрядил обстановку:

– Шутка, милая. Понимаешь, на нас с напарником навалилось много дел. Мы… разнорабочие в каком-то смысле.

– Разнорабочие? – Она придержала себя за локти.

Я поискал подсказки у Ливия, но он строил деве глазки и поддерживал меня едва заметными жестами. Забери его Орк – пользовался своей немотой, а мне тут язык до мозолей стирать, извиваясь, как змей в котле. Откашлявшись, продолжил:

– Мы странствуем, занимаемся торговлей…

– Что за торговля? – перебила лупа.

Скользнув взором по профилю Ливия, услышал в уме его слова: «Нам не следует трепаться о жречестве – притворимся, что я киликийский торговец, а ты – мой проводник».

– Да так, ерунда, – ухмыльнулся я, для напускного равнодушия разглядывая ногти, как делали купцы Бычьего форума, пытавшиеся набить цену. – Шафранчик там всякий, специи, травки лекарственные… У нас в Киликии, дева, добра навалом.

– Вы же сказали, что охотитесь на нечисть, – разочарованно надула губы дева. – Так вы не будете выполнять те заказы, которые взяли? Люди уже заплатили.

– Заказы?.. – Мою спесь сбила суровая действительность. Ливий отдавил мне ногу, и я спохватился: – А, ты про нашу забаву. Да, кто-то вяжет, кто-то тягает тяжести, а мы с напарником сворачиваем шеи гигантским паукам и мертвецам.

«Но, надеюсь, не хрупким женщинам», – добавил я про себя.

Ливий улыбнулся, прищурив подведённые глаза, обольстительный, как змей. Он сделал это непринуждённо и великолепно. Если бы в агоналии ввели состязания по соблазнению, он занял бы лидирующие позиции в турнирной таблице. Ливий умел здорово путать.

Лупа сдалась, приняла открытую позу:

– Так вы…

– Не серчай, милая, но у нас бесчисленное множество поручений. Мы накормим Филлию и возьмёмся за них. Как закончим, разыщем тебя и твою матушку.

Лупа погладила Ливия по скуле, рассыпаясь в благодарностях:

– Добрые мужи! Не передать словами, как мы будем вам обязаны! Сколько стоит услуга? У мамы хранится моя бронзовая заколка, я могу заплатить залог. Знаю, что у вас высокие цены, разумеется, ведь ваш труд сопряжён с риском… – На этих словах лупа качнула бёдрами в сторону Ливия, из-за чего моя улыбка превратилась в выдавленный оскал. – Сколько мне заплатить?

Ливий придержал меня за плечо, останавливая от отказа. Он привлёк лупу щелчком пальцев, нарисовал перед ней домик и изобразил мертвеца. Она нахмурилась, не понимая. Я перевёл пантомиму, подивившись гениальности и простоте плана:

– Первое поручение – беспокойный мертвец. – Я подтянул съехавшую к пояснице Филлию, и её белёсые кудри разметались по моим плечам. – Восстают из гробниц и морочат людей. Хотим найти ходячих лемуров и уложить спать. Скажи, где в твоём поселении хоронят людей?

– Отменный у тебя аппетит, чаровник, – округлила глаза лупа, – если ты называешь Остию поселением. Царь Нума возлагает на гавань Лация большие надежды.

– А… – Я неудачно скрыл изумление. – А ты осведомлена, дева. Мы страдаем похмельным недугом, так что не серчай на наш вздор. Лучше поделись, как нам найти некрополь.

Повелитель дорог Термин осенил меня благодатью – послал Ливия, который спас от срамной участи заплутать. Если я блуждал и полностью терялся среди римских холмов, мне ничего не стоило заблудиться в чужом городе. Гавань была застроена плотно: многоуровневые инсулы, торговые и хозяйственные постройки окольцовывали форум, расширяясь к северу. При этом чем дальше от центра располагались здания, тем богаче они выглядели – когда мы покидали Остию, нам встречались преимущественно домусы богатых лацийских родов.

Узкая тропа, прорезавшая поле и насыпные валы, вывела нас к каменной арке. Это были наложенные друг на друга перекладины, без роскоши. Мы вошли в них. В открытом поле бесновался ветер, который со всей дури бил в лицо, как пьяный дурак в таверне. Дабы отвлечься от шафранового запаха и тени смерти, притаившейся в закромах погребальных камер, выдолбленных в камне, поинтересовался у Ливия, почему бы богачам не селиться на побережье, чтобы наблюдать из окна море и слушать днями напролёт шум волн. Он на пальцах объяснил мне, что дело в благотворном расстоянии от соседей.

– Стремятся к уединению, да? – усмехнулся я и показал на земляной холм. – Эти тоже.

Я указывал на гробницу. Холм, покрытый клочками травы и мелкими цветочками, был окружён у основания массивной каменной стеной из крупных блоков. Вход охраняли каменные львы.

От веса неживой девы у меня заныла спина – мы шли долго, и я успел ощутить, что упитанные формы красавицы из достоинств после смерти превращались в недостаток. Неподъёмный недостаток.

Нагнув голову, мы вошли в приземистый входной проём. В помещении позаимствовали факел со стены. В рыжее пятно огня попадали фрагменты стен, покрытых трещинами. В центре – купол: спиралевидные своды завершались книзу входами в овальные камеры.

Я зашёл в одну из таких и, передав огонь Ливию, уложил тело в свободное углубление. Стало легче, и не только физически. Почувствовав, что надо что-то сказать, произнёс:

– Филлия наверняка была хорошей и добродушной девой. Жаль молодую. Возможно, она была слишком трудолюбивой, и это сказалось на её здоровье. Или же недуг, которым она страдала, вот-вот передастся всем её гостям.

Ливий нравоучительно шлёпнул меня по плечу. Потирая его, я продолжил:

– Так или иначе, боги, будьте снисходительны. Она прошла короткий, но сволочной путь. И заслужила покой в ногах Прозерпины.

Ливий достал пару кусочков меди и положил на веки девушки, чтобы Харон принял плату.

Я отряхнул руки и махнул:

– Идём, Ливий.

Он впал в меланхолию. Ему и болтать не надо было, чтобы я заметил тяжелые вздохи и печальную морщинку между аккуратных бровей. Ливий отстал на шаг и подёргал меня за львиную шкуру. Я закатил глаза и с готовностью парировал:

– Ну чего ещё? Если бы мы бросили Филлию в лупанарии, к вечеру нас бы казнили.

Оставив факел перед входом, мы вышли наружу. Я забрал копьё и закрепил меж спиной и анкилом. Ливий показал на глаза, изобразил круг и ткнул большим пальцем за спину.

– И что, что нас видели? – Я покосился на львов, стороживших вход в гробницу. – Когда они найдут тело и начнут что-то выяснять, мы будем уже в Карфагене. Нам нельзя на виселицу, понимаешь?

Ливий, сопя, опустил голову. Я смягчился:

– После того как спасём Рим, понесём все наказания. Мы не уходим от правосудия Юстиции, а лишь берём отсрочку, чтобы довести начатое до конца. Половина пути пройдена – и я не желаю так глупо дезертировать.

Речь оборвалась. Я отпрянул от прикосновения к лицу. Но Ливий влил в тёплые ладони силу и крепче обхватил мои щёки, вынуждая смотреть в глаза. Змеиные, гипнотические, похожие на скважины тех хитроумных замков, что он взламывает отмычками. Янтарь их растопился – и на меня полился цветочный мёд.

Ливий прижался лбом к моему, я не сопротивлялся. Усмехнувшись, растрепал ему волосы на затылке.

– Сделаем всё, что сможем. Пусть те, кто могут, сделают лучше[22].

В подтверждение, что мы в одной лодке, я погладил ворованную этрусскую серьгу, и Ливий, расцветая, повторил. Наш условный сигнал к потешной проделке мы помнили отменно, и даже прозорливая Кирка Туций не раскусила его. Либо же сделала вид: равным ей в коварстве был лишь её родной сын.

– Тебе водить. – Я хлопнул его меж лопаток и сорвался, оставляя землистую воронку от сандалий.

Ливий недолго приходил в себя – бросил все силы, чтобы нагнать меня. В одночасье мы бежали по гальке троп, ведущих в Остию, всё чаще мелькали домусы, нас провожали любопытные взоры пастухов и патрициев, выбравшихся на прогулку по угодьям. Мы неслись, с по́том и смехом выветривая из крови хмель, страх и сожаления. Да, мы не были фаворитами Фортуны: потеряли память, спрятали труп жрицы любви в чужом склепе и нас наверняка заподозрят в её убийстве, но опасные приключения открывали для меня иные грани себя и моего отношения к другу детства.

Я не упёртая псина, чтобы не заметить, как недуг Ливия сплотил нас. Но я не должен был обманываться проходящими чувствами.

Дав Ливию фору, я глядел, как из-под его сандалий разлетаются травинки и камушки, плывут на ветру пурпурные волны жреческих одежд и сверкают драгоценности, которыми он себя увешал.

Ливий Туций Дион, подумал я, сам как эти драгоценности: они ценны, но пустишь их в сердце, и они захватят его алчностью; красивы, но их блеск – причина войн и поножовщин; развращают и легко теряются. Или же их крадут. А я привык к вещему закону: держи друга близко, а врага – ещё ближе и своим врагом так же, как и другом, делиться был не намерен.

Однако мне стоило помнить, что и немая змея вырабатывает яд. Иметь в виду, кого я защищаю.

И опять, как тогда, на берегу Тибра, Ливий звенел, будто мешочек с медью, что болтался на его поясе.

«Берег Тибра», – повторил я несформированную мысль.

Я нагнал Ливия у конюшен. В ноздри ворвалась резкая вонь. Под кособокими тентами покоились упряжи и плуги, накрытые тканями. Навесы трепетали на порывистом ветру, налетавшем с полей.

Ливий тяжело дышал, привалившись к стогу сена. Я облокотился о перекладину и с притворной надменностью взглянул на него.

– Я тебе поддался.

Ливий усмехнулся, перебившись на сбитое дыхание. Я наклонился к мятликам, вытянул один сочный стебелёк и покусал.

– Мы играли в догонялки на берегу Тибра, помнишь?

Взор Ливия застыл на миг, а после он кивнул и, сцепив большие пальцы, изобразил ладонями птицу. Он поднял фигуру к солнцу, и его бронзовое лицо погрузилось в тень от собственных рук.

– После событий с паучихой мы его ранили и оседлали, – напомнил я, перекатывая колосок во рту. – Исход же очевидный…

Я не заметил, как вытянулась собственная тень. Вместо того чтобы заткнуться, раскинул руки и торжественно, во всё горло, завопил:

– Мы разбились насмерть и попали в Орк!

– Сателлит? – позвал женский голос. Плоский, как и дощатая фигура с выступающими рёбрами, которая принадлежала его хозяйке, и с каким-то мессапским акцентом. – И человек в маске. Негоциатор.

Незнакомка напоминала прут: высокая и узкая в плечах и бёдрах. Она носила небрежно намотанную синюю тогу. Её причёска растрепалась, и тёмно-русые кудри рассыпались по белой как снег шее. Заспанные зелёные глаза ни на чём не задерживались, выражая крайнюю незаинтересованность.

– Чем обязаны, дева? – спросил я с нарочитым безразличием.

– Моё имя Тейя. Вам отшибло память из-за вчерашнего падения?

«А она довольно-таки проницательна», – подивился я, бросив взгляд на Ливия.

– У меня было предположение, что мы с напарником шлёпнулись о землю с высоты, на которую нас подняла птица.

– Бывает… – Тейя считала ворон, будто бы совершенно не слушая.

– Что «бывает»? – Я вынул изгрызенную травинку и указал её кончиком на собеседницу. – После такого не выживают. Последнее, что я помню, – мы упали.

– Ясно. Значит, вы мне ничем не поможете.

Тейя медленно, словно сопротивляясь водным потокам на морском дне, зашагала прочь. Мы с Ливием ухватились за соломинку – обступили Тейю и попросили остаться. Блуждающий взор засёк наши страждущие лица.

– Мы подсобим, как только ты поможешь нам восстановить картину вчерашних событий. В долгу не останемся! Если не сможем помочь делом, просто заплатим. Негоциатор у нас, – я хлопнул напарника по пояснице, и его украшения одобрительно звякнули, – щедрый патриций. Обожает делиться богатствами.

Тот закашлялся. Тейя наклонила голову к плечу, да так низко, что стала похожей на жуткий живой скелет. Я наклонялся вместе с ней, и когда она резко выпрямилась, подпрыгнул.

– Хорошо, – резко согласилась она. – Идёмте.

Я поравнял шаг с Тейей, к нам присоединился Ливий.

– Куда?

– В отправную точку, где вы упали.

690 г. до н. э., 6 марта, день???

Ожидая смертельного удара, я ощущал лишь воздушные потоки. Они раскачивали меня, я открыл глаза и тут же выпучил их.

Я парил! Над синим морем. Над пристанью, на которую сбегались люди и что-то кричали, прыгая и показывая на меня пальцем. Я ощутил, как тянет руки, и обнаружил, что меня держат под мышки.

– Ливий!

Это он держал меня. Он парил в воздухе, словно это ничего ему не стоило. Он перебирал ступнями, будто спускался по прозрачной лестнице. Я извернулся и на миг ослеп от блеска лика вызванного бога.

– Ты успел надеть маску. Хвала богам! – Я засмеялся, как дурак. – Успел! Не могу поверить!

Торжествуя, я воспринял божественную силу Ливия как должное. Вопрос, как ему удавалось держать меня, схоронился на задворках мысли.

Ноги раскачивались над белыми кругами, оставленными рухнувшей в воду птицей. Она всплыла, и её понесло на пристань. Откуда ни возьмись, набежали рыбаки с неводами и гарпунами. Они набрасывали на труп чудовища сети и вытягивали на сушу.

Бог, поселившийся в Ливии, легко и непринуждённо спустил нас на пристани. Меня он зашвырнул в толпу ночных дев, и они рассмеялись над моим жёстким приземлением. Сам же мягко стал на сандалии и артистично раскланялся модно одетым патрициям. Они были в восторге, а я отряхивался от уличных помоев и скидывал с себя руки приставучих служительниц Венеры.

– Подруга, смотри, что сделали эти юноши! – раздался голос юной девы.

Ей вторил скучающий голос мессапки:

– Филлия, не трогай это недоразумение, вдруг оно заразно…

Я обернулся. Филлия была хорошенькой низкорослой девушкой со светлыми завитками волос, ниспадавшими на круглое лицо. Она, пышущая здоровьем, судя по нежно-розовой, как бутон, тоге и плетёной корзинке, наполненной сочными грибами, принадлежала роду зажиточных плебеев.

В Риме такие плебеи назывались клиентами, они имели патрона – патриция-покровителя, который защищал их интересы и платил в обмен на различные услуги. На Авентине жило много клиентов.

– Тейя! Погляди-ка! Они стрикса завалили!

– Стрикса? – в один голос с Тейей спросили мы, и её взор всё-таки оценил меня.

Филлия носилась вокруг дохлой птицы среди озадаченных рыбаков, восклицая от радости. Её унылая подруга слегка нам поклонилась и сказала:

– Спасибо, незнакомцы. Стрикс терроризировал наш город. Говорят, он высосал всю кровь из младенца одного патриция. Как вас величать?

Я подумал, что не следует называть ей наши имена, и представился вымышленными. Бледное лицо Тейи ничего не выражало – словно, услышав наши прозвища, она моментально их позабыла.

– Негоциатор и Сателлит? – Ко мне подошёл одетый в зелёную тогу муж. Прикрытая волосами с затылка лысина обнажилась под порывом морского ветра. Он прилизал её обратно. – Вы купцы?

– Не совсем…

Под окольцованную ладонь патриция поднырнул веснушчатый мальчишка. Он спросил, тыкая пальцем в сторону птицы:

– Как вам удалось оседлать стрикса?

Горожане прибывали и прибывали на пристань – такими темпами, подумал я, скоро всё население узнает о нашем подвиге. Я подбежал к существу, которого именовали стриксом. Вампир, способный выпить всю кровь из организма? Ну и жуть. Я думал, просто странная птичка.

На потеху публике я достал гасту из бока стрикса и убрал за спину. Филлия ударила друг о друга пухлые ладошки и подхватила меня под руку, не преминув прощупать отвердевшие мышцы. Любопытные порядки в данной местности, однако. Кстати!

– Красавица, а ты не скажешь, где мы приземлились?

– В Остии. – Филлия покраснела. Она охладила щёки ладонями. – Я красавица? Очень тронута, Сателлит.

– А вы откуда? – спросила Тейя, сложив руки на груди.

«И на что тебе ответ, покуда тебе заранее неинтересно?» – с раздражением подумал я, наблюдая за её рассеянным взглядом.

Я перенял у Ливия тягу осторожничать в речах. Махнув рукой, ответил неоднозначно:

– Кочуем. То тут, то там.

– А что под маской у твоего спутника? – спросила Филлия, и глаза её похотливо разгорелись. – Уродство? Или же он царевич, вынужденный прятать свой лик?

Меня как молнией ударило – я забыл про Ливия. Долгое ношение маски в прошлый раз вызвало у него кровотечение, поэтому следовало поскорее сорвать её с лица.

Оставив дев, я бросился в толпу, как в морские пучины. Набежал народ, дивясь чуду, и мне пришлось прорываться против течения.

Обожествлённый Ливий куда-то пропал. Я растерялся, не зная, где искать беглого небожителя, но тут из толпы послышался басовитый мужской голос:

– Мы видели, как вы падали вместе со стриксом. Это верно. А как же вы парили в воздухе? Не ровён час окажется, – усмехнулся муж, – что вы – злые духи!

Я ворвался в толпу, которая обступила собранные друг на друге ящики. Взгромоздившись на них, над смертными возвышался Ливий. Вернее, его венценосный подселенец. Он двигался по-другому: не столь манерно и по-лебединому утончённо, как Ливий, он более походил на хваткого и артистичного спекулянта.

Однако немота никак не мешала увещеванию зевак. Плавные движения сменились очерченной жестикуляцией актёра, которой божество привлекало внимание масс. Ливий воздел перст к небесам и указал на себя. Толпа взорвалась возгласами: «Бог! Божество вернулось в Лаций!»

«Лаций… Родина богов-индигетов», – припомнил я.

Одна сгорбленная старуха вопросила скрипучим голосом:

– У меня в доме живут проклятые ларвы! Вы сможете их изгнать?

Бог содрал набедренный мешочек и высыпал в ладонь медь. Он показал один невзрачный кусок. Старуха дала утвердительный ответ, но её перебил воин с шрамом на щеке:

– На сточных каналах Остии завелись уродцы. Их уши размером с тела, они воруют и жрут людей.

Он был вооружён как легионер – с мечом в ножнах, в панцире и с алым плюмажем.

– Да! Нам нужно спасение! – присоединился чей-то голос.

Вскоре загалдела вся толпа, но Ливий расчертил воздух двумя пальцами, пресекая гомон. Он высыпал всю медь и показал на пальцах три десятка. Я ударил ладонью по лбу.

Вопреки моим ожиданиям, люди закивали, а воин, представившийся центурионом Маркусом, пообещал выписать на борьбу с ушастыми уродами своих лучших людей. Я попал на абсурдный спектакль, не иначе. Что за чушь? Какие уродцы? Какие ларвы?

Я взошёл на ящики, чем вызвал овации у публики. Они ждали второго героя дня.

– Прости, о светлейший, но у нас с владельцем тела миссия по спасению Рима… – Мой голос сорвался в хрип: могущественные персты бога впились в ложбинку меж шеей и плечом и развернули к толпе. Я прокряхтел: – Понял, светлейший, замолкаю.

Небожитель отсалютовал всем и указал на заказчиков, которые увидели в том своеобразную просьбу остаться для обсуждения деталей после того, как остальные разойдутся. Бог обратил ко мне медный лик, но я ничего не разглядел сквозь прорези, кроме зелёного дыма. Ливий положил палец сначала на выпуклость металлических губ, а после мне – от металла подушечка охладела, и меня замутило.

В отличие от Януса, он не стал бить меня ногой по лицу, но ощутимо сдавливал плечо, вынуждая сгибаться. Будто я был девой, у которой слабели колени при виде притягательного мужа. Оседая под давлением нового бога, я сложил ладони и взмолился:

– Прошу, пощади. – Перебрав варианты, я сделал предположение о его личности: – Ты – Меркурий, да?

Меня отпустили. Бог был польщён раскрытием – и более дружелюбно огладил мои плечи. Он поскрёб маску ногтем и пассами рук объяснил, что жаждет сорвать куш, одолев парочку монстров. Для божества его уровня подобное было будничным увеселением.

– Прости мою дерзость, о величайший бог торгового ремесла и путешествий, – высокопарно заговорил я, – но я волнуюсь за хозяина тела. Не пострадает ли его оболочка, пока ты владеешь ею?

Меркурий пожал плечами. Я закусил внутреннюю сторону щеки, борясь с желанием сорвать маску. Тем самым я бы спас Ливия, но разгневал бога, что могло привести к непредсказуемым последствиям.

«Уступлю небожителю. Ничего дурного не произойдёт, – предположил я. – Боги развлекаются порой и более кровожадными способами, так что мы ещё легко отделались».

Либо я насильно укоренялся в иллюзорной мысли.

– Найти бы комнатку на сутки. – Я покрутил головой, деловито уперев руки в бока.

Последнее слово особенно выделил, чтобы Меркурий уловил мой посыл: дольше не засиживаются даже знатные гости.

– Мы сдадим вам комнату. – В толпе показалось скорбное лицо Тейи.

Из-за её спины возник округлый бутон кустовой розы – Филлия. Она замахала грибной корзинкой, поманив за собой:

– Здесь недалеко! Идёмте же!

Я учтиво проводил Меркурия и отправился вслед за ним. Всем было весело, кроме меня, попавшего в глупую историю.

«Пепел на могилу мастера, создавшего проклятую маску! – ругался я, тащась вслед за девами и богом. – И мне всё равно, что она спасла наши жизни».

690 г. до н. э., 7 марта, день, гавань Остии

Я откусил от лепёшки и зажевал оливкой. Обсасывая косточку, перебирал воспоминания о встрече с Меркурием. Неужто сам бог торговли навестил нас? Тогда понятно, почему та лупа говорила про высокие цены – он сильно загнул, даром что никто не был против переплатить.

Наша троица расположилась в тени дерева. Пышная шапка пушистых игл укрывала от агрессивного солнца. У могучих корней мы постелили ткань и разложили закуски и графин с водой и лимоном. Ливий в своей ненасытной фазе сметал всё, до чего дотягивались его жадные десницы. Тейя не возражала: судя по тому, как безмятежно она сидела на коленях и наблюдала полёт облаков, она позабыла о нашем присутствии.

– Так… я думал, ты плебейка, а у тебя недурственный участок земли, – попытался разговорить Тейю я.

Она очнулась и склонила голову к левому плечу. Я вновь повторил за ней, дивясь, как низко она может склоняться и не падать. Я потерял равновесие и едва не свалился на Ливия с набитыми щеками. Хмурясь, он поднял тарелку с сыром.

– Да ешь, будто отнимаю! – проворчал я.

Тейя внезапно ответила:

– Остию заселяют в основном торговцы и моряки. Поэтому в гавани вы не найдёте богатые домусы. Они строились на выселках, но семьи не задерживались в тех краях. – Она растягивала речь и глядела наверх, будто ища подсказку у сосновых игл. – Малярия. Но по морю приходили и приходили, и мой отец остался, чтобы открыть систему постоялых дворов и комнат. Для сдачи купцам.

– Разумно.

– Наверное. Я уже не вижу жизни без гавани. Мне тут хорошо, и дышится свободно. – Тейя вдохнула хвойный аромат, не поменявшись в лице.

«Так Филлия – её подруга, – подумал я, сдавив в кулаке оливковую косточку. – И как ей сообщить о её кончине?»

Я попытался отвести беседу в иное русло:

– Где ты выделила нам комнату? Осмотрим её, так и поймём, куда двигаться дальше.

Тейя поднялась и отряхнулась от травы. Ливий ускорился, сметая яства, и я, закатив глаза, собрал остатки сыра, виноград и пару смокв в тряпочку. Завязав, пихнул Диону в руки.

Итак, к цепочке присоединились новые звенья…

690 г. до н. э., 6 марта, день, центр Остии

Девы поселили нас в комнатке над банным домом. По правде говоря, это была собачья конура, даже не каморка. Две циновки, не смягчённые ничем, брошенные на пол, – вот и всё убранство.

Стены – невероятно тонки. Я прилёг отдохнуть после головокружительного полёта, но вместо дремоты вслушивался в шлепки массажа, шум воды и мужские вопли. С улицы доносились голоса продавцов, пытавшихся перекричать друг друга.

– Свежие оливки! Только сегодня! – гаркал один.

Второй, моложавее, не уступал и всячески острил:

– У него оливки с привкусом зависти! Мои – мёд, попробуйте, добрые люди!

– Я сейчас засуну тебя головой в бочку, попробуешь, с завистью или нет!

Со стоном накрылся с головой. Я бы предпочёл оливки с привкусом тишины.

В бане объявился болтун, которому, по-видимому, всенепременно желалось поделиться своими байками. Его слова обрывались противным хохотом. На фоне кто-то пыхтел, тренируясь, а потом, свистя дыханием, опрокидывался в купель со смачным всплеском.

Я лёг на спину и подложил руки под голову. Паучок в углу работал над паутиной. Я вспомнил лара и, прикрыв глаза, пожелал ей покоя. Быть может, она найдёт покой рядом с детьми, души которых спасла.

Новый повод для треволнений сменил горестные мысли. Ливий. Меркурий.

«Больше не надевай маску. Убьёшься».

«Не за что, Луциан».

– Да уж есть за что. Придурок.

Протерев глаза, начинённые песком утомления, я поднялся с ложа и направился к источнику шума.

Я разделся, нацепил на спину Священный щит – поклялся не выпускать его из рук после происшествия на озере, вот и следовал установке – и вышел в просторный зал. На меня дыхнуло густым паром и оглушило грохотом воды. Нежный лавандовый аромат горчил целебными травами.

Мимо сновали нагие мужи и вздёргивали брови, посматривая на мой щит. Что ж, не самое позорное, над чем могут насмехаться в бане.

Я оказался в помещении для отдыха: просторный зал со сводчатыми потолками, рельефные стены, панорамы, изображавшие спортивные игры. Мужи сидели на тёплой плитке и скамьях, беседовали и шутили. Наконец-то я увидел бесстыжие морды тех, кто мешал мне отдыхать.

В центре зала стояла пёстрая статуя покровителя медицины Эскулапа; он восседал на троне, держа посох, обвитый удавом. В арочных проёмах виднелись бассейны фригидария – с холодной водой – и тепидария – с горячей, массажный и спортивный помещения. Из массажной доносились стоны, хруст суставов и шуршание бритвенных лезвий по коже.

«Все виновники моей бессонницы в одном месте, какое счастье», – мрачно подумал я, не разделяя общего восторга от купаний и бранясь на каждый брызг в свою сторону.

– Чёт! – возопил один из игроков.

Второй открыл ладонь, оба пересчитали пять камешков, и громогласный получил щелбан в лоб. Я не сдержал усмешки.

Минуя разбитых игроков в чёт-нечет, прошёл через утеплённый коридор, отделанный мрамором, и оказался в зале с пурпурными стенами. Я остановился в проходе, решаясь.

«Аристократические купели? – спорил с собой я. – Филлия сказала, что патрициев в городе – мало. Мы с божеством наделали шуму и сгодимся за дорогих гостей, которым можно выделить элитное помещение для омовения».

Я вошёл внутрь. Заметив, кто нежился в бурлящей воде, развернулся на той же ноге и попытался бежать, но щелчок пальцев – и незримой тягой меня затащило в бассейн. Девы, ласкавшие Меркурия, заверещали, уворачиваясь от брызг. Я вынырнул, ловя воздух.

– Да я… Проклятье… – захлёбываясь, пытался сказать я. – Я тебе мешать не стал! Наслаждайся, о безупречный, забавами с этими обаятельными прелестницами!

Бог закинул руки на мраморную плитку: по обеим сторонам, выписывая ноготками узоры на его груди, сидели писаные красавицы. Груди едва прикрывались уровнем воды – и на том спасибо.

Я выкарабкался и сел напротив, погрузив ступни в горячую ванну. Медная маска имела одно и то же выражение лица, но кожей я ощутил насмешку. Это вогнало меня в краску.

– А почему ты со щитом? – спросила одна из дев с синими, как подземный огонь, глазами.

– Ты ласкаешь юношу в металлической маске. В термах, – напомнил я, не особенно скрывая злую иронию.

Дева звонко хмыкнула и потеряла ко мне интерес. Началась игра в гляделки: я всматривался в изумрудный дым на месте очей, а Меркурий, в свою очередь, испытывал молчаливым взором меня. Когда градус в термах и моих артериях вскипел, я сказал, что больше не могу ждать.

– Нам бы выполнить заказы и двигаться к пор…

«Ту» не договорил – Меркурий воздел перст к рельефному потолку и откинул голову, содрогаясь. Через мгновения из воды вынырнула третья дева и удивилась моему появлению.

Это ж на сколько она задержала дыхание?

– Я оставила множество поцелуев, пока не кончился воздух. Я профессиональная ныряльщица за моллюсками, – поглядывая на меня, сообщила она. Её голос стал бархатист и гнусав: – Негоциатор, ты поделишься медью, когда получишь её за поручения?

Меркурий погладил её по щеке, скользнул пальцами к подбородку и приблизил к медным губам. Она подплыла, отгоняя двух соперниц. Как злобные русалки, те провожали ныряльщицу свирепыми взглядами.

– Ты кусаешься, словно чокнутая мурена! – надула губы светленькая, которую отогнали от левой руки.

Синеглазая вторила:

– И челюсть такая же уродливая. – Она выпятила нижнюю губу, изображая необычный профиль ныряльщицы. – Раздражаешь!

«Вот только драки за чужое тело не хватало. Поскорей бы закошмарить лемуров, досаждающих старухе, ушастых выродков – и поминай как звали».

Подперев щёку, я сонно взирал комедию бродячего театра, болтая ногами. Вода согревала, бессонная ночь накатывала грузной волной. Всё чаще моргал, всё дольше держал веки опущенными, всё гуще и неразборчивее становились шум воды и брань дев.

Плюх.

Толща воды надавила на грудину и вырвала воздух – последний пузырь улетел вверх. Жидкость приняла меня в объятия, я начал погружаться на дно.

Темнело, давление усиливалось, стискивая меня в пыточных узах. Я совершил ошибку – попытался вздохнуть, но вместо воздуха в лёгкие хлынула вода. Беспомощная тварь, вот кто я.

Понимал, что нужно подняться на поверхность, но сил не хватало. Нет, попросту не хотелось. Быть может, я выпал из ладьи Харона и тонул в забвении? Пусть так, в таком случае моя подруга – тишина, а сердце – литавра, чей удар вот-вот оборвёт короткий и паршивый век невольного пьяницы.

Я возомнил себя героем? Полубогом? Спасителем Рима?

Я был смешон, как доходяги, что под мухой храбрятся, как одолеют льва голыми руками. Выпусти царя зверей на ринг во время агональских состязаний, и они первыми побегут прочь, поскальзываясь на кровавых реках.

Пан сцепил пальцы на моей шее, сковывая кошмаром, тело реагировало медленно. Я пытался открыть глаза: надо мной летали размытые силуэты. Тут они сформировались в медную маску и тянувшиеся ко мне руки, скованные браслетами.

«Это цепи. Они держат Ливия».

Я потянулся к спасению, но закричал, выпуская весь воздух. Мои руки! Что с ними? Покрыты шерстью, из толстых и мощных пальцев выходили лезвия-когти. Ноги – лапы, а меж ними болтался на водяных потоках хвост с кисточкой на конце.

Клянусь, я услышал свой утробный рык.

Силуэт Ливия видоизменился: скукожился, свернувшись клубком. Он обратился змеёй, что обвилась вокруг меня, стягивая львиное брюхо. Как уголь чёрной, с золотыми глазами. Блики, доходившие с поверхности воды, разбивались о темноту чешуи и исчезали в ней.

Он поглощал свет.

«Юноша Луциан», – позвал меня голос.

Я знал, кому он принадлежит. Патрон пришёл узнать, когда клиент выполнит обязательство. Раненый божественный зверь – змей с львиной головою и птичьими крыльями.

Извернувшись, я погружался уже мордой вперёд. Однако вместо дна на меня смотрело недвижимое лицо существа, чьё тело беспорядочно извивалось, распространяя кровавые облака.

Падал прямо в разверзнутый зев. Он поглотит меня.

Тупая паника заставляла вращать всеми неповоротливыми лапами, выпуская сонм пузырей. Я не готов. Не готов.

«Я помню об уговоре», – мысленно взмолился я.

«Ты скоро умрёшь».

«Что ты такое говоришь, владыка?»

«Ты умрёшь, и Я погибну вместе со Временем. С Римом».

690 г. до н. э., 7 марта, день, гавань Остии

Спускаясь по ступенькам, я держался за лицо: тёр виски и лоб, чтобы память побыстрее вернулась. Банщик сказал, что мы пробыли у него до закрытия, но на ногах ушёл только один, влача второго по полу. Он спросил, жив ли я, не вернулся ли с того света, чтобы взыскать медяков с терм за несчастный случай.

Наш разговор подслушала ныряльщица и поведала, что «дурак со щитом» упал от бессилия в чан с тёплой водой. Далее «человек в маске» прогнал дев, а дурака с лёгкостью вынул из воды и потащил за волосы по мрамору.

– Не спал намедни. Меня вырубило, – подытожил я, когда Тейя с Ливием достигли конца лестницы.

– По тебе и не скажешь, что ты можешь таскать здоровяков. – Тейя беспардонно пощупала Ливия за бока. – Ты жилистый, однако твой друг сложен как олимпиец.

Тот осклабился, сжал и разжал у лица пальцы, изображая цепкость кошачьих лап. Кошачьи? Я отстал от спутников.

«Во сне ко мне являлся Зверь, – вспомнил я. – Только в упор не помню, что он молвил».

Замешательство не осталось незамеченным. Я с усмешкой пригладил волосы на затылке:

– Скот ты, Туций. Нельзя же так с друзьями.

Слово вырвалось как птица сквозь растопыренные пальцы. Я подвязал «друзья» к «другу», слетевшему с уст Тейи, но что-то меня остановило от того, чтобы пуститься в объяснения и всё испортить. Быть может, блеск глаз Ливия. Или то, как он приоткрыл рот в удивлении – словно увидел эллинского циклопа, нюхающего цветы в его саду.

Не секрет, я для Ливия друг. А кто он для меня? Будем ли мы приветствовать друг друга, когда Рим заживёт прежней жизнью? Или же останемся случайными попутчиками?

– След оборвался, – сказала Тейя, складывая руки на груди. Её сонный взор остановился. – Смотрите, к нам кто-то идёт.

Нас приметила прохожая. Она вырвалась из потока людей, идущих со стороны портового рынка, и подбежала к нам. Чрезмерно подвижная для глубоких морщин и впадин на тощей шее, похожих на дорожные траншеи. Её седую голову покрывала бежевая виссоновая палла, сливавшаяся с цветом дряблой кожи.

Я припомнил старуху – женщина из толпы в гавани. Наверняка спросит про заказ, который наобещал ей предприимчивый Меркурий.

– Бык, завидевший кобылу, не иначе, – сказал я, глядя на мерцание чёрных, как у чародейки, глазок.

– Юноши! – проскрипела старуха. – А я-то вас и искала! Вы вчера так внезапно испарились, только вас и видели. Ещё не всех остийских девок попортили?

В игру вступил Ливий: он приобнял старуху за плечи, проникновенно заглянув в глаза. Как умел.

– Знаю, ты очарован мною, но я желаю говорить с воином, – не поддалась она.

– С воином? – Я вздёрнул бровь.

– У тебя такая длинная гаста и мощный щит. – Щёки старухи полыхнули румянцем. Она сбросила руки Ливия и прилипла к моим мышцам. – Мой муж был воином ещё на заре системы легионов. Он помнил Ромула, когда тот ещё правил в Альба-Лонге. Ромул показал, какими должны быть легионеры.

– Я похож на легионера?

– Копьё, львиная шкура… – похихикала старуха в тыльную сторону ладони, будто чаровница. – Охотник, не иначе. Охотник на нечисть, который должен избавить деву от призраков в её доме! – Настроение пожилой женщины переменилось: она хлопнула меня по животу и впилась пальцами в шею, пригибая к земле. – А ну шагом марш!

– Ну у тебя и хватка, дева! – просипел я, пригибаясь.

– А ты как думал? Я не раз вытаскивала вусмерть пьяного супруга из таверн. Так же домой и вела, – возгордилась старуха. – И какая я тебе дева? Зови просто Примой.

Ливий засуетился в попытках остановить себя от рвущегося хохота и как-то помочь. Тейя от нечего делать увязалась следом. Таким составом мы и отправились спасать Приму от древних, как и сама старуха, духов.

690 г. до н. э., 6 марта, день, инсула Примы

– О великий, – обратился я к божественному спутнику, – не вижу никаких духов. Может, старуха…

Я просвистел, покрутив пальцем у виска.

Божество стояло посреди чердака под самой крышей. С верхнего окошка лился свет, в струях которого танцевали пылинки. Здесь когда-то жили: об этом свидетельствовал захламлённый столик, тряпьё, отдалённо походившее на одежду, и изъеденная паразитами циновка. Затхлый воздух пропах кислятиной и старым бельём.

Неясно, зачем жители инсулы держали здесь изломанную утварь, разбитые чаши и куски плитки. Очевидно, использовали этаж как склад, но не считали нужным наводить в помещении порядок. У меня зачесались руки отдраить комнату, и я сжал кулаки. Меня примут за дуралея или, того хуже, изобьют за то, что лезу со своими нравоучениями, – а репутация в Остии у меня была и так сомнительная.

Маска не двигалась. Скрипя половицами, я обошёл помещение по кругу, приподнял шторку, и она взбаламутила пыль. Я чихнул, потрясая перед лицом ладонью, и вернул всё как было. Сцепив руки за спиной, сделал пару широких шагов и попрыгал. Скрип-скрип. Никаких потайных ходов и порталов. Обычный закуток со старьём.

Я украдкой взглянул на спутника. Шумно подышал через нос и потёр его.

– Ничего не попишешь! Скажем старухе всё как есть? – Я посмотрел в медный лик. – Ты… Не Мер-курий?

Положение туловища Ливия натолкнуло меня на смелый вывод. Небесный гость сменился: стоял, держа ладонь на приподнятом правом бедре, вторую изящно согнул, как веточку оливы, и очерчивал контур губ маски, будто наблюдая за кем-то. Что ж, Луциан Корнелий во многом дурак дураком, но только не в вопросе беспорядочных знакомств и наблюдений за порождениями цветов и Луны.

По тому, как сведены колени, обнажена шея и поставлена на носок нога, я определил:

– Богиня. – Склонил перед ней колени и опустился лицом к полу.

«Судить по мифам, богини изощрённы на выдумку мести для людей, забывших своё место, – раскинул я. – Боги сразу убивают, и раз я жив, Меркурия и Януса я не разгневал до предела. А вот с богиней шутить не желаю».

Осмелившись поднять взор, я заметил, что богиня более не касалась губ, а перебирала волосы, будто они были ей до пояса, а не по линию затылка. Привычка? Трогательно.

Её любопытствующий вид выдавал некоторую притягательную рассеянность. Богиня качнула головой, изящно прикрыв металлический рот двумя пальцами.

«Она… посмеялась?» – опешил я и густо покраснел.

Богиня наклонилась ко мне, как дитя – к животному, которое видел впервые в жизни. Она обрисовала мои черты лица, дотронулась до шрама на переносице, оставленного её сестрой, соскользнула к губам, положила на них перст, а вторым запечатала уста маски.

Меня ошпарило пламенем и льдом. Ещё раз. И ещё. Прошибло насквозь, через макушку до самых пят. Я вспотел, задрожал, растерял дыхание в болезненном спазме.

Мысли раскололись, как сброшенный с высоты гранат, брызнули сладкой кровью на стены сознания и разметались ошмётками. Я узрел все свои прегрешения на почве вакханского сладострастия. Световое ядро, от которого изнывала, билась в судорогах, умирала и убивала моя душа, выжгло непотребные мысли. Воцарился звенящий покой.

Богиня меж тем наложила десницу на мою грудь в районе сердца – и оно помчалось, как южный скакун. Его стук причинял муки, и я простонал, сгорбившись, прижимая ладонь к груди. Из глаз брызнули слёзы.

На меня снизошло наваждение:

«Я люблю отца. Я люблю мать. Я люблю кормилицу. Я люблю Рим. Я люблю свою жизнь…»

– Я люблю… Люблю… Л… – залепетал я, заливаясь закатной краской, но металлические губы прервали мои слова.

Богиня подарила мне целомудренный поцелуй в щёку. Слова вылетели из ума стаей птиц. Волна возбуждения постепенно схлынула, и я ощутил себя мальчишкой, проснувшимся после первого романтического сна. Глупо, позорно, холодно.

«Венера, без сомнения, – думал я, сидя опустошённый на коленях и глядя вслед богине, удалявшейся с покачиванием бёдер, что были как ладья на спокойной воде. – Прочитала мои потайные мысли, словно раскрытый пергамент. Но…»

Я вдохнул всю пыль и с остервенением стёр влагу с кожи, на которой нарывал след от медного поцелуя.

«…выяснилось, Луцианчик, что ты способен не только кусаться, но и скулить».

690 г. до н. э., 7 марта, ближе к закату, инсула Примы

– Я проследил за Венерой, – подытожил я, опустив некоторые детали рассказа. – Она отправилась в лупанарий на параллельной улице, хотела проведать своих жриц, убедиться, что они получают достаточно ухода, еды и медицинских осмотров. Я дождался её у выхода… Видимо, после встряски меня накрыло, и я здорово опьянел. Э-э, – я прикусил губу, стрельнув взором по Тейе, – ну, я проклят, если что. Хмелею без причины.

Отстранённой деве, конечно же, моя хворь была до одного места.

– Достопочтенная, ты меня вообще слушаешь? – недовольно переспросил я.

– Тебя навестила богиня любви и красоты, – безынтационно протянула она, прислонившись к дверному косяку. Передёрнула плечами, собрав худосочные руки на груди. – Чудеса, да и только. Что ты почувствовал?

Я пожалел, что рассказал им о визите Венеры. Ливий вился вокруг меня, норовя раскрыть все до единого секретики. Он подплывал ко мне, хватая за плечи и даря мне дурацкие пантомимы. Сценки Ливия передавали вопросы: «А она узнала, кто тебе мил?», «Венера прочитала про твой первый поцелуй?», «Услышала ли она, как бьётся твоё сердце от имени избранницы?»

Я цокнул языком. У меня задёргался глаз, хмуро свелись к переносице брови – в нелепом танце с переплетёнными руками я увиливал от надоеды.

– Ничего такого не было! – отрицал я, петляя по чердаку от наглых собеседников. Стервятники. – Не было! Я не люблю никого, так ей и сказал.

– И об отце с матушкой позабыл? – спросила Тейя.

– Разумеется, нет. Я похож на чёрствого ублюдка?

– Ты и впрямь дурак. Моментально попался на лжи.

– Мы можем перейти к проклятому заданию? – процедил я сквозь зубы, показывая на груду тряпья вытянутыми руками. – Дел непочатый край, а они языками треплют.

Ливий опять нарисовался и с сахарной улыбкой вопросительно поднял брови, ткнув себя в грудь. Он даже покивал, отвечая за меня утвердительно.

– Шельма, свали в туман! – Я хлопнул его по груди, чувствуя, как полыхают кончики ушей. – Я о тебе ни на миг бы не подумал, скользкая ты гадюка, паршивый отброс паршивого клана, ошибка природы!

– Вот разорался-то… – пробубнила Тейя, ковыряясь мизинцем в ухе. – Он так оскорбляет тебя, Негоциатор. Неужто тебя не обижает такое отношение?

Ливий, прищурившись с усмешкой, помахал ладонью. Он, как и Венера, умел выводить на чистую воду.

Я начал разгребать хлам, нарочито гремя всем подряд и поджимая губы. Вот зачем он опять лез ко мне в сердце? Это моя личная территория, и если богиню остановить я не смел, то дурацкому Священному царю путь туда был заказан.

– Понятно, – сказала Тейя. – Вот оно как. Кажется, я понимаю твои жесты. Да, это очевидно.

«Шушукаются за моей спиной?!»

Я одарил парочку столь яростным взглядом, будто в меня вселилась сама Беллона. Ливий насмехался со своей глупой родинкой под серповидным глазом. Физиономия Тейи же роднилась с могильным камнем.

– Не стойте сложа руки! Помогайте! – гаркнул я. – Поищем… эти… как их?

– Следы злых духов?

– Браво, Тейя. Первая разумная мысль за час. – Я ударил ладонь о ладонь и с саркастической усмешкой поклонился.

Мы обследовали чердак. Разобрали по деталям, но пустое. По моей просьбе Ливий спустился и привёл Приму. Первым делом она поинтересовалась, удалось ли нам обнаружить лемуров, пугавших инсулу, в частности саму вдову легионера.

– Ничего, Прима. – Я постучал по губам, отмеряя шагами комнату. Тут шаг оборвался. – А что, если…

Меня навестила поистине гениальная мысль. Открыв рот, я воздел указательный палец к потолку, чтобы моим словам внемли. Присутствующие на чердаке подались ко мне, ожидая величайшего умозрения.

Когда я открыл рот, из него потекли те спутанные мысли, что пришли в пьяный ум:

– Что, если ла-р-рвы окажутся ми-и-илейшими крохами? Вроде мы-ышек? – Покачиваясь с вогнутой ладонью, я погладил воздух, будто в руке сидел грызун, и икнул. – Пи-пи-пи. Как мы их выгоним?!

Последнюю фразу я надрывно проорал – да так громко, что все трое прикрыли уши. Ливий потёр веки, обречённо вздохнув. Тейя разглядывала трещинки на стене, а Прима, словно варварка, ринулась в бой.

– Нет! Не сметь обижать мышек! Только через мой тр-р-руп! – зарыдал я и свалился в груду хлама. Я закрыл его собой от свирепой старухи. – Они плачут, бессер-рдечная!

– Ну и шут, – сказала Тейя.

– Бесстыдник! Надрался! – Прима взялась за отломанную ножку стола и принялась колотить меня по спине. – Ох, я тебе покажу мышек, гад ты эдакий! Дурак пьяный!

– А-а-а!

Я завопил во всё горло, словно бешеный, и, прикрыв голову, понёсся по всему чердаку. Тейя сонно моргала, а кирпичный со стыда Ливий следил за сценой сквозь пальцы.

– Мышки, бегите! Мои р-родные, мои детки! Бегите на свободу!

Терпя избиения старой карги, я хватал всё, что подвернётся под руку – строительные материалы, мешки, наполненные невесть чем, циновку, восковые огарки, кочергу, – и вышвыривал из окна. Закончив представление, я рухнул на колени и улыбнулся сквозь слёзы. Прима без передышки лупила меня деревяшкой по хребту, понося на чём свет стоит.

– Не обор-рачивайтесь, мышки, убегайте, – прошептал я и стукнул кулаками по полу. – Ваш папка… Пр-р-икр-роет… Вас.

– Ну мужи, ну козлы, – роптала Прима, нанося побои. – Не упустят возможность дёрнуть где-то!

Экзекуцию прервал Ливий. Он бросился к месту, расчищенному от мусора, и поднял какой-то увесистый предмет, похожий на миниатюрный шкафчик, сдул с корпуса пыль и отвлёк старуху. Прима выпрямилась, отставила смертоносное орудие и вытерла ладони о сто́лу.

– Что это? Дай-ка взглянуть. – Она взяла коробку и покрутила в руках. Открыла и закрыла дверцу.

Ливий изобразил огонь, вписал его в прямоугольник и объяснил жестами, что подобные предметы вешаются около камина. Но Прима хмурилась и, судя по выражению лица, ничего не понимала.

Я лежал на боку, поджав ноги и борясь с головокружением. Икнув, я надул щёки и, поборов тошноту, подал голос:

– Мой напарник говорит… говорит, что этот шкафчик подвешивают около камина. В нём живут пенаты – духи, что охраняют семью.

– О, так этот шкафчик принадлежал последнему жителю чердака, – рассказала Прима. – Если так припомнить, как он съехал, все кошмары и начались…

Ливий присел передо мной на корточки и погладил по голове. Он показал на меня, повращал рукой около живота и раскрыл ладонь около рта. С жалким видом я покачал головой: вроде больше не тошнило. Сушило во рту, кружилась голова. В остальном – пьяная истерика уступала похмельному стыду, как обычно.

Ливий помог мне сесть и объяснил, что происходило в очарованной инсуле. Я обратился к старухе:

– Пенаты привязаны к одной семье или человеку. Когда человек переезжает, важно, чтобы он позвал добрых духов с собой в новое жилище.

– Вон оно как! – Прима всплеснула руками. – Так это пенаты завывают по ночам и топают по чердаку?

– Уверен, что так.

– И что же нам теперь делать?

– Вы знаете новый адрес предыдущего жителя чердака?

– Грешные ларвы, – выругалась старуха, – нет.

– Я выясню, – очнулась Тейя. – Человек, которому мой отец сдавал эту комнату, – плотник, он также работал на наш домус. Кажется, он упоминал, что накопил достаточно денег, чтобы вернуться в Альба-Лонгу. Там остались его престарелые родители.

– Альба-Лонга? – обрадовался я и сложил ладони лодочкой, повернувшись к заказчице: – Мы раздобудем адресок.

– Вы наши спасители! – обрадовалась Прима и обняла нас с Ливием.

«Будто не колотила меня мгновения назад», – мрачно подумал я.

Нас освободили из захвата, достойного жены военного.

– Попросите пенатов вернуться в убежище, заприте дверку и не открывайте весь путь, – дал инструкции я. – Когда прибудете в дом хозяина, верните шкафчик и передайте ему, чтобы повесил его над камином, возжёг благовония, ублажил духов сотами с фруктами и через три дня открыл дверцу, приглашая пенатов в новое жилище.

– Всё-таки не ларвы… – несколько разочарованно произнесла Прима, держа домик пенатов на вытянутых руках. – Спасибо вам, добрые охотники! Вот, – она порылась в складках и выудила мешочек, – всё, что удалось собрать с инсулы. Не богаты мы.

– Оставьте себе.

Ливий помог мне подняться. Потирая веко, я усмехнулся:

– В отличие от бога торговли, в меди мы не нуждаемся.

Прима изучила нас, недоверчиво спрятала кошель и остановила за шкирки, как двух щенков, когда мы сунулись в дверь:

– А ну стоять! Я вам благодарна, юноши, но кто вернёт выброшенные на улицу вещицы?

– Тот хлам? – протянул я. – Серьёзно?

– Сам ты хлам! Никогда не знаешь, что пригодится в хозяйстве.

Мы с Ливием переглянулись, и оба вздохнули с улыбкой.

690 г. до н. э., тот же день, закат, на улице недалеко от города

Тейя вышла из лупанария. Глаза, точно стекляшки, оставались непроницаемыми. Между тем костлявая фигура её согнулась в спине, сделавшись как колесо от телеги. Будто под грузом тревог.

Ливий отвёл взор, кусая губы. Я знал, о чём он думал. Тейя действительно искала Филлию и переживала за подругу, как умела.

Втроём мы выстроились вдоль расписанной пошлостями стены. Припав спиной к нагретому за день камню, я без любопытства наблюдал за торговцами, рвущими глотки, чтобы раздать последний товар и закрыть лавки, за проезжающими телегами, на блеск закатных лучей в отражении луж.

«Ну, всё не так плохо».

Хотел бы я сказать… Но, если рассудить, на обещанные Меркурием поручения уходило по дню – и это мы не добрались до «ушастых тварей», которых заказал центурион, и матушки лупы с кошмарными снами. Рим, охраняемый варварами, – нас точно казнят! – простаивал уже неделю. Скупщику имён, Плинию Иллариону, мы не доверяли – но не знали ровным счётом никого из Остии, кто переправил бы нас в Карфаген. Я прокручивал в голове план обратиться к отцу Тейи, как единственному патрицию Лация, с кем имелось шапочное знакомство. А если окажется, что у него нет знакомого триерарха, готового взять на борт двух пассажиров? Или же нам не хватит нескольких кусочков меди, чтобы оплатить взнос?

Сухой путь, в обход, через Великую Грецию – месяц в дороге или и того больше. Без средств и еды, с вероятностью, что нас зарежут если не сразу в Неаполе, то в Сиканах, а ведь оттуда, с Сицилийских островов, нам так или иначе придётся плыть до Карфагена.

– Н-да, задачка – лабиринт. – Придерживая плечо, я поочерёдно вращал руками, разминая члены. – Час от часу не легче.

– Поедим и наберёмся сил. В конце улицы есть таверна, – предложила Тейя. – Её кухарки недурно готовят.

– Согласен, – я сцепил пальцы в замок и вытянул над головой, потягиваясь, – на голодный желудок умной мысли не придёт.

В таверне нас ждал неприятный сюрприз. Только мы вошли, посетители отвлеклись от еды, а управитель, вытирая здоровые ладони сальной тряпкой, встретил нас лично – бородатый, как варвар, тучный, без переднего зуба.

Как лидер, я шагнул вперёд, оставляя друзей позади. Управитель хмыкнул, повернул голову сначала налево, потом направо: с обеих сторон подтянулись мужики. Плебеи брались за посохи и кухонные ножи.

– Дайте угадаю, – изрёк я, – вчера мы с Негоциатором здесь что-то учудили, и теперь вы спите и видите, как зарежете нас?

Управляющий поглядел во все глаза – два белоснежных яйца, вбитых в розовое мясистое лицо, – и заржал в голос. Сподвижники загоготали вслед за ним, точно стройный хор гусей.

– Ой, да-да, очень весело, – фальшиво осклабился я. – Кто-нибудь даст вразумительный ответ?

– Да… да… – задыхаясь от смеха, управляющий показал пальцем на выход. – Да вон же…

Наша троица обернулась. У меня глаза на лоб полезли.

– Таверна напротив выгорела, – огласила Тейя.

– А то мы не видим, богиня очевидных выводов! – проворчал я. Развернулся на пятках. – Отрицание – не оправдание, так что обвинения приняты. – Я схватился за древко гасты. – Помашем кулаками для проформы?

690 г. до н. э., 7 марта, глубокая ночь, таверна (та, что сгорит)

Плошки и кубки «прибиты» к столешницам, мебель – к потолку, по нему бегали, как беспокойные мухи, посетители таверны. Они цеплялись друг к другу, хватали за грудки и ударяли в морды. У меня кружилась голова, и что-то громко долбило в уши, будто о них бились морские волны. Наверное, шум драки. На лбу вздулась венка, глаза налились кровью, а в спину что-то упиралось.

Я попытался приподняться, но так и остался переброшенным через барную стойку. Словно корова, застрявшая на ограждении вследствие неудачного прыжка. Болталась голова, ноги. В животе зрел ком – либо я в него получил, либо тревожился, что пьяным потерял Священный щит.

Попытался нашарить его, опустил руку на что-то мягкое и тёплое. Приподняв голову, посмотрел из-под опущенных ресниц.

– Ты кто?

– Мы встречались в порту, всадник стрикса. – Из-за стойки появилась шапка золотых кудрей. – Я Филлия.

– Та, что гуляет рука об руку с сумасшедшей подружкой?

– У неё есть причины на чудинку, – по-детски насупилась Филлия. – Чего ты такой грубиян?

– А у меня есть причины… – я попытался сесть: не с первой попытки, но получилось, – на хамство.

– Ты речист. Люблю языкастых мужей.

Я усмехнулся – тумаки, нанесённые всему телу, дружно отозвались. Сморщившись, обвил живот и сполз со стойки. Филлия подхватила меня под руку, и я запротестовал, мол, сломаю своим весом, но она сказала лишь:

– Идём, подлатаю. Я целительница. – Она показала тонкий просвет меж указательным и большим пальцем. – Совсем чуть-чуть.

– Постой. – Я остановился и потянул её за руку, пока она тащила меня к выходу. – Я не могу уйти без напарника. Веришь или нет, дева, – мрачно добавил я, остановившись в центре хмельного побоища, – но среди пьяниц бродит сам Бахус.

Филлия хохотнула, подняв брови домиком. Я хмыкнул: кто бы на её месте поверил? Попросил подождать, только не попасться под лихую руку. Не прошло и мгновения, как я разыскал владыку моего культа.

Либер, Вакх, Дионис, Бахус. Когда я понял, кто вышел из лупанария вместо Венеры, рассыпался, словно порванное ожерелье. По запаху скисших ягод я узнал его. Богобоязненный, свалился на колени и припомнил каждое недовольство, какое высказал по поводу служения вакхантом. Подумал, что меня низвергнут в бренное подземелье, туманные пустоши, где я буду питаться собственной плотью и пить свою кровь, пока не погаснут звёзды.

Добрый бог, вопреки моей дрожи, отнюдь не желал наказывать отступника. Бахус принимал шутливые позы, насмехаясь над моим коленопреклонением аки дитя, а после поднял меня за шиворот и затолкал в таверну.

Бог рассорил дюжину хмельных плебеев и развалился на столе в центре, точно распорядитель петушиных боёв. Он окружил себя персиками, орехами, сыром и тремя графинами вина. Пил из горлышка, обагряя металлический рот маски и одежды Ливия.

Я получил по лицу, и мне едва не вывихнули руку, после чего я ввязался в драку. Предсказуемо – но я искренне держался первые мгновения. Непосвящённый люд, возможно, удивило бы поведение добродушного покровителя виноделия, но не закостенелого вакханта.

Мне было тринадцать, когда отец вернулся в Регию и приказал слугам собрать необходимые вещи, а остальные – раздать беднякам. Я проснулся ночью от шума и спиртового дыхания отца. Он стоял посреди опочивальни и смотрел на звёзды через окно.

«Спи, сын. На рассвете за тобой придут фракийки», – сказал отец.

«Фракийки? Что происходит, отец?» – Я протёр глаза, силясь различить сон от яви.

«Звёзды… – они отражались в серо-зелёных глазах отца. Желваки под его тонкой кожей задвигались. – Плетут меж собой узоры, точно паутинки, и мы попадаемся в них. Когда я был молод, астролог прочитал по ним, что я изменю судьбу. Чью – не уточнил. Не только свою, как я вижу. Сын, Луциан, мой луч солнечной надежды…»

«Отец?»

Я встал и с тревогой смотрел то на звёзды, то на отца в нимбе сизого лунного света. Клянусь, сердце так и рвалось из груди.

«Я отрёкся от статуса Царя священнодействий», – промолвил отец.

Он убил меня.

«Что? Почему? Зачем?!» – закричал я, позабыв о приличиях.

«Место Священного царя займёт Антоний Туций Квинт. После сан наследует его сын».

В тот момент я впервые разглядел в отце недостатки: как осунулся моложавый лик, изогнулся, словно у пожилого атланта, стан, как темны круги, залёгшие под глазами. И они растеряли былую зоркость.

«Я пойду к колдуньям и попрошу проклясть клан Туциев. Пусть они все будут прокляты, и на могилах их будут увядать цветы и гнить дохлые собаки!»

Я получил взбучку за свои слова. Отец вышел из моей кубикулы и занялся сборами.

Ночь я не смыкал горящие гневом и обидой очи. Переворачивался с бока на бок, пропитывая холодным по́том циновку, на которой будет спать Ливий. Варвар, жалкий плебей, не познавший тягот вакханской жизни, которому предстоит три десятка лет наслаждаться благами, положенными привилегированному мужу, играть в кости на медь, ходить по лупанариям и пирам, изучать культуру, путешествовать и посещать аудиенции с мудрейшим царём Нумой, а после принять у умирающего старика высочайшую жреческую должность и провести остаток лет в уважении и ритуальных маслах.

Утром прибыли жрицы эллинского Диониса из Фракии. Лохматые полуголые босячки. Их грубые, как подошвы, чёрные от грязи ступни стоптали не одну дорогу. Жёлтые от пьянок и любовных болезней зубы торчали из воспалённых дёсен улыбающихся ртов. У одной девы была бесстыдно обнажена грудь, другая носила пеплос – подпоясанный кусок ткани, в которых ходили эллинки, только прозрачный, чтобы все видели под ним обнажённые телеса. Волосы третьей напоминали птичье гнездо. Она была самой старшей и опиралась на посох из фебулы.

Я сбежал в отхожее место, пока отец беседовал со жрицами. Меня вырвало. В рыданиях я бросился куда подальше. Мчался через весь Рим, расталкивая людей локтями, падая, разбивая колени, поднимаясь и продолжая бежать.

«Ни за что не отдам свой фатум в руки свихнувшегося отца, – гневался я. – Мы с Луцием Корнелием Марием родились под разным небом. У меня другой фатум – о, помоги, Фортуна!»

В лесу я подвернул ногу и свалился к корням дуба. Спрятавшись в прохладе, скулил от боли, мечтая умереть. Во мне не было ни щепоти стоицизма – я рос в цветах, спелых фруктах и любви. Потому плакал.

Потеряв сознание, я пролежал какое-то время в объятиях могучего древа и проснулся от женского голоса:

«Раненый львёнок».

«Матушка?..» – спросил я, разлепив набрякшие веки.

Силуэт женщины, похожий на зыбкий образ прошлого, опустился ко мне. Волосы, обрамлявшие белёсые груди, пощекотали лицо. От неё исходил аромат мирта, хны и мяты, а ещё будто бы скошенной травы и смородины – как от водяных лилий.

Взор обрёл чёткость, и я увидел перед собой царицу Эгерию. Нимфа, которую я спутал с покойной матерью, глядела, как шуршит дубовая листва. Все грани её божественного стана блестели на солнце, как у отполированного драгоценного камня. Волосы – золото, губы – вишни. Посеребрённая кожа и изумрудные очи излучали болезнетворное сияние.

«Царица, казните меня. – Я попытался выбраться, но вывихнутая ступня распухла и застряла в капкане дубовых корней. – Я хочу исчезнуть. Я не уйду с фракийками».

Эгерия, словно пребывавшая в ином эфире, не слышала моих стонов. Она произнесла следующее:

«В празднество божественных супругов Вертумна и Помоны, тринадцатого августа, ровно в полночь с криком Каладрия тебя настигнет проклятие твоего молочного брата».

«Что?..» – я прекратил метания и застыл, как пойманный зверёк.

«Упьётся вусмерть из рога изобилия вечный раб Вакха, сама кровь его обратится в вино. Вакхант, которого воротит от капли вина, ибо сам он – вино».

Казалось, я поседел от ужаса. Слова долетали ядовитыми африканскими иглами и входили в уши острыми спицами.

«Осталось три дня, вакхант».

«Меня настигнет проклятие Ливия? – спросил я, дрожа от негодования. – Из-за того, что я стану жрецом Бахуса вместо него?»

Эгерия улыбнулась и покинула меня. Я услышал голоса в чаще леса: один из них принадлежал лекарю клана Туций – Плотию, – а второй…

«Луциан!» – Ливий бросился ко мне и попытался оттянуть корягу, стиснувшую распухшую ногу.

«Юный господин так испугался за тебя, Луциан, – сказал Плотий, подхватывая меня под руки, чтобы извлечь из ловушки, – что научился говорить».

За завесой гнетущих чувств я и не заметил, что к Ливию вернулся голос. Он позвал меня по имени.

Меня извлекли из западни. Плотий взял меня на руки, подложив руки под лопатки и колени. Я попросил Ливия подойти.

«Сдохни в канаве, Ливий Туций, вместе со своим отцом, – прошипел я не своим голосом, жестоко посмотрев бывшему другу в глаза. Как пронзённый стрелой, тот отшатнулся. – Вы отняли мою судьбу, а взамен наградили проклятием. Хитрые выродки гадюки – обдурили моего отца, чтобы обмануть Фортуну и подменить тебя на меня. Ты противен и ненавистен мне, Ливий».

Больше я с ним не говорил. Два дня меня выхаживали и в преддверии дня Вертумна и Помоны отправили в далёкий скит в эскорте фракийских жриц. Они показали мне мир, который я почти не запомнил, ибо в Авентинской роще, где в полночь меня посвящали в вакханты – жестокой пыткой тела и духа, через которую проходили все почитатели жестокого культа, случился первый приступ.

За ним – ещё один. И ещё. Жрицы решили, что я благословлён Бахусом, ибо они не успели опоить меня, а я опьянел с криком дикой птицы – очередной божественный знак. Жрицы не старались помочь, только напивались сами и кидались в пляс. В пёстром танце, на границе бытия и небытия, я и провёл три года юношества.

Я рано познал деву. Но не помнил, каково это – чувствовать тепло женского тела, ибо мною руководил дух пьянства. Помню, что она была в два раза старше и имела зарубцевавшийся шрам на дряблом животе.

Ещё научился готовить отвары и нажористые бульоны, но не для того, чтобы ухаживать за близкими: каждое утро меня тошнило кровью. Жрицы вливали в меня кислые, разбавленные с мёдом и травами вина, забродившие на солнце браги, роскошную цекубу[23] или дешёвую вязкую дрянь. Моё тело тут же отвергало принятое.

Они посовещались и перестали травить меня. Ведь Вакх обращал мою кровь в вино. Моё тело изживало мой дух.

Когда в одном из бесчисленных лесов на нас напало безымянное племя, я испытал приступ. Шестнадцатилетний юноша сумел ранить дикарей, сломать их оружие и помочь жрицам сбежать из заточения. И, только мы покинули лесные границы, меня осыпали славой и нарекли номеном Сильва.

«Чего ты хочешь, Луцианчик? – спросила старшая жрица Нефтес, свесив ногу с сука, на который взобралась, чтобы похмелиться в тени кроны. – Ты спас нас от смерти в пасти варваров. Желай, чего угодно сердцу».

Минула неделя, как наш след, ведущий из лагеря дикарей-каннибалов, остыл.

«Домой, к отцу», – сказал я.

Нефтес, Мелина и Ианта смеялись надо мной, пока я наматывал на палец осоку, сдавливая его добела. А после Нефтес сделала два шумных глотка и испустила отрыжку. Мелина и Ианта начали драться и кусаться, рыча, словно дикие кошки. Они разделись и побежали к пруду, толкаясь и хохоча.

«Так тому и быть», – голос Нефтес разбил стену из слёз.

Я сморгнул их, вытерся рукавом и переспросил, не послышалось ли мне. Но Нефтес, разморившись под солнцем, уснула, свесив члены, как выброшенный на берег осьминог.

Девы сдержали обещание и через месяц я бежал через авентинское подножие к отцу. Он оторвался от огорода – морщин стало больше, но тело укрепилось от физической работы. Отгородился от солнца, не понимая, кто мчит к нему во весь опор. Когда отец узнал меня, мы оба не сдержали слёз.

Я остался жить с ним в хижине за чертой Рима. Простил ему всё, что можно было простить, и скрывал недуг, чтобы не беспокоить пожилое сердце. Отец списывал мои спонтанные опьянения на то, что я втихаря надираюсь, а история про побег от варваров повергла его в такой шок, что он недели две боялся отпускать меня в угодья дальше Рима, как царевну.

Празднества я посещал из уважения к богам, в честь которых они устраивались. По той же причине пропадал на вакханалиях неподалёку от дома – и это были наиболее страшные дни. Цивилизованные же празднества нравились мне не больше: голос Антония Туция в тоге Священного царя раскалывал череп, будто топор. Ливия я избегал, хоть и встречал в толпе время от времени. Он не замечал меня.

Большей частью я жил у Авентина и помогал отцу по хозяйству. Иногда ходил на охоту или рыбачил. В остальное время присоединялся к вакхантам вместе с отцом – танцевал, притворялся, что пью, будучи пьяным без вина, всё чаще ловил на себе взоры возбуждённых дев.

Одна из них, моя ровесница, назвала мои очи блюдцами с лунной водой. Она поцеловала меня, а у меня перед глазами белел безобразный шрам на животе первой женщины. Я отверг деву и бежал, пока не пересёк померий Рима. Меня тошнило от самого себя.

Через пару лет после этого Рим сотрясла печальная весть о смерти Царя священнодействий после продолжительной хвори. Отец разбудил меня ни свет ни заря и сказал:

«Орк забрал Антония Туция Квинта».

Он сказал:

«Я любил его. Это большая утрата».

И постарел сильнее, чем когда сложил полномочия Священного царя. Я почему-то подумал о Ливии и разозлился на эти мысли. В конце концов, желал смерти и ему, и Квинту.

Как бы я ни кичился, у меня засосало под ложечкой.

На похоронах Ливий держался достойно – и я его совсем не узнал. Он меня, как я надеялся, тоже. Я налегал на спорт и не пил вина. Ливий, которому дали потешный номен Дион – я не знал, почему, – вытянулся и стал гибок, как розга. Он приковывал взоры румяных женщин и вызывал страх у фламинов и сенаторов, как потенциальный серый кардинал. Они любили Нуму Помпилия, он был их ставленником, посему защищали от любых напастей изнутри, как волчица, усыновившая Ромула и Рема.

Любовь к идеальному царю порождала недоверие по отношению ко всем новым лицам в его окружении. Ливий, с его патрицианской выправкой и умением держаться даже на похоронах родного отца, улыбаться, не роняя слёз, и пожимать руки первых патрициев Рима твёрдою рукой, окутал себя ореолом неизвестности. Незнание порождает страх, а страх – насилие.

Ему бы пришлось несладко, но грянул конец Времени. И вот мы здесь, посреди таверны, полной дерущихся обезьян, брошенных к сандалиям моего божества в теле Ливия.

– Я столь самозабвенно любил себя, Филлия, – сказал я, склонившись к липкому полу в низком поклоне. – Не замечал, что проклятие коснулось не только меня. У вакхантов простая парадигма вещей: если ты не веруешь, после смерти подвергнешься страшным мукам. Если посвящаешь жизнь служению Вакху, то там, за пределами, тебя ждут воздаяния и вечное блаженство. Чёрное или белое – понимаешь, о чём я толкую? Я слепец.

– Извини, что прерываю твои сентенции, Луциан, – прошептала Филлия, пригибаясь к полу в ногах Бахуса, – но тебе не кажется, что это перебор?

Покачиваясь на хмельных волнах, Бахус выдернул кухонный нож из бедра и нетвёрдой рукой прикрыл кровотечение.

– Из нас двоих ты – целительница, – пожал плечами я. – Вот и придумай, что с этим делать.

На кухне что-то лязгнуло, посыпалась посуда, и запахло гарью. Кто-то закричал: «Пожар!»

690 г. до н. э., 7 марта, глубокий вечер, таверна (та, в которую перебрались доходяги-погорельцы)

– Помашем кулаками для проформы?

Я приготовился к драке, но вдруг что-то ударило в дверь. Управляющий проверил засовы и гаркнул в самую щель:

– Закрыто! Приходи завтра!

Стук усилился – с косяка посыпался сор. В дверь барабанили со страшной силой. Управляющий открыл её, и внутрь влетело трое варваров. В одних набедренных повязках, вооружённые копьями, бледнолицые, без волос и бровей.

Меня замутило, и я грязно выругался. Уши пришельцев напоминали длинные веялки, расходившиеся книзу округлой мочкой. Они волочились по полу, но, казалось, совершенно не мешали существам.

Люди оторопели, разглядывая монстров. Они же ориентировались чуточку лучше: суженными глазками, лишёнными ресниц, осмотрели толпу и заострили взор на нашей троице. Один что-то шепнул предводителю, отличавшемуся лишь цветом набедренной повязки. Длинноухий кивнул. Всё произошло быстро.

Уши, как щупальца, метнулись к Ливию и затянулись вокруг головы и торса, стянули. Я сбросил наваждение и напал на них с копьём, но существа сбежали вместе с похищенным Ливием.

«На сточных каналах Остии завелись уродцы. Их уши размером с тела, они воруют и жрут людей».

Я, горстка мужей и Тейя выбежали на улицу. Мы видели три белые точки, удалявшиеся со скоростью гепардов в сторону пригорода.

– Панотии, – сказала Тейя. – Племя длинноухих.

Не давая панике и шанса управлять мной, собрался и расправил плечи. Железным тоном приказал управляющему:

– Найди центуриона, Маркуса, того, что со шрамом на пол-лица. Доложи, что мы разыскали панотиев, и попроси собрать как можно больше легионеров.

– Я тебе что, прислуга? – Управляющий столкнулся с моим взглядом, в котором явственно читалось, что я не настроен спорить. – Понял, не бузи. Куда их пригнать-то?

«Проклятье. Я не знаю, куда они побежали», – подумал я с ужасом.

Тейя взяла меня за руки, успокоив, и проговорила:

– Панотии пошли к некрополю.

– Откуда ты знаешь? – прошептал я.

– Доверься.

Стиснув зубы, я изучил её лицо и, отпустив руки Тейи, обратился к бородатому гонцу:

– К некрополю. Я пойду туда и буду ждать подмоги. – Я направился вслед за похитителями, но на полпути остановился. Повернувшись к остийцам, уверенно заявил: – Скажи, что сучьи панотии похитили божественного аватара. Это придаст легионерам скорости в сборах.

690 г. до н. э., 7 марта, за четверть часа до полуночи, некрополь

Небо загустело. Сквозь полупрозрачные низкие тучи пробивалась луна. Вернувшись в некрополь ночью, я ощутил разницу: сырость усиливала вонь перегноя и сырой земли.

Мерещились звуки и шорохи, я постоянно оборачивался. Мы с Тейей двигались бесшумно, как тени, пробираясь между насыпных гробниц. Я держал гасту наконечником вперёд, а Тейя кралась следом.

Она не ошиблась, что панотии окопаются в городе мёртвых.

Мы наткнулись на шатры, сшитые из неотёсанных шкур, и догорающие костры – их, видимо, потушили, чтобы не привлекать внимание остийцев. Спрятались за одну из палаток и наблюдали, как панотии бегали туда-сюда, перенося луки и колчаны с тонкими стрелами. На их поясах чернели короткие ножи, акинаки.

«Сматываетесь? Ну-ну, далеко от меня не уйдёте».

Перебежками мы обошли весь лагерь. В центре на покрывале из хвороста лежало связанное тело. Оно подёргивалось, но не могло освободиться.

– Я обнаружил Ливия, – шепнул я. – Переходим к нашему плану, Тейя.

Тейя кивнула, и мы разделились. Она пошла в обход, чтобы отвлечь стражу, а я остался, готовый к атаке. Тейя наступила на ветку в северной части лагеря – выкрикивая что-то на своём языке, существа выползли из щелей и начали стекаться в ту сторону. Тут-то я и выскочил из укрытия, бросившись к Ливию.

Мне пришлось резко притормозить, подняв столб пыли: на пути встал ушастый лучник.

– Ах ты уродец! – вспылил я.

Панотий натянул тетиву и без колебаний выпустил стрелу. Благодаря облаку пыли, которое я взбаламутил сандалиями, он промахнулся. Стрела просвистела над ухом и лязгнула о могильную плиту. С копьём наперевес я ринулся на монстра; тот успел выхватить акинак и отразить удар.

Я оказался сильнее. И злее, если честно.

Копье вонзилось в его плечо, и он закричал. Я выдернул оружие и ударил снова, с разворота, мне удалось выбить акинак. Мгновение замешательства – и мы оба побежали к ножу. Я упал и схватил оружие. Панотий налетел сверху, и началась возня – меня норовили связать ушами. Усилиями мне удалось перевернуть панотия на спину, залезть сверху и воткнул акинак в ухо, пригвоздив чудовище к земле. Оно взвыло и бросило тревожный клич.

Ещё двое панотиев бросились ко мне, натягивая тетивы. Это конец.

Внезапно я почувствовал, как земля уходит из-под ног, делается мягкой, как царская постель. Я поплыл. Ноги отяжелели, но одновременно стали похожими на хлопок. Я сделал шаг, чтобы избежать шальной стрелы, но мир прекратил меня слушаться. Он начал вращаться, заставляя мой желудок подняться к горлу.

– Вы, зайцы, – промолвил мой язык в отрыве от разума. – Похитили моего др-руга! Моего единственного др-руга, сукины дети!

Стрелы обрушились смертоносным дождём, одна из них задела моё плечо – по касательной, но кровь пустила. Рана лишь раззадорила меня.

– Ну вы и ур-родцы, – заржал я, закрывшись Священным щитом и бросившись вперёд с копьём в руке. – Как вас земля носит?

Один из панотиев попытался уклониться, но я ударил его в бок, и он упал, хрипя. Второй замахнулся акинаком, но я парировал удар древком копья, а затем резко толкнул его, вонзив остриё в грудь. Он замертво рухнул на землю.

– Моего др-ружбана-а! – запел я, танцуя дикий вакханский танец. Мои глаза недобро сверкнули в луже. Я пошатнулся и нелепо поклонился отражению: – Ого, а ты чаровник! Какой привлекательный муж, ничего себе… Бывает же…

Под собственное бормотание не расслышал треск веток – к нам подбирались другие панотии. Я успел заметить, как один из них натянул лук, готовясь выпустить стрелу. Увернулся кувырком, едва не поломав шею, и стрела просвистела над головой.

Я покраснел.

– Ave, девы! – Я опёрся локтём о шатёр, принимая позу опытного соблазнителя. В меня полетела стрела, но каркас под моим весом вовремя треснул, и я свалился на груду обломков. – Ну вот… опозор-рился перед девами… какие у них… дивные волосы… до пят.

Бормоча, я хихикал и пытался найти точку опоры. Мне показалось, что проще держать мироздание в том состоянии, в каком находился: на карачках. Но с боевым воплем длинноухий напал на меня, из-за чего пришлось сменить позу. Я попытался сбросить его с себя ногами, приговаривая, что не люблю настырных дев.

Короткий меч пронзил руку, и я почувствовал, как заструилась горячая кровь.

– А! Венер-ра тебя покар-рай! – Я цокнул языком, размазывая кровь по коже. – Завоеватель тут я. Нечего седлать меня, как жеребца!

Я схватил копьё другой рукой и, собрав все силы, вонзил его в живот нападающего. Панотий издал хрип и упал на меня.

– Извини, дева. Ты ужасна в постели. – Я сбросил панотия с себя, но за ним уже шли следующие враги.

Меня окружили со всех сторон, и я оказался точкой в тесном кольце стрелков. Как стрелы у древнего символа, в центр были направлены восемь наконечников. Они блеснули в свете диска Селены, и равнодушие богини подстегнуло длинноухих. Скрипнули тетивы.

«Прости, отец. Прости, Ливий. Я помру в пьяном угаре, как и подобает свинье моего статуса».

В мифах, что рассказывал отец на ночь, в подобные моменты приходил бог из машины и спасал героя, которому покровительствовал. Посему я ждал, что с минуты на минуту явится легион.

Но я не в мифе. Этого не случилось, и стрелы полетели в меня.

В последний момент мне вспомнилось, что произошло прошлой ночью.

690 г. до н. э., 7 марта, после полуночи, лупанарий

– Зачем раздеваться-то? – спросил я, изогнув бровь.

– Мы в лупанарии, – пояснила Филлия. – Здесь занимаются любовью.

– Но я не хочу заниматься с тобой любовью. Тем более втроём с полудохлым Негоциатором, – громким шёпотом возвестил я.

– Пожалуйста, Сателлит, не упирайся рогом. Я – лупа, и у меня нет достаточно средств и влияния, чтобы открыть целительский кабинет. – Филлия сняла с себя одежду и осталась в повязках, скрывающих грудь и нижнюю часть тела. – Хозяйка не раз ловила меня на целительстве и теперь подглядывает за моей работой. К тому же я осматриваю пациентов обнажёнными.

– Гадство. – Я уложил Ливия, пребывавшего на грани сознания, на подушки и, подбоченившись, думал, как к нему подступиться. – Почему же ты тогда привела нас сюда, а не к себе домой?

– У меня его нет, – просто ответила Филлия. Она вскрыла потайную дверцу в стене и достала склянки, запаянные воском. – А ночью на улицах опасно, нас могут похитить длинноухие уродцы. Это мне рассказывал центурион Маркус.

Я фыркнул. Бред какой-то. В Лации жили, похоже, спятившие безумцы.

Когда мы разделись, к нам наведалась хозяйка. Как по расписанию, будто невзначай заглянувшая пожелать приятного времяпрепровождения с подносом яств. Я дал согласие, старательно закрывая собой Филлию, которая начала раздевать Ливия. Хозяйка сверкнула хитрыми глазками и поставила поднос у входа. Задвинув за ней занавесь, я вернулся к двоим.

Филлия растолкла сухие травы в ступке и смешала с водой из сосуда. Нанесла их на рану.

– Эта маска высасывает у него силы. – Филлия провела вытянутой ладонью над телом, будто просматривая дух сквозь материальную оболочку. – Мы должны её снять.

Я кивнул и устроился около макушки Ливия. Убедившись, что ни один небожитель не пожаловал на праздник жизни, обхватил лик Вызванного Солнца и приподнял его.

Показалось бледное, но живое лицо Ливия. Филлия изучила кожные покровы, пощупала шею, приложила ухо к груди и, сведя светлые брови к переносице, вслушалась в стук сердца.

Я невольно коснулся своей груди.

– Ну? – спросил я в нетерпении.

Филлия отстранилась и раскрыла нажатием пальцев безмолвный рот Ливия. Смотря на иссохшие губы, она произнесла:

– Он впал в летаргический сон.

– Боги! – Я переплёл наши с Филлией пальцы и посмотрел с беспокойством. – Сделай что-нибудь. Разбуди ото сна.

Филлия тяжко выдохнула и сказала:

– Есть один способ. Но пообещай мне, Сателлит, что сделаешь так, как я скажу. От этого будет зависеть моя жизнь.