На лагерь опустился пасмурный вечер. Тенты табернакулы Плиния хлопали от ветра, который забегал и волновал огонь свечей. Переступив порог палатки, я оставил волнение ляпнуть что-то невпопад. Ливий сохранял невозмутимую улыбку – его спокойствие подстёгивало меня.
Плиний подвинул скрученную карту и облокотился о пень. Он поиграл пальцами, переводя улыбчивый взор с меня на Ливия. Его колдовские очи пронизывали северными ветрами, или же я путал с магией промозглый сквозняк, бесновавшийся в палатке.
– Какой фарт, что Негоциатор потерял голос – великое совпадение! – к моменту нашей сделочки! Как же так? Вы очень, очень милые, – взор пал на Ливия, – но непослушные мальчики.
– Понапрасну гадаешь. – Я вскинулся, выйдя перед Ливием. – Нет злого умысла в том, что Сильва травмирован смертью девы. Нечего пенять на нас.
– Вы проявляете себя как ненадёжные партнёры. Я не уверен, что могу продолжать сотрудничество с вами…
Ливий поднял два пальца, прервав речи Плиния. Подойдя к письменным принадлежностям, он достал перо, обмакнул в чернильницу и изящным взмахом откинул уголок карты. На нетронутой части, склонившись, вывел несколько латинских слов.
Плиний не смотрел на послание: он пялился на губы Ливия, словно ждал, когда тот выйдет из роли и что-то произнесёт. Ливий закончил и постучал кончиком пера по надписи, как палочкой по песку при общении со мной. Плиний не свёл с Ливия взора, придвинул кончиками пальцев карту к себе и сподобился опустить взгляд.
– «Могу ли я написать своё имя?» – прочитал Плиний и посмеялся. – Нет. Разумеется, нет. Я принимаю оплату в звуках, что вы вкладываете в своё имя. Это мелодия души. – Он прикрыл глаза и помахал рукою перед носом, будто вдыхал аромат свежей лепёшки. – Какая-то западня, не находишь, умник?
Ливий раздумывал, водя пером по собственной шее. Я сказал:
– Возьми моё имя.
– Оно предсказуемо непредсказуемое, – на выдохе произнёс Плиний, оттягивая ладонями кожу лица; его глаза сделались впалыми и страшными, когда он зыркнул на меня. – Не такое твердолобое, как ты сам, грубиян. Твоё время ещё наступит, не серчай. Сдаётся, ты меня даже удивишь, Сателлит, но сейчас…
Плиний подлетел, будто не касаясь пола, к Ливию и обошёл его со спины. Он провёл костяшками пальцев по линии скул Ливия, и я напрягся всем телом.
– Сейчас мой голод сможет утолить только вкусное, сочное имя твоего друга. Оно пахнет болотами и полынью. Как горько, что он потерял голос, я в совершенной растерянности! – Плиний обхватил голову Ливия и разверзнул губы пальцами. Он раздвинул челюсть, нащупывая язык и оголяя островатые зубы. – Поищем твой голос, а? Ну же, пискни, змеёныш.
Моё зрение заволокла кровяная сетка – я уже не видел ничего, кроме Ливия, взглядом влажных глаз просившего о помощи. Он не издал ни звука, потому что не мог.
– Сдурел?! Это тебе конь на рынке, что ли?!
Я схватился за варварские одежды, потянув на себя, и через миг получил мощный удар с ноги в грудь. С грохотом я свалился на подставку с копьями – оружие погребло меня под собой. Успел заметить безупречную стойку, в которой застыл Плиний: корпус опущен к полу, о который опирался руками, левая нога согнута, а правая вытянута в мою сторону. Голубые глаза не могли принадлежать человеку. Как только длинные волосы Плиния опустились, он выпрямился и предупредил:
– Никогда не прикасайся ко мне без разрешения, слизняк.
Ливий бросился ко мне. Он нащупал мою руку, помогая подняться. Реальность поехала – от удара или общей нездоровой атмосферы. Мышцы расслабились, но вместе с тем я стал более гибок.
Похлопав Ливия по плечу, я завёл его за спину и, нагнувшись неудачно, попытался взяться за оружие. Но едва не упал, не совладав с притяжением. Я развязно захохотал, обтёршись щекой о пол, и всё-таки поднял копьё. Опущенное остриём в пол, я держал его нелепо, пошатываясь.
– Сильно же я приложил тебя, – присвистнул Плиний.
– А-а-ага, – оскалившись, протянул я и прокрутил копьё. Оступился, но не упал. – Оп. Извини, не шибко р-разумею кур-риный язык! Что ты сказал?
У Плиния вытянулось лицо от удивления. Но он не растерялся, сузил глаза и спросил:
– Ты напился? Когда же успел? Или это особенность какая?
– Ко-ко-ко-ко! – Выпятив нижнюю губу, я покачал сложенной как крылышко рукой. – Так тебя и слышу… А петухи говорят… – Я пьяно отпружинил и кинулся с копьём на Плиния. – Ку-ка-ре-ку!
Плиний приготовился отразить мой удар, но взметнулся пурпурный шлейф – и между нами возник Ливий. Он выставил ладонь, останавливая, и моя рука с занесённым копьём зависла. Сквозняк всколыхнул волосы, выпавшие из-под спавшего капюшона. Мне вспомнилась жуткая фреска в зале жреческих коллегий.
Янус, останавливающий косу Сатурна ладонью.
«А что, если и нам придётся однажды…» – хмельную мысль я не додумал.
– Какой смелый немой мальчик! – Плиний восторженно захлопал в ладоши. Кружась, он облокотился о плечо Ливия и прошептал ему в ухо, едва касаясь губами волос: – Ты защитил меня, я тронут. Возможно я… А?
У меня заскрипели зубы, и я готов был сорваться и придушить Плиния, но Ливий выкрутился, схватил перо, обмакнул его, вывел на собственной ладони слово и показал ему.
Увиденное вызвало взрыв смеха, но Ливий уже помахивал рукой в прощании, забирая меня. Подхватив за талию, а руку закинув за шею, Ливий выволок захмелевшего меня на свежий воздух.
– Открой, что ты там написал? – Я пихнул его локтем в бок, но он, слегка покраснев, покрутил ладонью перед лицом. – Ты что же, ругнулся? Ты в самом деле с двойным дном, Ли…
Он закрыл мой рот и жестом показал, чтобы я молчал. Я покивал – когда освободился, с опаской обернулся на табернакулу: никто не услышал, что я едва не ляпнул имя одного из нас.
Тянуло гарью от костров – я выдыхал её с собственными спиртовыми парами, ощущая отвратительную вязкость во рту. Гуляки из знати, которые страдали от собственных страстей по утрам, заслужили это, но что насчёт меня? О Бахус!
Хмельная мысль совершила конный забег и пришла в точку неприязни к Плинию Иллариону Клавдию и безграничного уважения к поступку отшившего его Ливия.
– Шельма-а! – Ноги заплелись, и я упал на него, наваливаясь всей массой. Ливий издал кряхтящий звук под моим весом, но удержал меня. – Боги испытывают нашу дружбу! Помнишь, что нам предрёк тот гаруспик?
Ливий с выдохом покачал головой, направляя шаг к палатке. Я с упорством врос в землю, желая растянуть беседу.
– Нет, ты послушай. Этот этруск – марсово войско к его дверям! – посмотрел на нас, десятилетних мальчуганов, потом на вонючую баранью печёнку и сказал: «Вы как огонь и вода. Боги против вашей дружбы!»
Ливий поморщил нос с улыбкой, и весь мой смех иссяк. Я вспомнил, что так делала Кирка, когда её веселили наши шалости, а она не хотела подавать вида. На меня навалилась несусветная тоска по утраченным временам.
– Не ему решать, в общем, – пробубнил я, – и не богам.
Ливий потупил очи. Я выдохнул в ладонь, одуревая с собственного дыхания.
– Вздремну, пожалуй. Может, попустит. – Приподняв тент, я наполовину влез в палатку, но кто-то потыкал меня в поясницу. – Да что ещё? Проклятье…
Держась за спину, я выгнулся и обнаружил перед собой рыжего плута – Плиний убрал руки за спину, нагибаясь надо мной, как гидра. Меня слегка штормило, но я превозмог тошноту, чтобы встать впритирку к нему. Я отражался в подведённых глазах цвета Средиземноморья.
– Испытываешь терпение Фортуны. – Я напирал без страха, позабыв о том, как он уложил меня с одного удара. Я был физически развитее, чем малявка-варвар, чего мне стоило огреть его кулаком по надменной физиономии? – Я могу дать сдачи. Только на сей раз не прячься за спиной моего Священного царя.
Ливий в крайнем отчаянии попытался оттащить меня, но мой свирепый взор, словно вымазанный в смоле, прилип к улыбающемуся Плинию. Он дёрнулся и прижал мой нос кончиком своего.
– Поверь, я не подумал бы распускать руки, Сателлитик, – прошептал он. – Дело в том, что я не терплю, если меня пытаются лишить воли: напасть, схватить или одурачить. Так что не лезь ко мне, если не хочешь, чтобы я отпинал тебя до смерти.
Я почувствовал взгляд Ливия.
«Дурачить-то мы, предположим, уже дурачим», – мысленно согласился я.
Плиний отошёл. С шелестом из чащи вылетел дятел с женской кличкой и приземлился на плечо Плиния. Он почистил перья под крылом и покрутил головкой, разглядывая собеседников хозяина.
Плиний повернулся к Ливию, и у меня ёкнуло сердце: он собирался продолжить унизительные игры?
Плиний же одними пальцами коснулся груди и едва склонился корпусом:
– Прошу меня простить за неподобающее поведение. Я чрезмерно подозрителен, когда дело касается сделок. Понимаете, меня столько раз пытались обвести вокруг пальца, что не счесть. Как-то раз меня даже приворожили, но не будем о грустном. – Плиний расправил плечи и скрестил пальцы шалашиком. – Отрадно знать, что остались смелые и верные своей родине юноши, как вы.
– К делу, подхалим, – поторопил я.
Тип нравился мне лишь вначале, когда шутил над Ливием, но теперь не вызывал ничего, кроме раздражения. Ливий состроил мне гримасу, мол, усугубляю – я отмахнулся, как от мухи.
– Положение дел шаткое, но, исходя из чувства патриотизма ко второй родине и умиления вашей искренностью, я изменю своим правилам.
– Что ты имеешь в виду?
– Переправлю вас в долг. Заплáтите, когда Негоциатор вернёт голос. Ты уж постарайся, – подмигнул он мне, – оказать другу помощь поскорее.
Цыкнув, приготовился дать добро – умаслили Меркурия, поторговались, и полно, согласимся. Вдруг Ливий сложил на моём плече сцепленные ладони и с плутовской улыбкой заглянул в глаза Плинию. Он медленно покачал головой, отказываясь. Надо было видеть, как изумился нашему отказу Плиний. Рыбка не клюнула.
Ливий повернул ко мне лицо, и я, как в отражении, повторил его жест. Вблизи утончённые черты расплылись; осталась лишь наглая чёрная точка под золотистым глазом. Я засмотрелся на червоточину в душе Ливия, которого когда-то знал, и дошёл до мысли, что его разум закрыт. Я не ведаю, о чём его мысли.
Притворный кашель Плиния развеял сомнения. Я выбрался из рук Ливия, которые он сплёл на груди, и с вызовом уставился на Плиния. Тот потеребил пальцем губы и спросил:
– Продолжим друг другом любоваться или вы озвучите последнее решение?
– Исход такой, – усмехнулся я. – Тебя послали.
Сол взмыл с колесницей ввысь, разогнав облака, усмирив шальных ветряных божеств. Солнечный свет отрезвил и зарядил меня. Я сообщил Ливию, что мы выходим незамедлительно. Он напялил на себя всю римскую казну – украшения он «случайно» нашёл в лагере пиратов. После проверил скрытое под одеждами снаряжение: клинок и маску. Меня хватило только на укоризненный взгляд с выгнутой бровью, ибо я остался в прежних одеждах. Негоциатор и Сателлит – это клеймо.
Мы поблагодарили Клавдия за помощь и ночлег. Он отпускал нас, будто бы совершенно не расстроившись: улыбался и предлагал сухофрукты и воду в дорогу. Плиний бродил, со скуки интересуясь то одним, то другим; его команда скорбела по Лен, иные – охраняли границы Рима, Эгида упорхнул, скрывшись в свежей после дождя чащобе, откуда весь день доносился стук клювика о дерево.
И вот настало время покинуть авентинские угодья. Отдать печали звенящему ручьями, дождями и листвой лесу. Несмываемый кровавый след на руках я забирал с собой.
Стоя у начала дороги, ведущей на юг, я смотрел на свои шершавые ладони и думал об этом. Опустив руки, заметил идущего к нам Плиния.
– Никак не отстанет, – недовольно шепнул Ливию я и наигранно улыбнулся Плинию. Сквозь зубы спросил: – И что это у него в руках? Никак копьё?
Действительно, Плиний с копьём наперевес спустился с крутого пригорка, взбаламутив птичьим плащом дорожную пыль, и побежал к нам. Он выкрикивал, задыхаясь, чтобы мы не убегали.
Плиний обдал нас ветряным потоком и песком. Захрустело на зубах – я отплевался.
– Смелые юноши… – Припав на копьё, блеснувшее наконечником на солнце, чудак тяжело отдышался. – Гаста[18]… Без него путешествовать не с руки. Примите от чистого сердца.
– И что взамен? – Я подбоченился. – Не делай такое лицо. Ты, меркуриев любимец! Уж точно задумал всучить нам что-то напоследок за имя.
С выдохом Плиний хрипло посмеялся и протянул, потерев друг о друга пальцы:
– Цена подъёмна. Твоя детская кличка, здоровяк.
– Что? Ну уж нет. Лучше вооружусь спутником. – Я потряс Ливия, как ковёр. – Буду кидаться им во врагов.
Прикосновение к нему заставило меня обратить внимание на то, как сковано его тело: мышцы загрубели, натянулись мембраной литавры, пальцы нервно теребили тогу, а лицо полыхало больным румянцем.
Ливий вожделенно взирал на копьё, и я заподозрил, что сработало его проклятие. Если вдуматься, проклятый жрец – удобный распознаватель: он отличал подделки от божественных реликвий.
Плиний заметил состояние Ливия, прищурился и перевёл взгляд на оружие. Я спохватился и выпалил:
– Лучик! – Подавившись слюной, я закашлялся и, стуча кулаком по груди, пояснил: – Мать умерла, когда мне не было и года, но отец рассказывал, что она называла меня Лучиком. Это моё первое и последнее детское прозвище.
Плиний медленно, будто сомневаясь, вытянул руку с оружием, я вырвал его и, раскланявшись, поспешно увёл Ливия подальше. Мы перешли на бег, а он, как дитя, тянул руки к копью.
Когда Плиний остался за чертой горизонта, мы побежали пологой дорогой. Потянуло пресной водой – этот запах с детства чтил каждый римлянин, так пах только он, величественный Тибр.
– Ради Юпитера, не виси на руке. Возьми уже. – Я отдал Ливию копьё, и он вцепился в реликвию. Я подхватил трость и прокрутил её. – Вот же… шельма.
Ливий обнял копьё, ластясь к древку, выкрашенному в красный. Острое и тонкое, на локоть выше Ливиевой макушки, оно подходило и для ближнего боя, и для метания. Я это ясно видел по конусообразному наконечнику и обтекаемому «телу».
– Куда нам дальше? – спросил я, когда Ливий остудил пыл и затерялся среди тонких деревцев, упорно шагая на юг.
Остановившись, он опустил вток гасты в дорожную насыпь и вычертил следующие слова: «В Остию, лацийскую гавань».
– Нам ведь вниз по Тибру, верно?
Он покивал, приписал под первой репликой: «Туда, где Тибр впадает в Тирренское море». Я подивился тому, как витиевато сеть мойр вела нас к Карфагену – в один легендарный регион через другой, не менее значимый – Лаций.
Из-за кошачьих ласк с реликвией у Ливия спал капюшон тоги, и солнце обрамило рыжим свечением его гладкие каштановые волосы. Ощущалась свобода – мы легко отделались от подозрительного Плиния Иллариона Клавдия.
Слова Плотия занозой впились под ногти:
«Просто будь рядом. Немота у Ливия отсюда, а вылечить её можно лишь этим».
Почесав мизинцем бровь, я набрался решимости и хлопнул Ливия по лопатке. Он подпрыгнул от неожиданности и распахнул медовые глаза.
– Что пялишься? Тебе водить! – Я показал ему язык и вприпрыжку побежал между деревьев, ведомый речным благоуханием.
Порадовало, что Ливий не посмеялся надо мной, а присоединился к традиционным мальчишеским салкам. Под сандалиями шуршала трава, веточки хлестали по груди, сума колотилась о бедро, а анкил, немало весивший, прибавлял физической нагрузки. Но я бежал, как от Летуса. А за мной, звеня медью и златом, мчался юркий Ливий: волосы рассыпались по сияющему лицу, пурпурный плащ развевался, обнажая маску Вызванного Солнца, кинжал и кошель на поясе, а копьё он в шутку направил на меня. Слившись с ветром, я гнал к Тибру.
Вырвавшись из рогозовых зарослей на песчаный берег, я так и замер. Меня опьянило, но не из-за проклятия – свежим ароматом травы и влажной земли, от которого сводило челюсть и кололо в носу, от журчания тибровых вод, сверкавших в лучах солнца. Берег был испещрён выбоинами, омываемыми спокойными волнами, а противоположный возвышался, точно разломленный хлеб. Через прозрачные воды я углядел лобастых сазанов, серебристых усачей и пухлых карасей, прятавшихся под корнями, которые нависли над берегом. Покачивались волны, а небо растянулось лазурным тентом.
Очнулся я от прикосновения. Я обернулся: Ливий отвёл копьё и встал в позу жреца Дианы, не меньше. Запыхался, но посмеивался, облизывая сухие губы.
– Выдохся, царёк? – подтрунил я.
Мне кивнули с улыбкой.
Я вынул из сумы флягу и протянул ему. Ливий поднёс горлышко к губам, но тут нас накрыла тень. Нечто затмило солнце. Раздалось хлопанье крыльев. Я огляделся, сгребая в охапку Ливия, и увидел гигантскую птицу, вошедшую в облако.
– Что за отродье Гекаты? – спросил я, тыча пальцем в небо. – Ты видел эту тварь? Она ж размером с сарай!
Сконфузившись, я оттолкнул Ливия. Подняв перо, отряхнул его от песка. Размером с ладонь, пепельное, с подпалинами, резное и очерченное чёрным по краю. Я покрутил его между пальцев, напряжённо глядя в точку небес, куда существо упорхнуло.
Ливий указал на небо и начертил на песке слово.
– «Юг», – прочитал я. – Оно полетело к морю. Уж не говори, что нам с пернатым по пути?
Ливий закатил глаза, смахнул ногой песок и начертил: «Уж не скажу». И подчеркнул «скажу». Я прыснул и, состроив безразличный вид, сделал выпад и осалил Ливия. Он вспыхнул.
– Отвлекающий манёвр, шельма, – сказал я, указав в небо. – А теперь попробуй… – Я подбежал к воде и окатил Ливий ледяной водой. Он прикрылся, содрогнувшись от бесшумного смеха. – Попробуй поймай!
– Я принёс тебе смокву. Плотий сказал, что ты не ел три дня. – Зайдя с медным подносом в кубикулу, я ощутил, как спрел воздух, пропитанный пылью. – А у тебя давно не прибирались.
Ответствовала тишина. Я прислушался, а жив ли Ливий? Вдруг он наложил на себя руки из-за смерти матушки?
Сглотнув, я пробрался к немой горе под одеялом. В красном освещении закатного солнца поставил поднос с фруктами и водой на пол и нагнулся над циновкой, прислушиваясь. Мне показалось, что друг не дышал – собрав смелость в кулак, сорвал с него одеяло: бледное лицо с подсохшими дорожками слёз глядело в потолок, руки сложены на торчащих рёбрах. Торс Ливия был обнажён, и я заметил, как он исхудал.
И всё же дышал, моргал, а вездесущий багрянец превращал его глаза цвета ферулы в мутно-оранжевые. Я сел на пятки, наполнил чарку из графина и поднёс к сухим полуоткрытым губам.
– Твой отец волнуется, что ты отказываешься от еды. Он бы не хотел, чтобы ты отправился вслед за Киркой. – Руки подрагивали, расплёскивая воду. Опустив голову, я сказал, дрогнувши: – А ведь я, Ливий, тоже этого боюсь.
Он вздрогнул, как потревоженная водная гладь. Глаза наполнились закатным светом, осмысленно посмотрели. Робко придержав мои руки, он отпил. Выпив до конца, вытер губы.
Я улыбнулся и наполнил ещё одну чарку. Подал её Ливию со словами:
– Выпей ещё. Жаждущим Сомн приносит дурные сны.
Кап. Кап. С густых ресниц срывались одна за одной слёзы и падали в чарку. Сжимая её до белых костяшек, друг беззвучно рыдал, и у меня увлажнились глаза. Усилием воли я пресёк эмоцию, памятуя о клятве поддерживать. Задумался над своими словами: дурные сны не так страшны в сравнении с действительностью.
Я протянул руку к костлявому плечу, но Ливий вложил в неё чарку и, взмахнув одеялом, повернулся спиной и накрылся с головой.
Отставив посуду, я встал и решительно взялся за уборку. Сбегав за инвентарём, принялся сдирать балдахины и занавеси. Сложил в гору, чтобы забрать на стирку. Чихая, окунул тряпку в глиняный горшок, наполненный водой из имплювия, и принялся намывать полы. Камень темнел от влаги, а пыль скатывалась, как шерсть на веретене. Я взял новую тряпку и смочил чистой водой прямо из графина, чтобы отмыть стены. Изображения лилий побелели и преобразились.
Пока я гремел горшками и пыхтел, Ливий показал из-под одеяла нос. Он подглядывал за мной, удивляясь, наверно, моему порыву опуститься до плебейской работы. Но я не думал о позоре, если дело касалось здоровья друга.
Взобравшись на столик, я покачнулся, едва не свалившись, но удержался за решётки окон. Их я натёр до скрипа, щурясь от лучей, бьющих в лицо из-за горизонта.
– Так-то лучше. – Я спрыгнул со столика и отряхнул ладони. Улыбнулся, заметив Ливия, который шустро юркнул под одеяло, пряча любопытный взор. – Ты как тот зверёк… Как его там… соня, вот.
Тишина. Я пробубнил ругательства себе под нос, как делала регийская плебейка, когда осматривала святилища на предмет уборки. От неё требовались выдержка и осторожность, чтобы не потревожить жреческое служение и не испортить реликвии, но при этом расчистить помещение так, чтобы её не высекли за грязь. Она забавно надувала щёки и выдыхала, колыша завитушку волос на лбу. Я проделал то же, и мой взгляд заострился на живой горе.
С хищной улыбкой содрав с Ливия одеяло, я свернул его и собрался бросить в кучу к грязному белью, но меня ухватили за тунику. Ткань стянули в слабой хватке, и у меня как-то неприятно сдавило горло.
– Ты не можешь лежать в грязном. Ты должен сходить в баню. Вонючка, – сказал я грубо, чтобы подстегнуть Ливия, но его пальцы хватались за тунику, а взгляд умолял вернуть комфортную обитель. Я сдался и вернул холщу. – Ливий, я приду завтра. Если над смоквой будут летать мухи, я всё равно засуну её тебе в рот, будешь жевать гниль. Так что ешь, пока свежее.
Я не умел быть строгим и заботливым одновременно, как Кирка, но я очень пытался найти эту черту, что пролегала между добродетелью и суровостью. Этот характер диктовало мне будущее Священного царя – заботливого верховного жреца, отца римской духовности, который должен твёрдо стоять на этой грани.
Первая и важнейшая миссия – спасти близкого друга от тоски по ушедшей матери.
Глядя на то, как опустилось одеяло, очертившее фигуру одиннадцатилетнего мальчишки в позе замёрзшего насмерть птенца, я взгромоздил бельё на плечо и отправился к пруду.
Спускались по течению до самых сумерек. Ливий, каким-то образом подложивший мне украденную у Плиния карту, показал на ней разветвление, где Тибр впадает в Тирренское море, которое у нас в народе называлось просто Наше. Мы прошли около половины пути, но увидев, как густеет синева на листьях оливковых деревьев, я сообщил о необходимости привала.
– Темнеет, нам бы заночевать где-то.
Ливий открыл рот и покрутил перед ним незримой ложкой. Затем погладил живот.
– У нас есть немного орехов и изюма, которые отдал чудак Плиний, – ответил я и, порывшись в сумке, выудил мешочек. Высыпал в раскрытые ладони Ливия и забрал несколько фисташек – разламывая панцирь, выуживал ядро и ел. – Впору заняться, – подкинул орех и поймал губами, – охотой или рыбалкой.
Ливий, конечно, пропустил обстоятельство мимо ушей. Охотиться? Ему? Скорее Венера спустится с небес и подарит мне сладостную ночь, чем белоручка Ливий замарает тогу рыбной требухой. Он пожевал изюм и скривился.
Я захлебнулся от его наглости:
– Уж прости, что не зажарил кабана в медовом соусе!
Ливий пожал плечами и скрылся в зарослях шиповника. Я последовал за ним, ёжась от мартовского ветерка, и набрёл на частокол. Ливий привлёк моё внимание, размахивая руками. Он стоял на пороге покосившейся хижины – ни в одной из нескольких придорожных халуп не светил огонь, следовательно, их давно забросили. Под ногами хрустела сухая трава, бряцали на ветру обереги, висевшие на заборах. Жужжали жуки в пустых кормушках для скота, догнивал, воняя, компост, над которым резвились мухи.
Я ожидал, что мы заночуем в одной из заброшенных хижин, но Ливий показывал в конец рощи. Когда кипарисы расступились, моему взору предстала желтоватая от времени вилла – достояние безымянного патриция, однако время её не пощадило. Мраморные постройки покрывал толстый слой мха и лишайников. Портик подпирался грязными колоннами в окружении разбитых чаш фонтанов и покосившихся арок, обвитых сухим плющом.
– А у тебя хороши аппетиты, шельма! Если ночевать, то по-царски, да? – подстегнул я. – Что за угодья, какой дивный аромат… – Я резко втянул носом хвойный воздух до лёгкого головокружения. – Блаженство. Не стой столбом, обследуем всё внутри.
Ливий усмехнулся и подошёл, чтобы помочь открыть двери. Я надавил на них всей массой, но они лишь скрипнули – и не сдвинулись с мёртвой точки.
– О Янус, смилуйся! Нам вовек не открыть эти отсыревшие… – проворчал я, но мне впихнули копьё, вызвав искреннее недоумение. – Что ты делаешь?
Ливий вытащил из складок тоги три спицы с зазубринами на концах. Я склонил голову, выглядывая, откуда он их достал, но он смущённо запахнулся и взял две спицы в рот. Он присел перед замком – новым и хитрым, какие я видел разве что в римских домусах, и осторожно вонзил одну из спиц. Она вошла не до конца и приподнялась. Украдкой дыша, Ливий задействовал вторую спицу – она потеснила первую, и в замке что-то звякнуло. Глядя на конструкцию сбоку, Ливий принялся поворачивать их. Он прислонился ухом к двери, вслушиваясь в клёкот механизма. И когда что-то со странным звуком помешало двум спицам, вонзил третью. Крутил, крутил – и победа. Замок поддался со звонким щелчком, заскрипели поршни – дверь распахнулась.
– Ты вскрываешь замочки и вне проклятия. – Покручивая с намёком серьгу, я шагнул внутрь. – Как если бы я попивал вино в перерывах между приступами. Сомнительное увлечение, ха!
Руки Ливия пустовали: уже припрятал свои воровские инструменты. Он сцепил их под плащом и с важным ликом рассматривал, как отражались в дождевых лужах звёзды, светившие сквозь трещины в крыше.
Оставив копьё и щит у входа, я отправился осматривать помещение.
– Я не осуждаю, Ливий. – Шлёпая по лужицам, я морщился от плесневелого смрада. Стены, покрытые чёрным грибком, были насквозь пропитаны влагой, поэтому я старался их не касаться. – От твоей одержимости чужой роскошью мы только выигрываем.
Ливий обошёл расколотый имплювий со следами водяных потоков на стенках. Я закатил глаза, опять не понимая, чем задел его.
– Послушай, у тебя же будто собачий нюх на магические реликвии. Это помогает нам отличать подделки от подлинников. – Мне казалось, что выше похвалы я уже не дам, поэтому без зазрения совести преградил Ливию путь. – Я восхищён, и только.
Он одарил меня упрекающим взором. Ливий водрузил на голову ладони, изображая уши, и высунул язык, подышав как пёс. Я прыснул. Ливий скуксился и пошёл дальше.
– Полно тебе дуться! Я не псом тебя назвал, а похвалил твоё… – Мой взгляд скользнул по его фигуре, и я со смешком выпалил: – Твою реакцию.
Фрески, окружавшие нас, были расписаны когда-то, но от времени затёрлись. Гроза не миновала и эту часть побережья, поэтому с крыши обильно лились сточные воды – разломанная чаша домашнего бассейна не сдерживала жидкость, и та разливалась.
Ливий повернулся и показал на меня, а после похлопал по шее. В конце пантомимы он ударил невидимого врага и пошатнулся, как винопийца. Я бросился за ним, а он – от меня.
– Ты у меня сейчас отхватишь, молчун!
Одноэтажное здание завершалось кухонькой – под слоем пыли и паутины белели стены, выложенные грубым камнем. На поверхности деревянного стола для разделки виднелись рубцы от ножей.
Ливий уже не мог скрывать улыбки – вновь он ужалил меня, а я повёлся – старо как мир, и тем прекрасно. С этими мыслями я попытался осалить его, но от шороха, раздавшегося над самым ухом, отшатнулся и едва не уронил потемневший от времени котёл.
– Это что сейчас было?
Ливий намотал на пальцы невидимую пряжу, как бы задаваясь вопросом, не спятил ли я. Он показал жестами, что ничего не слышал.
– Ветер гуляет. Вилла старая. – Я приподнял крышку одного из горшочков с настенных полок. В нос ударил квёлый аромат сушёной травы. – Надо осмотреть территорию. Может, удастся найти хоть что-то на ужин.
Ливий покивал. Он обнаружил кольцо в полу. Потянув за него, мы открыли спуск в погреб. Я предложил распределиться: Ливий обследует помещение под кухней, а я поброжу по округе в поисках одичалых культур – сварить кашу из топора для меня ерунда.
Так и поступили: я покинул виллу с зажжённой свечой, прихватив с собой черенок от лопаты, чтобы обойти владения безымянного аристократа.
В запущенной оранжерее не нашлось ни единого целого плода. Я поднимал ободранную ботву, присматриваясь к сухой земле, но ничего. Такой же результат поджидал меня и на прилегающей территории.
Меня поразил масштаб угодий – неизвестно, что за богач жил на вилле, но не каждый патриций мог похвастать собственными конюшнями. Стойла пустовали, сквозь худую крышу свистел ветер и капала дождевая вода. Пахло деревом и сеном. Я разворошил посохом сено, но не нашёл ничего, кроме окаменелого навоза, отломанных удил и ржавой подковы. Пнув последнюю с досады, покинул конюшню ни с чем.
Запутавшись в сорняках и колотя их посохом, выругался и пошёл было обратно к дому, но тут кто-то утробно простонал над самым ухом. Остолбенев, я вслушался в отзвук – ничего.
– Неужто это боги говорят со мной? – Спохватившись, я обратил взор к небесам и раскинул руки. – О боги, что говорите вы мне?
Скрипнула дверь. Я ощутил, как близко знамение, хоть руку протяни! Я так, впрочем, и сделал, но дверь скрипнула повторно, механически, вынудив взглянуть на источник шума.
Я свесился на перилах:
– Ливий! От тебя со страху весь дух выплюнешь… – Глядя на то, как он щурится, всем своим царским видом передавая обиду моей оценкой, я растёкся окончательно. – Не о том, что ты страшен, побойся Венеры, о блистательный! – Я закатил глаза. – Здесь творится что-то дурное.
Ливий поднял за лямку холщовый мешок и потряс. Заметив мой интерес, растянул завязки, вытащил охапку чего-то мелкого и на моих глазах высыпал обратно. Оживившись, я подбежал и запустил руку в хрустящее рассыпчатое зерно.
– Спельта, – довольно ухмыльнулся я. – Сварю наваристый пульс[19].
Ливий затянул лямки, вместе с ними – мой палец.
– Дурной! – Я цыкнул, глядя на надутые губы Ливия. – Я осведомлён, что ты любишь жидкий пульс, но будешь жрать что дают. Мне совершенно не нравится водянистая кашица. Единственно правильный способ приготовления, – многозначительно заверил я, – это сделать его густым и нажористым.
Когда ночь сгустилась, мы заканчивали ужин. Я наклонил миску, допивая жидкий пульс. Ливий смёл свою порцию и просил добавки, стуча, как слабоумный, по столу ложкой. Мало того, у меня дёргался глаз со своего допущения – я разбавил полдюжины унций крупы большим количеством воды, случайно приготовив любимое блюдо Ливия.
Закрывшись миской, я засмотрелся на него. Весь лучился счастьем – и ведь не потому, что насытился.
«Он просто рад мной манипулировать. Змея! Даже без языка верховодит».
– Что ж, – сказал я, швырнув ложку в пустую миску, – заночуем, и с первыми лучами двинемся на юг. Покажи карту.
Ливий покопался в походных вещах и выудил пергамент. Он прибрал посуду, пока я разворачивал свёрток. Крутил его, крутил… Червей в рот тому картографу, который, видно, мнил себя художником, – иначе как объяснить, зачем вместо начертаний рек и суши он изобразил мудрёную паутину?
Закольцованные пальцы остановили моё мельтешение. Ливий с улыбкой, углублённой игрой теней от трепещущего огня, присел на краешек стола. Я позволил ему выровнять карту и проследил за перстом, что блеснул перед носом, перебрался через римские холмы, обогнул какой-то юго-западную возвышенность – или юго-восточную, пёс разберёт, – погрузился в зелёный массив и соскользнул к синей вене Тибра.
Я оживился:
– Так это наш маршрут! Вот тут Рим… Вышли от Авентина, холма для плебеев, где ютимся мы с отцом по твоей милости. А вот тут мы встретили дурака-варвара…
Ливий, как духовный наставник, довольный умозрением ученика, кивнул. Я повторил путешествие и столкнулся с его пальцем. Он не убрал руку: изучал меня взором, как я – карту.
– Ну что ты смотришь? Что ты так смотришь, Ливий? – Я вонзил пальцы в свои кудри и потрепал их. – Хочешь услышать, каким гадким другом я был? Да, на вакханалиях, знаешь ли, мне не доводилось дружить с кем-то по-настоящему. Когда в исступлении таскаешься по римским улицам плебеям на потеху, вспоминаешь о том, как гулял по ним в детстве и жизнь была благодатной! Когда раздеваешься, чтобы сношаться с кем попало, до одури хочется влезть в юношескую тогу и никогда не быть взрослым.
Ливий смотрел теперь сочувственно из-под бровей домиком. Я подпер щёку, уперевшись локтем, и избегал смотреть на него.
– Окружённый похабными выпивохами, ночными девами и всяким сбродом, прикрывавшим тягу к разврату божественным откровением, я был никем. Я никогда не слышал в себе Вакха, ясно? – Я схлестнулся с молчаливым собеседником взором. От его вида усмехнулся: – Делаешь участливый вид, Ливий? Да что ты понимаешь… Должности Царя священнодействий, предположим, ты не шибко рад, зато в зажиточные патриции рвался сколько я тебя помню! Такая жизнь по тебе – ешь, пей, ни в чём себе не отказывай. О во имя Бахуса! – Подогреваемый гневом, я вскочил на ноги, повалив скамейку. Ливий вздрогнул от громкого звука. – Обет верховного жреца – не столь тяжкое бремя, ведь цель оправдывает средства, так? Полагаю, Ливий Туций Дион – из тех юношей, что готовы годами ублажать патрицийскую вдову, чтобы изжить её со свету и…
Звон в ушах оборвал меня. Я отрывисто дышал, держась за горящую щёку. Той же рукой, которая огрела меня по лицу, Ливий ударил себя в грудь и показал указательный палец. Затем ещё раз, и ещё. Я чётко слышал в его жесте: «Да я-то один! Я – один! Я остался совсем один!»
Глаза Ливия наполнились слезами, и когда он хлопнул себя в грудь последний раз – дрогнувшей рукой, устало, – они рассыпались по щекам. Бывший друг долго делал вид, что не замечает моей травли, но шоры спадают чаще всего у строптивых лошадей.
Признаюсь, перегнул. Риму не повезло, что боги избрали нас для его спасения. Мы, наверное, прибьём друг друга раньше, чем доберёмся до Карфагена. Временами наши отношения поднимались на костыли, как я, рухнув с дерева в детстве, вставал на те, что вытесал для меня Плотий. Такие же ненадёжные, но… они пытались быть опорой. Дерьмово, но пытались. Я тогда тоже шагал и падал. Плотий ломал мне ноги, чтобы они правильно срастались, и называл страшную боль праведной агонией.
Мы с Ливием ломали друг друга, чтобы прорыть траншею, – но у нас получилась неправедная боль. Бессмысленная.
– Ладно, будет тебе слёзы лить, – сказал я, придавая сбитому голосу беспечности. – Иди-ка сюда.
Я перешагнул священную границу, пролёгшую между Царём священнодействий и падшим жрецом, но Ливий избежал дружеского порыва. Потирая ушибленную о мою рожу кисть, он направился к углублению в атриуме. Там он накидал тряпья на пол, лёг сверху и укрылся тогой. С головой, как в детстве.
«Пусть остынет. И мне не мешало бы».
– Ну и пылища здесь! – прошептал я, подбоченившись и сдув со лба вихор. – Из-за кашля я не усну.
Поймал себя на схожести с плебейкой из Регии, той, что не хотела под плеть и оставлять помещение грязным, и всё равно попадалась на одном из двух. Отрывок из истории нашей с Ливием дружбы столь глубоко пророс в моём сознании, что я принялся за уборку. Клейкая пыль легко наматывалась на черенок, наконечник которого я обвязал тряпицей, смоченной в лужицах имплювия. Собрав сор и разбитую посуду, затушил все свечи. Пытаясь дотянуться до тлеющего огарка на высокой полке, выронил мешок. Из него вылетел осколок зеркального сосуда. Я тяжко выдохнул.
О «шторме» напоминало лишь эхо собственных воплей. Немота Ливия помогала мне услышать себя – незрелый мальчишка, вот кем я себя видел, смотрясь в осколки. Я уже не влезал в юношескую тогу, а всё пытался.
Бессонная Нокс умоляла сестрицу Селену светить ярче, желательно прямо мне в морду. Кухня, залитая раздражающим лунным светом, не располагала ко сну. Устроившись на скамейке и подложив под голову сумку, я болтал ногами и пережёвывал вечерний конфликт. Ропща на ночное светило, перевернулся на бок и едва не рухнул с лавочки.
Скомкал сумку и с сопением зажмурился. Сомн никак не награждал меня грёзой, я продолжал ждать снисхождения, но втуне. Через время я спустил ноги на пол, встал и потянулся. Сделал небольшую зарядку, поприседал, пофехтовал черенком лопаты и побродил по атриуму, почёсывая пресс. Несмотря сквозняк, я не замёрз.
Моё внимание приковал силуэт, накрытый пурпурной тогой.
«Спит, засранец. А мне не до сна, – подумал я, закатив глаза. – Завтра будет бодрый и… будет ли общаться со мной как и прежде? Языком жестов, конечно».
Вдруг над головой что-то бу́хнуло. Я подпрыгнул и задрал голову к потолку:
– Сверху!..
Я побежал на второй этаж, но на лестнице меня остановил голос Ливия:
– Дружище, а ты куда?
– Ты говоришь? – Я спустился к нем на пару ступеней и не сдержал радостного смешка. – Твою мать, Ливий, ты говоришь!
– Куда ты идёшь?
– На второй этаж, – я показал большим пальцем за плечо, – там что-то громыхнуло, словно Юпитер разбушевался.
– Братишка… – прошептал Ливий, делая страшные глаза. – А ведь здесь нет второго этажа.
По спине побежали мурашки. Ощущалось, как из глубин темноты на меня взирало стоглазое чудище, и тогда я повторно услышал:
– Мы на одноэтажной вилле.
– Ма-а-а! – завыло нечто и вцепилось ледяными пальцами мне в шею.
Из моего рта вырвался сдавленный крик. Лестница скрипнула и с жутким грохотом обвалилась.
Ноги дёрнулись, сбросив меня со скамейки, на которой я всё-таки задремал. Я ушиб локоть и прошипел, растянувшись на полу. Показалось, что белая пыль покрыла его толстым слоем, будто я спал десятилетие. Немудрено: через дырявую крышу всякая дрянь проникала за милую душу.
Проклиная белый свет и наш выбор ночлега, я схватил львиную шкуру и пошёл спать в конюшню. Перед выходом глянул на настоящего Ливия: он видел десятый сон. Молча.
Чтобы не спать на лошадиных испражнениях, я взял вилы и основательно убрался. Труд оказывал благотворное влияние – предполагалось, что так вернее усну. Ржавую подкову с обломками амуниции выбросил за пределы рва, что был пару шагов в ширину и обвивал змеёй территорию виллы. Вдали зеленел хвойный лес.
Я выбрал сохранившийся загон и устроился там. Чахлые конюшни не удерживали тепло, поэтому я оделся и подложил под голову анкил, да простит меня владыка Марс. Пригревшись на сене, я провалился в поверхностный сон. Он продлился недолго: с улицы начало доноситься чавканье. Оно нарастало, а затем отдалилось, будто кто-то перемещался перебежками.
«Почудилось», – подумал я сонно.
Вдруг неподалёку что-то хрустнуло, как корка льда, – мне подумалось спросонья, будто зима покрыла траву инеем, а какое-то животное начало по нему бродить. Тут же вспомнил, что мартовскую календу уже объявляли. Я быстрее ветра выбежал из конюшен, но истёсанная подошва сандалий проскользнула по снегу.
– Что-о за шутки проклятых лемуров? – Размахивание руками помогло устоять.
Трава, иссохший сад, расколотый фонтан и, наконец, сама вилла были покрыты белым покровом. Нет, это был не снег. Я опустился на колено и прикоснулся к веществу: волокнистое, словно шерсть, но при этом невесомое и липкое.
– Будь я проклят!
Субстанция мерцала в свете звёзд. С нитей, точно овощи на сушке, свисали растения, обломки архитектуры, даже голова безымянной нимфы. Крепкие канаты, скрученные из тончайших нитей, как лианы обвивали кипарисы и расходились цепями от построек. Угодья оказались пойманы в природную ловушку.
«Паутина, – догадался я в предельном спокойствии. – Надо будить Ливия».
К вилле я бежал, не помня себя. Входную дверь, которую взломал мой напарник, затянула паучья завеса. Основательно: дерева было не видать. Я принялся срывать сети слой за слоем, но они налипали на одежду и склеивали руки. Пытаясь избавиться от паутины, я не заметил, как ко мне подкрались со спины.
Оно притопало. Я оглянулся в последний момент, когда звук, похожий на натягивание тетивы, и топот множества ножек раздались в нескольких шагах. Заметив мелькнувший силуэт размером с половину виллы, я прошептал:
– Великая Диана, что это за убожество?!
В лицо полетела струя паутины. Я спрятался за анкилом – вспыхнуло магическое поле, и лоскуты сетей осыпались вокруг. Ноги заскользили по земле.
– Мерзость! – выплюнул я.
Существо ринулось в атаку. Оно боднуло меня в Священный щит и прибило к двери. Пахнуло гнилой утробой, послышалось щёлканье жвал, клёкот и шлёпанье. Стиснув зубы и преодолевая боль, я оторвался от ловушки. Ошмётки паутины разлетелись и залепили мне веки: теперь я ничего не видел. Шепча ругательства, снимал их одной рукой, а второй размахивал анкилом, слепо закрывая то левую, то правую сторону.
Несколько пар красных глаз мелькнули посреди белизны. Покрытый шерстью чёрный бок существа раздражал периферийное зрение. Решив, что другого шанса атаковать не предвидится, я кувырком бросился вправо, и вовремя: паук всей тушей наскочил на виллу. Где-то обрушилась часть каркаса, и я судорожно стал думать, как бы помочь Ливию.
Идея.
– Давай-ка, пёсик, за мной!
Перескакивая с ноги на ногу, чтобы дезориентировать монстра, я побежал к вилле во всю прыть. Когда существо, судя по хрусту засохшей паутины под лапами, взяло десяток шагов для разгона, внезапно поменял траекторию и протиснулся между виллой и частоколом. Расстояние – в два локтя, поэтому мне пришлось снять с себя анкил и двигаться боком.
Паук заклекотал и с визгом ударился мордой в щель. Я увидел несколько неразвитых алых глазёнок, но заставил себя сосредоточиться. Мудрая Минерва не возлюбила меня, как тех же хитроумных Туциев, однако примитивной тактикой я охотно пользовался: она диктовала мне попасть на виллу через дыру в крыше.
Приметив завоженное паутиной окно, выступ которого удачно располагался в шаге от накренённого дерева, я вытянул руку и подпрыгнул. Пальцы проехались в дигите от сука. Я проверил узкий путь, но глазастик куда-то испарился.
– Дрянное дело, – хмуро выразился я и посмотрел на сук. – Одна попытка.
Я вспомнил все свои безумные силовые тренировки. Моя система контроля гнева и побег от клейма пьяницы-неудачника.
Принятие собственной ущербности и воспоминания о скандале с Ливием как музы осенили вдохновением.
Я подпрыгнул. Высоко. Пальцы ухватились за сук, я раскачался, помогая щитом, и со второго круга залез. Встав, закрепил анкил на спине и пополз наверх. Я хватался за выемки и ветки, поглядывая вниз. Где был уродец – знали только боги, что его породили. Я без труда добрался до верхнего сука: до среза крыши оставалось пять-шесть шагов.
«Надо прыгать».
Осторожно перебирая конечностями, с колен вытянулся в полный рост. Я сразу расставил руки для равновесия. Упасть с такой высоты не смертельно, если не в пасть гигантскому пауку. Мне туда не хотелось.
Носок к пятке. Приставным шагом двинулся к узкой части, чтобы прыгнуть. Согнув колени, отвёл руки назад и приготовился вынести их вперёд вместе с корпусом, но – Вакх меня покарал! – моя бурлящая кровь забродила, подобно винограду на жаре. Меня так огрело по голове, что вместо прыжка я раскрутился на ноге и шагнул в пустоту, выкрикивая пьяные нелепости.
Обнаружив себя обнимающим сук, я заорал ещё протяжнее и агрессивнее:
– Что за напасть! Что за кар-ра! – голосил я, пока меня не остановил плевок паутины.
Сеть обмоталась вокруг древа и натянулась под весом туши. Паук пополз за мной.
– Паскудная сущность! Чудище подземное!
Пьяный ор помог мне продышаться, чтобы поползти быстрее. Дерево затряслось под весом паука, норовившего проглотить меня, как насекомое. Нарушенная координация давала ощущение полёта без крыльев. Я ненавидел тошноту, тисками сдавившую желудок, круговерть, дерево и чудовище, но больше всего себя. Себя хмельного, невиновного и виноватого. Если бы не Ливий, которому требовалась моя помощь, я бы разжал пальцы и подох, как и подобает навозной мухе, – в пищеводе паука.
«Кончай ныть, – внезапно трезво подумал я и свёл сосредоточенно брови. – И ползи. За. Ливием».
Будто боги принялись управлять моими конечностями – раскачивая головой невпопад, я залез на сук. Чудовище подбиралось. Встав, шатаясь, я всё же решился прыгать.
«Сейчас или никогда».
Паук забрался следом, шипя и клекоча, и расшатал древо так, что я упал. Но меня схватили за запястье.
– Бог? – Рассветное солнце распустилось за затылком скалившейся от тяжести фигуры, упершейся во фронтон крыши. – Ах! Ливий! Я так р-рад!
Хруст его суставов, его скользкая от пота ладонь и затруднённое дыхание вынудили поторопиться. Я перехватил его руку выше к локтю и быстро, чтобы не прилипнуть к паутине, оттолкнулся от здания ногами. Опьянение окрылило, и я без труда перемахнул через себя, отпустил в полёте руку Ливия и приземлился на две ноги.
– Слава Прозер-рпине, что не забр-рала тебя с собою, мой др-ражайший… – рассыпался в комплиментах я, валясь к ногам Ливия. Я оглядел его, прикрыв глаз от рассветного солнца: – А как ты выбр-рался?
Ливий обаятельно улыбнулся, смущённо махнув рукой. На его тоге – ни следа от паутины, а сам же он был вооружён копьём Плиния. Алкогольная кровь прилила к щекам, и мне захотелось тысячу раз извиниться перед другом, что я бы никогда не сделал трезвым, но хруст ветки под паучьим гузном напомнил, что есть проблемы первостепенные.
Ливий успокоил меня жестом. Он вскинул копьё, присел, заведя гасту за спину, словно дикарь-охотник. Пологая крыша располагала к манёвренности, но я всё так же выписывал круги на ровном месте и показывал на монстра пальцем, оскорбляя его глупым чудищем, которое сейчас получит лезвием в пушистый лоб.
Ливий начал тушеваться и терять ориентиры. Я топнул ногой и, оградив рот ладонями, завопил как в ритуальную трубу:
– Вспомни злость!
Ливий бегло посмотрел на меня. Паук заверещал, готовясь к прыжку: я видел лишь его блестящую спину под чертой фронтона. Мышцы под лоснящейся шкурой предупредительно напряглись. Полностью я его так и не разглядел.
– Ливий, давай же! – Я топал. – Как ты метнул кинжал мне в ноги, когда я обвинил тебя в чёрной магии, помнишь, ну?
Растерянное лицо Ливия стало суровее и заострилось. Он, наверное, здорово на меня взъелся тогда и не простил до конца.
– Да! Да! Это оно, Ливий! Продолжай отдаваться этой ярости!
Он перевёл гасту на меня, и я сдался, икнув. Замахнулся и, развернувшись на пятках, с совершенным спокойствием отвёл руку и встал в безупречную позу.
Момент истины – и время растянулось, как паутина повсюду. Ливий замахивался. Монстр прыгнул, и я сумел мельком рассмотреть мощную головогрудь, переходившую в покатистое брюхо, и растопыренные лапища. Мой рот что-то выкрикнул, но вдруг в голове зазвучал девичий голос, совсем юный:
«Убирайтесь! Тут покоятся замученные дети!»
Ливий замер, сражённый. Он тоже услышал.
– П-паучиха говорит? – спросил я заплетающимся языком, а он лишь покачал головой.
Мы отступили. Отбежав на другой край крыши, дали существу запрыгнуть и подобраться к нам. Я увидел его во всей красе: рост в холке около шеста[20], размах лап – два шеста; каждая из восьми конечностей – длинная и мускулистая, покрытая густыми волосками, отсвечивающими голубым. Паучиха, переливаясь на солнце оттенками синего, завизжала в наших умах так, что мы упали на животы, извиваясь подобно червям. Меня скрутило, как от болевого спазма, а чудовище повторяло лишь:
«Убирайтесь! Вам здесь не место! Дайте душам рабов упокоиться!»
Я спрятал нас с Ливием за щитом, но не желал нападать первым. Он не торопил меня – смола его глаз закостенела в янтаре размышлений. Надежда оставалась только на него. Ворох воспоминаний о трагедии на озере напомнил мне, что, если рубить сплеча, может пострадать невиновный.
– Она крадётся к нам… Шельмочка, думай, во имя богов, – процедил я сквозь зубы.
«Убирайтесь вон из моего дома!»
Ливий схватил меня за запястье, округлив глаза. Я не сдержал смешка:
– Я знал! Но как ты… – Мне закрыли рот пальцем.
Не разрывая зрительного контакта, Ливий выразительно обвёл свои губы, потёр ухо и погладил левую сторону поясницы. Видя, как я мотаю головой, он поднял брови домиком, выдохнул и показал ещё раз: губы, ухо и бок. Третий раз он проделал цепочку быстро и взволнованно.
– Я не пон… Берегись! – Я поднял Ливия за предплечье, и мы отбежали, чтобы не попасться чудовищу. Накрылись щитом, дожидаясь новой атаки паутиной. – Объясни как человек человеку! К чему эти загадки!
Ливий провёл руками по лицу, закатив глаза к небожителям. Обхватил мои плечи и артикулировал какую-то букву. Провёл по контуру губ. Облизнул их и беззвучно назвал вторую. Оттянул ухо. Третью – и погладил поясницу.
«Губы. Labia. Ухо. Auris».
– Л… – как больной разумом, я тянул эту букву, думая про губы и ухо. – А-а…
«Спина… Поясница…»
– Почки, – сказал я, – renes.
Ливий воссиял ярче солнца и закивал, счастливо качая мои ладони. Я с хохотом поднялся, наставил на паучиху палец и провозгласил:
– Лар[21]. Ты лар этой виллы!
Глаза, похожие на драгоценности, которые воровал Ливий, расширились в безумии и вспыхнули фиалковым. Паучиха встала на дыбы, натягивая передними лапами паутину – послышался звук, похожий на скрип сухой древесины.
«Кто вы такие? Вы пришли убить меня?» – спросила она обманчивым голосом девы.
– Нет-нет, мы не убийцы, – поспешил переубедить я. Сглотнув, оставил Ливия позади, а сам, отведя анкил в сторону, сделал два шага вперёд. – Мы со спутником идём из Рима в Лаций и ошибочно приняли сие жилище за необжитое.
«Я тебе не дева, а дух! Вы ворвались в чужой дом. Взломали его, как грабители!»
Паучиха пригнула передние лапы, хищно блеснув изумрудами глаз на Ливия, которого я тут же спрятал за собой, хихикая, как дурак:
– Дева… Лар, Лар, слушай, ты же видишь, как снаружи холодно. А я ведь убрался в доме! И Ливий ничего не украл – а ему было сложно сдержаться, он тот ещё охотник до золота! Нам, – я ударил кулаком в грудь, – нужно было перевести дух и отправиться в далёкое странствие. Уж не обессудь, сестра, цель у нас без прикрас священная.
Паучиха вздымалась всеми сверхъестественными габаритами. Она испытывала нас, но оказалась сговорчивее иных людей. Подняв головогрудь, она затряслась от внутренних переживаний:
«Истинно. Передо мной борцы с нечистью…»
– Ты заблуждаешься, лупоглазая. – Я обнажил зубы – островатые для благодетеля. – Мы искатели света, крохотного проблеска. А свету не нужно бороться с тьмой: там, где он проливается, мрак разбит на голову.
Ливий, тронутый, видимо, моим умозаключением, подошёл ближе, невесомо поддев плечом. Поймав мой взгляд, он «осалил» меня улыбкой. Я стыдливо отвернулся. Мне водить – так буду водить всерьёз. После того, как разберёмся с ларом.
Противник пребывал в смятении – у меня прорезалась уверенность, и голос зазвучал твёрже:
– Ты поведала, что юных рабов замучили до смерти. – Я привычно нахмурил брови, стараясь не сглупить. После хмельного припадка мыслилось туго. – Так, может, они не упокоены? В царстве Сомна, ложась на вилле, я видел кошмары, будто здесь обитают ду́хи.
Паучиха хрустально засмеялась в наших умах и на выдохе протянула:
«Первую девочку, доставленную на виллу морем, патрицийка Лукреция забила камнями за разбитую мессапскую амфору. Ей было шесть лет».
– Стерва. – Я надавил костяшками больших пальцев на глаза.
Подул сильный ветер, вороша шерсть паучихи и покрывая мою кожу мурашками.
«Второго раба пригнали из поселения, завоёванного Ромулом. Кочевники, чьи имена давно затянули пески времени. В пятнадцать он имел разум четырёхлетнего дитя, но хорошо справлялся с физическим трудом. Пока один раб подымал лепнину с помощью рычага, он отмывал ошмётки третьего, которого убило ровно тем же способом – плита сорвалась, ибо рабов недоставало, а канаты скрутили из дешёвых волокон. Лукреция была жадной. Как вы понимаете, юноша повторил судьбу того, чьи останки не успел убрать».
Ливий шумно выдохнул, прикрыв рот. Лар пригнула брюхо к кладке крыши и рассказала:
«А последняя рабыня оказалась дочерью супруга Лукреции, которую растленная рабыня выносила и принесла ему в подоле с надеждой на вольноотпущение. Что ж, муж ничем не отличался от жены-тиранки: он солгал Лукреции, что рабыня нагуляла малыша с кем-то из строителей. Её линчевали, а младенца…»
– Довольно, – не вынес я. – Я хочу выпустить Лукреции и её скотине-супругу кишки. Где они?
«Вот уже тридцать восемь лет как переправились через реку Забвения».
– Наш царь милосерден, и рабы в Риме живут в приемлемых условиях. Уже не так, как при Ромуле, что подчинил множество новых территорий и племён, – рассудил я. – Патриции, опьянённые могуществом предводителя, погрязли во вседозволенности, но времена меняются, и мы вместе с ними.
Ливий выступил вперёд, показал три пальца, поводил одним над ладонью, охватив рукою вид с крыши, и изобразил пламя. Я поддержал его идею:
– Послушай, лар, мы же с напарником – жрецы, а он и вовсе Царь священнодействий, – приторно улыбнулся ему я. – Мы можем провести обряд и открыть подземные врата для мятежных духов.
«Щедрое предложение, святейшие, но свои злочинства Лукреция тщательно маскировала. Останков замученных детей нет, но, однако, души их по-прежнему гуляют по вилле и не дают тёмной обители окончательно сгнить».
– Ливий, вспомни жреческое обучение. – Я скрестил пальцы в мольбе, повернувшись к нему. На его лице отпечаталось то же выражение, что и у меня – сострадания. – Мы можем помочь невиновным душам?
Ливий думал недолго. Он погладил серёжку, я дёрнул рукою, чтобы отразить жест, и позорно остановил её второй. Откашлялся в кулак.
– Нам ведом ещё один способ.
Паучиха наклонила морду, как внемлющий хозяину пёс, и выслушала нас. Разве что ответ лара нас не обрадовал.
– Не надо так на меня смотреть, Ливий, – сказал я запыхавшимся голосом, уперевшись в колени и дыша. С кудрей капал пот. – Страшно замучился искать эти штуки.
«Ты выбросил драгоценности детей за пределы виллы. Каков мерзавец».
Я зыркнул на паучиху исподлобья, но ничего не ответил. Нашёлся глас совести! Ну её.
Ливий счистил грязь с подковы и положил её рядом с удилами на ветхую тряпочку. Когда лар сказала, что я мыл полы в вилле куском пелёнки, в которую рабыня замотала новорождённого бастарда, я понял, чего она так взбесилась и напала на меня. И не осуждал.
Больше всего мы провозились в поисках удил и подковы, носителей которых – безупречных скакунов – обожали первые две жертвы. Они видели в животных друзей, и я представлял себе, как шестилетняя малышка чистила губкой шерсть гнедой красотки, а скудоумный, но добрый юнец носил воду, чтобы напоить их.
Трава колыхалась под дуновениями ветра. Солнце растягивалось вдоль широкого поля. Вдали зеленела тенистая полоска леса. Я разглядывал чистое небо, пока ноздрей не коснулся пьянящий смолистый запах.
В центре круга, выложенного камнем, разгорался можжевелово-кипарисовый костёр. Мы с паучихой встали по левую и правую руки от Ливия, который кидал в огонь щепотки трав, найденных в доме. Он начал шевелить губами – читал молитву. Я повторял за ним, но не воздерживался и приоткрывал глаз, чтобы подглядеть за ним.
«Признай, тупица… – диктовал я себе, – тебе не достичь того стана, которым обладает истинный Царь священнодействий. Ливий в этом ужасно хорош, а ты боишься признать поражение».
Когда Ливий воздал молитвы, то открыл глаза и сделал мне знак рукой. Я бросил в костёр замотанные в пелёнку подкову и удила. Пламя взметнулось к небу, обдав жаром. Дым почернел. Ветер усилился, зашуршал травой и потянул дым за собой, куда-то к морю. А после поток переменился и подул в противоположную сторону. Меня пробрала неясная дрожь: может, дети разлетелись на все стороны света.
Может, они вернулись домой. Через время обязательно упокоятся. Даже услышал отзвук смеха – звонкого и не извращённого годами и богатством. Однажды и мы с Ливием возвратимся в Рим.
«Со щитом или…»
Свет костра окрасил наши лица: я наблюдал за мерцанием в очах Ливия. В янтаре его радужек застывали и гасли искры, словно светлячки. Пахло хвоей, а от дыма слезились глаза.
«Я… я чувствую, что вилла опустела. Они ушли. Улетели. Простите».
У меня закололо в носу. Я поскрёб шрам на переносице и устало хмыкнул. Больше всего на свете мечтал лечь где попало и проспать до заката.
Но тень, что окутала нас следом, вышибла из лёгких воздух. Я крикнул что-то вроде: «Ложись!» и повалил Ливия в траву, накрывшись анкилом. В сознании что-то взвизгнуло – и зов этот был чужеродным. Два мощных хлопка крыльев и хруст разломанных костей. Я лежал на Ливии, украдкой дыша. Когда звук отдалился, я убрал щит и помог Ливию подняться на ноги.
– Сука! – Не отдавая себе отчёта, я вытащил из-за спины копьё Плиния и замахнулся.
Ливий схватил меня за львиную шкуру в попытке вразумить. Я не видел ничего вокруг себя, кроме чёрной точки в небе, что держала в мощных лапах паука. Прицелившись, я напряг мышцы и с разбега отправил гасту вслед за монстром.
Оружие показало себя идеальным для метания. Оно легко преодолело расстояние и пронзило птицу. Она разжала когти, и паучиха, поджав лапы, полетела вниз. Следом камнем рухнул и пернатый хищник.
– Пусть выживет! – с этими словами я побежал к предполагаемому месту падения.
Ливий не отставал. Когда мы прибыли, то обнаружили обездвиженное тело лара, застрявшее лапами вверх в кроне разломанной пополам ольхи – оно запуталось в собственной паутине и выглядело скорее мёртвым, чем живым.
Плечо потяжелело – я посмотрел на руку Ливия сначала остро, но смягчился, припомнив, какое обещание себе дал в отношении бывшего друга. Я похлопал его по ладони и выдохнул:
– Ничего не попишешь. Нет жителей – нет лара. Она ушла достойно: успела помочь неупокоенным душам. Боги не забудут её доброе дело.
Ливий кратко улыбнулся. Тут, сведя брови, он кивнул на опушку, где лежала, подрагивая конечностями, чёрная птица. Я оставил его позади и выставил Священный щит. Шагая по кровавой дорожке, ведущей к существу, не сводил с него взгляда. Солнечные лучи пробивались сквозь ольховую рощу – освещали костяную маску с изогнутым клювом, синие глаза-бусины в тёмной глубине орбит, мигавшие в полузабытьи, и мощные лапищи с когтями, подобными саблям.
– Что за уродец? – прошептал я, разглядывая пепельное оперение, пушок на брюхе и неразвитые костяные наросты на сгибе крыльев.
Странная птица извивалась-извивалась и в конце концов сникла. Под ней натекла приличная лужа густой крови цвета гранатового вина. Подобравшись ближе, я потянулся к древку гасты. Ливий вцепился ногтями мне в плечи.
– Больно же! – прошипел я, сбрасывая его руки.
Птица словно ощутила моё приближение и, распластав крылья, размах которых достигал трёх ливиев в длину, заметалась по опушке. Мы с Ливием отскочили и спрятались за щитом.
– Когда же она подохнет? Неугомонная! – Я разозлился.
Трепыхания утихали с каждым спазмом. С последним, самым слабым толчком существо отошло в иной мир. Я вышел и с отвратительным звуком достал копьё. Осмотрев кровавое железо, высунул язык:
– Какая же дрянь. Ливий, иди-ка сюда, – я шутливо качнул в его сторону наконечником, – твоя царская тога почти схожа по цвету с кровью, протрём ею копьё – никто и не заметит, а?
Он не улыбнулся. Поджав губы, он развернулся, чтобы уйти. Мои пальцы, словно управляемые мятежными ларвами, схватили его за запястье, обжигаясь о холод его наручных украшений. Удивились мы оба, но я продолжил сжимать золотую змею. Рука Ливия выскальзывала. Я посмотрел серьёзно и приготовился извиниться за собственное скотство.
Для меня это был большой шаг.
Но Фортуна «ласково» развела нас по разные стороны священных границ, как Ромула с Ремом.
Птица не сдохла. Она поднялась на дыбы и застыла над нами. Пальцы ослабли, и Ливий освободился. Я крикнул ему бежать и воткнул гасту ей в бок. Чудовище взревело и, ко всеобщей панике, начало махать крыльями. Я держался за копьё, ввинчивая его глубже в пепельное тело – и очень поздно заметил, что поднимаюсь на носки.
– Она взлетает! – крикнул я, когда между сандалиями и землёй образовалась пропасть в локоть.
Я пытался добить птицу, под весом и из-за ранения она накренилась, заливая мои руки кровью – они начали соскальзывать.
И тут тяжести прибавилась: Ливий обхватил меня за пояс.
– Что ты творишь? Спрыгивай! – завопил я, захлёбываясь ветром.
Но он отказался. Мы стремительно поднимались, пока чудовище пыталось сбросить балласт. Шест за шестом мы набирали высоту, раскачиваясь исключительно на моих руках. Ливий отличался худобой – хоть и жрал как не в себя, – держаться я мог, но вот он сползал. Когда его руки съехали на уровень моих бёдер, я решился:
– Сейчас полетишь. Не бойся. Я подброшу тебя.
В широко распахнутых глазах Ливия застыл такой ужас, что я даже разобиделся:
– Какой ты недоверчивый! – И прежде чем он догадался, я отпустил одну руку, схватил его за тогу и закинул на спину птице. Она качнулась на воздушных волнах. – Держись!
Птица издала агонизирующий клич. Я убедился, что фисташковый от страха Ливий вцепился в оперенье, как в конные поводья. Под моими ногами уже было не видать земли, её заливало молоко облаков. Высоко-высоко мы мчались по белому пуху, словно скользили. Отпустить гасту означало разбиться насмерть.
Над моей головой блеснула рука в змеином браслете. Я схватился за ладонь Ливия, и он, держась за шкуру птицы, втащил меня на спину.
– А ты хорош, Ливий! Тут до богов рукой подать, но я мог разве что повеселить их перед кончиной! – Смех волной расслабления протёк сквозь моё тело.
Ливий прижался к затылку монстра и крепко зажмурился. Я держался за перья около хвоста, однако чудовище пару раз лягнуло мощными задними лапами, а после совершило два опасных наклона, что вынудило меня переменить положение рук и обвить ими Ливия, подсев ближе.
– Не удивляйся ты так, – ответил я на упрекающий взгляд через плечо. – Медь у тебя – а значит, с Хароном расплатиться можешь только ты. С тобой выгодно умереть в единый момент.
Ливий уткнулся в птичий загривок. Я сидел смирно, целомудренно держась. Время от времени взор мой тревожил блеск копья: и как пташка не свалилась с глубоким отверстием в боку? Наверное, она была настоящим чудовищем и держалась на тёмной силе.
Ветер свистел в ушах, сердце усерднее качало кровь, и она приливала к коже. От Ливия пахло погребальным костром: запах впитался в одежды и волосы. Я поглядел на узорчатый ковёр, каким представали квадраты полей под нами. Похоже, мы пролетали пшеничные посевы.
– Ливий, а если мы сейчас разобьёмся, я не выполню обещание, – сказал вдруг я и стиснул кончик языка меж зубов.
Он не двигался. Развевались каштановые волосы, гладкие и прямые, как он сам, разваливалась безупречная пурпурная драпировка, качалась в левом ухе этрусская серьга – моя тоже, и я опрометчиво дотронулся до неё, но тут же вернул руку на место. Я скривил улыбку. Ливий меня слушал, только притворялся, что ему всё равно.
– Я поклялся вернуть тебе голос.
Его плечи поднялись и опустились.
– Но, проклятые ларвы! В детстве всё было проще. Почему мы всё усложняем, Ливий? – молвил я над самым ухом, чтобы Аквилон, повелитель северного ветра, не перебивал. – Вот бы ты присоединился к моей ночной уборке. Вот бы побегал за мной в догонялках. Глядишь, и голос бы вернулся.
Ливий повернулся и расплющил щеку на птичьем загривке. Она спикировала на шест ниже, и у меня вздрогнуло сердце. Я заговорил быстрее и чётче, умещая жизненные смыслы в короткую предсмертную речь:
– Это путешествие меняет меня. Я продолжаю быть скотом, но теперь, веришь ты или нет, я сожалею, – я продавил это слово, – всякий раз, когда раню тебя. То ли зовётся угрызениями совести? Совесть обгладывает моё тело, как постельные клопы – дешёвую лупу. Мне с ней не совладать, и я умываю руки.
Я разлепил губы, смочил их языком и, вдохнув свежего воздуха, сказал:
– Я виновен пред тобой. Не держи на меня зла, Ливий.
Он, ошалевший, посмотрел на меня: его раскрытый в удивлении рот изогнулся в улыбке, пока очи разумного змея смотрели вприщурку. Моё лицо – чистый пергамент, открытый, без тени насмешки. Ливий позволил улыбке коснуться глаз и медленно отпустил вихлявшую в воздухе птицу. Трясущимися пальцами щёлкнул по серьге, и я повторил его жест.
И мы начали терять высоту. Я и подумать ничего не успел, как небо перевернулось, поменявшись с низом местами. Ветер хлестал по лицу. Мы взлетели по невидимой дуге, на пике которой замедлилось время шутки ради, – птица сложила крылья, нас повело вбок, по диагонали, а после макушка чудища обратилась к земле, и мы мёртвой хваткой вцепились в перья, пытаясь избежать удара оземь.
Только знали – пустое. Погибнем.