Ледяной ветер носился по форуму как полноправный хозяин города. Он взвивал с мостовой мелкий мусор и швырял его в низкое серое небо. Трепал штандарты и гнал прочь любопытных зевак, которые останавливались поглазеть на юного патриция, стоящего у подножия курии Юстиции в окружении усиленного конвоя.

Марк Центо размял пальцы. Суставы слушались неохотно. Холод проникал даже сквозь согревающую печать. Когда Марк хотел начертить ее для Луция, тот брезгливо надорвал орнамент.

«Что ж, пусть мерзнет, гаденыш», – подумал Марк, окинув друга быстрым взглядом. Луций стоял перед лестницей курии в тонкой траурной тоге, которая зябко трепетала на ветру. На фоне мраморной белизны нелепо монументального здания, в угольно-черном одеянии, Луций казался таким маленьким. Тонким, как ивовый прут.

Марк разглядывал его прямую спину, расслабленные плечи и тонкие запястья, закованные в мягкие кандалы. Побелевшие пальцы не дрожали. Двигались так, словно заключенный жестикулировал своим мыслям. Марк готов был поклясться, что Луций сейчас улыбается. Словно у него есть план. Эта мысль заставила собраться. Марк скользил по редким прохожим на площади опытным взглядом. Искал лицо иноземного выродка, которого Луций непростительно долго выдавал за раба. Если кто и мог теперь спасти Луция, то только он. Марк не был уверен, что смог бы ему помешать. А хотел бы он ему мешать? Он запретил себе думать об этом.

Когда Марк уводил его, Луций не сопротивлялся. Улыбнулся, завел руки за спину и с тех пор не проронил ни слова. Стервец умел молчать с особой жестокостью. Тишина стала оковами Марка, заперла его гнев, когда тот рвал его изнутри. Хотелось ударить ублюдка. До крови, до винных синяков. Заставить его согнуться, упасть на колени. До хруста сдавить тонкую шею, чтобы вырвать хоть один сраный звук. Но Марк был его поручителем. Он должен был обеспечить Луцию безопасность и достойное обращение – пока тот еще был гражданином и патрицием. Свою обиду следовало засунуть себе в задницу.

После ареста он забрал Луция в свой дом. Связал его Печатью Клети. Марк нес ответственность за то, чтобы он не сбежал, но не был уверен, что смог бы остановить его, если бы Луций попытался.

Луций повел плечом. Под порывом ветра балтей его тоги слетел, обнажив ключицу. Марк привел его внешний вид в порядок, педантично разгладил черную ткань, аккуратно разложил складки. Замерзшими пальцами коснулся ледяной кожи и ничего не почувствовал. Луций даже не обернулся. Просто позволил Марку закончить. Тем временем от курии Юстиции к ним спустился дряхлеющий раб. Суд готов был увидеть Луция, и тот, приветливо кивнув старику, шагнул вверх по лестнице.

Рабу. Он кивнул даже вшивому рабу.

Под потолком малого зала кружилось столько Печатей Света, что хватило бы осветить центральный тракт. Марк мог рассмотреть каждый мелкий скол на колонне, каждую трещину на пустующих нижних скамьях. Восемь человек собрались на эстраде. Публий Авитус в окружении двух пожилых магистратов сидел прямо в ее центре. Сжимал переносицу пальцами, словно борясь с мучительной головной болью. Гней Арвина – справа – сверлил взглядом пол, точно в сопоре. Марк презирал этого человека. Кажется, во всем городе не нашлось бы кого-то, кто испытывал бы к нему симпатию. И все же он потерял сына. В груди Марка шевельнулось сочувствие. Он отвел взгляд.

Слева четверо свидетелей. Пай Глоций – зеленый новобранец из последнего набранного легиона – вытянулся по струнке, завидев Марка. Тарекс Вастус – отставной центурион гастата первой когорты – кивнул ему. Флавий Кандий Солемн отсалютовал Марку с улыбкой. Лар Кальвин разглядывал собственные колени.

Девять человек. Марк не сразу заметил своего командующего. Гай Корвин опирался на дальнюю колонну плечом и щелкал фисташки, с вялым интересом скользя взглядом по присутствующим. Марк заставил себя расслабить одеревеневшую шею.

Как правило, обвиняемые перед возвышающейся эстрадой вынужденно задирали головы. Луций этого делать не стал. Он как-то умудрялся смотреть на тех, кто выступал против него, сверху вниз. Красовался. Ни капли уважения, ни толики приличий.

Марк занял свое место на первой ступени эстрады справа. Он должен был остановить Луция в случае, если тот вздумает напасть на кого-то из судей.

    Неуверенный солдат – мертвый солдат.

Сухопарый старик слева от Публия тяжело поднялся.

– Луций Авитус Эдерион, ты признаешь себя виновным в убийстве Праймуса Арвины?

– Значит, вот как. Без долгих предисловий? – В голосе Луция прозвучала неуместная насмешка. – Не признаю. Я невиновен в убийстве Праймуса. Я скорблю по нему больше, чем его отец, – не скрывая презрения, он посмотрел на Арвину, – использовать смерть собственного сына, чтобы заткнуть мне рот? Даже для тебя это слишком низко, Гней. Даже для тебя это чересчур.

Гней Арвина вздрогнул, согнулся, точно в рвотном позыве. Но магистрат продолжил процедуру.

– Есть ли свидетели, которые могут подтвердить, что ты был с ними в ночь его смерти?

– Очевидно, да. Иначе меня не стали бы судить за убийство, которого я не совершал, верно? – Луций посмотрел в дальний угол зала. Гай Корвин махнул ему рукой. От его приветливой улыбки у Марка свело затылок. – Сдается мне, они не станут этого делать.

– Ты, Эдерион, регулярно посещал Лотию.

– Как и большинство присутствующих. Печеный заяц там просто великолепен.

– Свидетели подтвердили, что ты состоял в близких отношениях с госпожой Талией и часто виделся с ней тайно.

– Свидетели? – Луций поднял бровь. – С каких пор шлюхи свидетельствуют против патрициев? Или по такому случаю вы даровали парочке из них права граждан Эдеса? Как щедро.

Старик недовольно поморщился.

– Свидетельства рабов имеют вес в том случае, если они единогласны в показаниях. – Он откашлялся и подслеповато приблизил к лицу пергамент. – Праймус Арвина, человек достойный, но в силу юности терзаемый страстями, был влюблен в госпожу Талию. Как и ты. Пай Глоций вызвался рассказать суду, как ты несколько дней назад покинул поместье Арвины в ярости настолько несдержанной, что до полусмерти избил его. Флавий Кандий Солемн на суде подтвердит, что не раз слышал от тебя речи о том, как ты добивался расположения госпожи Талии. Лар Кальвин же будет свидетелем того, как ты угрожал Праймусу Арвине, что тот пожалеет, если не отступится от нее. – Магистрат опустил бумаги. Он посмотрел куда-то поверх головы Луция и патетично повысил голос. – Кто, как не сошедший с ума ревнивец, убьет соперника и оставит его изуродованное тело на ступенях храма Юноны, богини семьи?

Луций отступил на шаг.

Марк видел тело Арвины, но Луций – нет. На мгновение его лицо исказилось, и Центо почти успел понадеяться, что до него наконец дойдет.

В следующие секунды Луций уже тряхнул головой, убирая с лица упавшие пряди, и равнодушно посмотрел на собравшихся.

– Ревность, значит? Красиво. Насколько мне известно, у госпожи Талии множество поклонников. Этому даже не нужны свидетели – об этом говорит весь город. Сотни надписей на домах – от возвышенных до непристойных.

– Однако только ты вступил в сговор с талорцем, чтобы похитить ее, – подал голос Публий.

Он впервые за все время взглянул на Луция. С таким презрением, словно верил в то, о чем говорил.

– Сговор?

Не знал бы Марк, что это на самом деле так, – пожалуй, поверил бы звенящему возмущению в голосе Луция. Марка восхищала эта способность. Он видел это сотни раз. Луций умел лгать так искренне, что однажды Центо едва сам не поверил в то, что они не упились до беспамятства в трактире, а практиковали печати в старом храме, где связь с божествами особенно сильна. Потом, когда они остались втроем, Луций картинно кланялся. Праймус смеялся и просил взять его в ученики. А Марк говорил, что рано или поздно это плохо кончится. И что в итоге?

Марк был прав. Праймус был мертв.

– Это нападение прогремело на весь город, – Публий сверлил Луция холодным взглядом, – госпожа спаслась лишь благодаря тому, что Праймус Арвина оставил с ней свою охрану. Тарекс Вастус, – претор не глядя махнул в сторону свидетелей, – видел талорца, которого ранее ты выдавал за своего раба. Зачем бы еще талорцу нападать именно на дочь хозяйки Дома Развлечений, как не по твоей указке? Как еще объяснить то, что она осталась невредима, как не тем, что она была нужна тебе живой? Твоя причастность в глазах суда очевидна.

Марк сжал челюсти так, что заломило виски. Талия интересовала Луция не больше путевого столба. Не из ненависти к Праймусу Луций отметелил несчастного Глоция. Мысли об этом пробуждали в Марке жгучую ярость. Он не верил, что Луций совершил государственную измену. Гаденыш обожал игры. А измена – это не игра. Чтобы изменить Республике, нужно во что-то отчаянно верить. А Луций ничего не ценил, ни во что не верил. Ему все доставалось легко. Беспечный, как бабочка-однодневка. Подлетит, пощекочет. Удержать его – все равно что ловить ветер в поле. Всегда таким был. Был ведь?

Марк погладил пальцем навершие гладиуса. До Луция – семь шагов, до Публия – пять.

Луций улыбнулся.

– Я могу объяснить суду, зачем некто, – Луций выделил это слово насмешливой интонацией, – пытался выкрасть Младшую живой. С удовольствием сделаю это. Если не здесь, то на публичном процессе.

– Публичного процесса не будет. – Голос Гая Корвина, будничный и ворчливый, эхом прокатился по залу. Он оттолкнулся от колонны и вышел вперед, отряхивая тунику от приставшей ореховой шелухи. – Тебя будут судить по закону… – Он обернулся к Публию, ожидая подсказки, но отмахнулся и продолжил: – По какому-то закону, принятому специально по случаю государственной измены, совершенной твоим папашей. Все дела, потенциально связанные с изменой Республике, рассматриваются под Печатью Тишины. Чтобы не смущать народные массы. Здесь ты никого не впечатлишь. Заканчивайте, магистрат. Этот балаган порядком затянулся, – он лениво махнул в сторону выхода, – можешь увести его, Центо. Подготовь вина, я приду позже.

Луций наконец взглянул на Марка. Грудь его придавило тяжелой ледяной глыбой. За все время их дружбы был ли Луций хоть раз настолько искренен с ним, как сейчас, в этой безграничной, сокрушительной ненависти?

Марк отвел взгляд.

* * *

Луций упер ладони в столешницу и закрыл глаза. Он медленно дышал, пока не отступила тошнота и не утихла дрожь в пальцах. Только потом он рискнул выпрямиться. Просторные покои, в которые поселил его Марк, казались душными. Узоры на охровых стенах давили, тяжелые взгляды чудовищ находили его повсюду. Равнодушные грифоны и гарпии, львы и сатиры скалились с каждого трипода, вазы, сундука и курильницы. Комната больше походила на сокровищницу, чем на жилое помещение. Ею владели вещи и дурной вкус. Душный запах мирры впитался в каждую подушку, в каждый гобелен и оставлял масляный привкус на языке при каждом вдохе.

Луций удовлетворился уже тем, что ему не пришлось спать с крысами. Последние дни жизни патрициям позволяли проводить в относительном комфорте.

Луций осторожно опустился в мягкое кресло и огладил прохладную гриву бронзового льва на подлокотнике. Он не испытывал страха. На самом деле, он никогда не понимал происходящее настолько… ясно. Каждый тревожный вопрос, мучивший его в прошлом, нашел ответ. Все вдруг стало простым и понятным. Впервые Луций знал, что делает, и главное – зачем. Это чувство тугой лозой вилось вдоль позвоночника и не давало согнуться. Впереди не осталось никакой пугающей неизвестности. Его осудят и казнят. Формально. За убийство друга, которого он даже не успел оплакать. Суд был в курсе его невиновности, но это лишь добавляло ситуации шарма.

А вот его тело боялось. Оно продолжало надеяться. Его страх казался тяжелым хрустальным похмельем. Стоит на миг утратить равновесие, и все его самообладание рассыплется кучкой горестных осколков. И раз Луций мог разбиться от одного неловкого движения, он успокаивал самого себя как ребенка. Гладил по ладоням, ласково сжимал руки. Останься он в одиночестве надолго – пожалуй, дал бы волю панике. Но с минуты на минуту он ждал гостей. Время бравады закончилось. Луцию дали понять, что его ждет. Теперь к нему пришлют парламентера.

Марк Центо не оставил в комнате ни капли вина и запретил рабу, который обслуживал покои узника, его приносить. К еде, которая не лезла в горло, Луцию подали только подслащенную медом теплую воду. То ли Марк мелочно мстил ему, то ли все еще верил в образ блудливого пьянчуги, который Луций старательно поддерживал.

От вина Луций отказался уже давно, но сейчас оно пришлось бы кстати. Он в очередной раз попытался начертить Печать Храбрости. И снова у него не вышло. Колдовать в этой комнате мог только Марк. Покинуть эту комнату Луций мог только в сопровождении Марка. Цепной пес победил. Марк исполнял приказ.

Скрипнула дверь. Луций скользнул взглядом по вошедшему рабу. Тот опустил голову, скрывая перевязанное бинтами лицо, и тенью встал у шкафа. Следом за ним широким шагом в комнату вошел Публий. Луций расправил плечи и улыбнулся.

– Я невиновен. Но думаю, ты и сам знаешь.

– Барбус Биола с тобой бы поспорил. Гражданина Республики ты все-таки убил, так что не взывай к моему чувству справедливости. – Публий взглядом велел ему подняться. Луций не сдвинулся с места. Брат шумно выдохнул и махнул рабу. Тот выволок из дальнего угла комнаты низкий бронзовый диванчик и поставил напротив кресла. – Ты должен вернуть документы, которые забрал из виллы в Мильвии.

– А что твое чувство справедливости говорит о Младших магах, которых без вины отдали Мертвой Земле? Сколько их было, Публий? – Луций склонил голову набок, разглядывая лицо брата. Как всегда аккуратный, чисто выбритый и с зачесанными на ровный пробор льняными волосами, тот все же выглядел изможденным. – Ты ведь не знал об этом раньше? Держу пари, Гай рассказал тебе о том, как выглядели исследования Мертвой Земли прямо перед процессом против меня. Как тебе живется с этим?

– Девять тысяч двести сорок три.

– Что?

– Ты спросил, сколько их было, – Публий растер лоб, – мне жилось гораздо лучше без этой информации. Знаешь, сколько их будет, если консулом вместо меня изберется Овикула и отложит наступление еще на год? Сколько магии тратится на Рубеж? Ты бесконечный источник проблем, Луций. Сначала талорец. Теперь это.

– А по-моему, я лучшая часть твоей предвыборной кампании. Первоклассное развлечение для народа, – Луций театрально вытянул руку, – кандидат в консулы отрекается от собственного брата и ведет обвинение против него. Семья превыше всего. Но Публий Авитус не в силах закрыть глаза на злодеяния и ставит закон и справедливость выше родственных уз! Красиво. Людям понравится.

Опустившись на неудобный табурет, Публий упер локти в колени и спрятал лицо в ладони.

– Ты не можешь прекратить позорить мою семью, так ведь? – вздохнул он. – Должна же в тебе быть хоть капля совести? Тиберий мало для тебя сделал?

Луций напрягся. Отсутствие Тиберия на суде насторожило его. Но эта боль быстро затерялась среди прочих проблем. А сейчас снова дала о себе знать.

– Что с дядей?

– Пока ничего. Сейчас он в Лираке с матерью.

– Пока? Серьезно? Позволишь Корвинам угрожать собственному отцу?

Публий поднял на него взгляд.

– Ты знаешь, что он пытался покончить с собой после смерти твоих родителей? Как думаешь, чем нужно будет угрожать ему после того, как его сын осудит на смерть его любимого племянника?

Луций сжал зубы.

– Так не делай этого.

– Сделаю, – Публий уставился на собственные пальцы, медленно поглаживая кончики ногтей, – не вижу причин класть свое будущее на алтарь его одержимости. Ты прав, Титу понравилась история с отречением от, как он это назвал, «гнилого семени в саду Авитусов». Но если этого не сделаю я, мое место займет другой. Да хотя бы Октавий. Старик, который сегодня зачитывал обвинения. Я заплачу за бесхребетность. А ты все равно умрешь. В глазах отца все равно буду виноват я. – Он ненадолго умолк, а когда снова поднял голову, на его лице осталась лишь усталость. – Ты должен вернуть записи. У меня есть возможность провести процесс честно и осудить настоящего убийцу твоего друга.

– Собственного патрона? – хмыкнул Луций.

– Госпожу Талию.

Луций осекся. Язвительная улыбка застыла на губах.

– Ты лжешь… – произнес он и не услышал собственного голоса.

Публий не лгал. Это ясно читалось на его лице. В глазах брата Луций на краткий миг поймал изумление: неужели насквозь фальшивое обвинение частично попало в цель и Луция действительно беспокоит судьба бордельной девки?

– Видимо, Праймус чем-то сильно ее обидел, – он пожал плечами, – в противном случае она не стала бы вырезать ему сердце.

– Она жива? Где она?

– Она убила твоего друга. А расплачиваться за это будешь ты, – Публий нетерпеливо постучал ногтем по подлокотнику, – записи. Мне нужны записи Биолы. Девица свое получит.

Луций поднялся и налил себе воды. Пусть теплая, пусть приторная, она смыла с языка горечь. Идиот. Талия просила поклясться, что он всегда будет на ее стороне. А Луций решил, что она планирует убийство Гнея. Снова спутал домыслы с фактами. Спутал влюбленность с отчаянием, а страх с виной. Увидел отражение там, где его не было.

Луций присел на край стола.

– Если бы я и захотел отдать тебе эти бумаги, я не знаю, где они, – он развел руками, – у меня их нет.

– Хватит паясничать, Луций. Ты, кажется, все еще не понял. Тебя ждет не суд. Это будет показательная казнь, – Публий резко встал, – не знаю, кем ты себя мнишь, борцом за правду или народным героем, но ты просто сопляк, от которого слишком много проблем. И если ты…

– Эй, полегче. Пареньку и так досталось сегодня.

Голос Гая Корвина заставил Луция вздрогнуть. Командующий приблизился, на ходу проведя рукой по спине Публия, и приветливо улыбнулся Луцию. Брат тут же умолк. Луций заметил едва промелькнувшую тень волнения на лице командующего. Гай что-то шепнул на ухо Публию. Тот устало растер шею и направился к выходу.

– Я искренне проклинаю тот день, когда отец взял тебя в наш дом, – сказал он напоследок и скрылся за дверью.

Командующий развалился в свободном кресле и словно разом занял всю комнату. Он, не вставая, оттолкнулся ногой и с грохотом развернул кресло так, чтобы сидеть лицом к Луцию.

– Я же сказал этому идиоту принести вино. – Гай щелкнул пальцами, и раб с забинтованным лицом тут же исчез, чтобы исправить ошибку Марка Центо.

Луций погладил пальцами столешницу. Старое мореное дерево было шершавым и теплым, как будто живая кожа.

– Будешь пытать?

– Как можно? Ты же гражданин Республики. Пока что. Торги. – В голосе Гая звучал задор человека, севшего за партию морры. Мягкий свет из окна подсвечивал янтарные глаза так, что Луций мог изучить каждую бороздку на радужке. – Пытки еще никогда не заставляли людей говорить что-то дельное. В пытках главное не боль, а страх боли. Отсутствие боли – поощрение. Угроза у нас есть, – он демонстративно вытянул руку ладонью вверх, – тебя лишат положения, гражданства, магии. Это хуже, чем казнь, которую даруют плебеям. Тебе срежут тавро. Ты будешь мечтать о том, чтобы кто-то прикончил тебя до того, как за это возьмется гангрена и пневмония. Но не сможешь даже попросить об этом, ведь тебе выжгут глотку. Ты сдохнешь немым калекой, изъеденным болезнями черни. Большинство из этих болезней отвратительно пахнут, мой друг. – Гай щелкнул языком, помедлил, смакуя собственные слова, и вытянул вторую руку. – Но есть и поощрение, которое я предложу тебе, если будешь послушным мальчиком. Отдай эти проклятые бумаги, и все у тебя будет в порядке.

Первое Тавро на груди Луция засвербило так, что он с трудом сдержался, чтобы не приняться растирать его через тогу.

– Я уже сказал, я не знаю, где они.

– Ты смог выяснить, благодаря каким жертвам жива до сих пор Республика. Ты забрался на мильвийский полигон и уничтожил результат десятилетий нашей работы. Я не верю, что ты не можешь найти и передать мне то, что сам же и спрятал. – Гай смерил Луция сочувствующим взглядом. – Пока ты не сделал ничего непростительного, Авитус. Влез куда не следовало? Юношеская любознательность. Ты наверняка руководствовался интересами Республики. Ведь так? Хвалю за настойчивость. Убил Младшего? Я по молодости убил консула. Мы разошлись во мнениях о тактике обороны. Я немного вспылил. Пришлось взять на себя командование, и знаешь что? Он был прав. В итоге я последовал его плану.

В словах командующего Луций не сомневался. Теории о скоропостижной кончине консула Трия Карвилия сопровождали имя Гая Корвина до сих пор, хотя дело было пятнадцать лет назад. Убийство консула каралось все тем же ритуалом изгнания. Но кто стал бы изгонять молодого героя, которому солдаты после той битвы пожаловали венец из трав – высшую почесть для полководца?

За свою смехотворную отвагу Луций разжился разве что иверийскими бусами от Рады.

– Крайне поучительная история. Параллели налицо. Что ты предлагаешь, Гай?

Командующий одним мягким шагом оказался возле Луция.

– Ты отличный маг. – Он упер руки в стол по обе стороны от Луция, отрезая пути к отступлению. От него пахло войной – дубленой кожей и каленым железом. Запах окружал, дурманил. – Будь я проклят, если не заберу тебя на Рубеж. Глупый ты только потому, что молодой, а умным останешься и через десять лет. Я выяснил, что ты искусный создатель печатей. Пускать такое золото в расход – немыслимое кощунство. Я предлагаю тебе место моего легата.

Луций отстранился, насколько это было возможно. Прогнулся до боли в пояснице. Слишком пьянящим для него вдруг сделался дух войны.

– Какое доверие. Особенно человеку с моей репутацией.

– Никакого. Тит будет следить за тобой так же, как следил за Биолой. С этим я ничего не могу сделать. – Корвин провел пальцами по складкам на черной тоге Луция. Смял ткань, точно оценивал ее качество, а потом улыбнулся. – Тебе не к лицу траур. Хочу увидеть тебя в багряном сагуме.

– Я потерял друга. Мне даже не дали проститься с ним. Оставь мне хотя бы траур. – Луций толкнул Корвина в грудь, и тот на удивление легко отступил.

Скрипнула дверь. Раб вернулся с кувшином и всего одной чашей.

– Я берегу своих людей. Я даже не заставлю тебя сдавать сообщников, – Гай занялся вином, а раб удалился в угол комнаты, бесцветно взглянув на Луция, – я видел следы бойни в лесу. Ты был единственным магом, среди твоего отряда не было талорцев, а это все, что меня волнует. Я ценю верность, Луций. Если ты беспокоишься за своих людей, я не причиню им вреда. Мне нет дела до плебса.

– Ты же понимаешь, что у меня нет ни одной причины верить тебе?

Командующий взял Луция за запястье и вложил в его руку чашу.

– Пей, – велел он. Вино, пряное и острое, обожгло горло. – Ты же понимаешь, что у тебя нет выбора? Либо ты лишишься магии и бесславно сдохнешь, либо отдашь записи и примешь мое покровительство.

– Мне не место на войне.

– О нет, именно там твое место, – Корвин по-хозяйски взял его за подбородок, – даже без когтя, даже без подготовки ты стоишь десятка моих боевых магов. А еще мне ужасно не нравится расстраивать твоего брата. Каждая ссора Публия с Тиберием обходится мне в месяц его дурной меланхолии. Это, в сущности, главная причина, почему я с тобой так вожусь. Твоя жизнь со всех точек зрения для меня имеет цену. Думай, – он взмахнул рукой, – если все же решишь принять позорную мучительную смерть, просто признай вину. Эта комедия с судом, которую разыгрывает Тит, меня утомляет.

После этих слов Гай оставил Луция одного.

Луций с отвращением заглянул в чашу в своей руке и хотел было выплеснуть остатки вина в широкую котийскую вазу возле стола, но передумал.

– Будешь?

– Я не посмею, господин, – отозвался раб.

Луций покосился на дверь, которую Гай оставил приоткрытой. Проклятые алые полы накидки Марка маячили за порогом. Луций пинком захлопнул ее. Его взгляд остановился на отражении в зеркале. Он остановился перед резной золоченой рамой и растер зудящие рубцы тавро на груди.

Луций никогда не любил надевать тогу. Этим утром раб потратил почти час, неумело заворачивая его в двенадцатифутовое полотно. Сложная драпировка держалась на честном слове и вынуждала Луция следить за каждым своим движением. Прямо держать спину, шагать коротко и степенно. Одежда военных была не в пример удобнее, а власти давала ничуть не меньше.

Легат командующего. Недурной карьерный скачок. Луций прикрыл глаза и позволил кавалькаде багряных образов пронестись перед глазами. Красиво.

Он в несколько движений выпутался из хитрой перевязи тоги и завернулся в угольное полотно, как в простыню. Край его волочился за ним по полу, собирая пыль и цепляясь за плохо отшлифованные резные ножки мебели. Луций залпом опустошил чашу неприятного, колючего вина. Слишком много перца и гвоздики. Но не пропадать же добру.

Не расстилая покрывала, он клубком свернулся на кровати. Из подола тоги он сбил что-то вроде подушки, а остальным полотном укрылся, превратив одеяние в кокон. Позволил хмелю ударить в голову и разморить усталое тело.

– Разбудишь, когда явится следующий, – велел он рабу.

* * *

Когда раб разбудил его настойчивым тычком под ребра, день уже клонился к вечеру. Луций неохотно открыл глаза, смакуя ускользающие остатки сна. Юный закат наполнил покои сочной амарантовой дымкой, которая смягчала жестокие оскалы вездесущих медных чудовищ и делала их скорее похожими на усталых щенят, чем на злобных порождений Хаоса.

На столе стыл обед – речная форель с икрой и каперсами, улитки в молоке и припущенные с мятой и медом персики. Опершись на столешницу, Луций сонно принялся за рыбу. Нужно было успеть поесть, пока не проснулся страх смерти, молнией пронизывающий плоть и кости.

Быстро насытившись, Луций с ногами забрался в кресло, гадая, кто еще явится к нему на поклон, чтобы вытрясти мильвийское сокровище. Консул оказался на удивление щепетильным человеком – до сих пор Луция никто не пытал. Отповедь Гая Корвина о недопустимости пыток Луция мало впечатлила. Похищения и убийства людей, сфабрикованное обвинение с лжесвидетелями – все это было в порядке вещей. Но причинять вред патрицию до изгнания? Ну что вы, как можно! Вопиющее нарушение приличий. Либо у Луция все же был какой-то покровитель, который уберег его от Печати Боли и сломанных костей.

Авла Овикулу он встретил улыбкой.

– Ты знал, – не здороваясь, произнес он и уступил гостю единственное кресло, – ты все это время знал о Мертвой Земле. Иначе они не позволили бы тебе ко мне прийти.

– При всем уважении к моим конкурентам, они не могут мне что-то позволить. – Авл сделал ударение на последнем слове и беззлобно усмехнулся. Он собрал складки своей белоснежной кандиды и сел, закинув ногу на ногу. – Было бы нелепо, если бы кто-то вроде меня, Нумы Брасса или Туллия Цеттина был не в курсе. Не последние все-таки люди.

Луций занял низкий диванчик. Тот оказался на удивление удобным.

– Твои конкуренты тебя опередили. Меня уже успели посетить брат и Гай Корвин. С чем пришел ты?

– Поговорить. – Авл извлек что-то из складок тоги и мальчишеским пасом кинул Луцию. Это оказалась пыльная бутылочка Крови Тала. – Небольшой подарок. Я слышал, этот бальзам тебе по нраву. Ты все еще ценный союзник для меня, Эдера. И я не удивлен тому, что ты пошел по стопам отца. Мои коллеги считают тебя глупым юнцом, который полез не в свое дело. Но они забыли, что твоему отцу было под сорок, когда он выступил против Тита Корвина по этому же вопросу. И я не могу сказать, что его аргументы были ничтожными. Мне хотелось бы услышать твои. Какое будущее ты видишь для Республики в свете открывшихся обстоятельств?

Луций прокрутил бутылочку между пальцами, наслаждаясь теплом глины.

– Ты говорил, что не знаешь причин конфликта между Корвином и моим отцом.

– Разумеется, говорил, – кивнул Авл.

Луций улыбнулся. К дебатам он не готовился. Он дал себе время подумать. Поднялся, нашел в одном из кованых сундуков короткий боевой кинжал и осторожно счистил темно-зеленую сургучную капсулу с горлышка бутылки. Бальзам был все таким же ласково-терпким на вкус. Но сейчас он не ударил в голову, а растекся по телу уютной волной невесомости. Пощекотал загривок, ощерил кожу мурашками и вернул голове ясность.

– Я не настолько глуп, чтобы рассчитывать, что Эдес может в один момент отказаться от магии. – Луций предложил Авлу выпить, но тот покачал головой. Он оперся на подлокотник кресла и с интересом смотрел на Луция, поглаживая короткую щетину на подбородке. Луций принялся мерить шагами комнату. Ему нравилось рассуждать о будущем. – Благополучие Республики так или иначе завязано на магии. Мы, как азартные игроки, продолжаем брать у богов в долг, но рано или поздно нам придется за это расплачиваться. Но мы можем остановиться. Посмотрим на опыт соседей. Тиришарская звериная связь никак не помогает им в быту, однако Тиришар процветает, – Луций погладил рукоять кинжала, который по привычке заткнул за пояс туники, – что касается войны, то Андра – отличный пример того, как государство без капли магии давало Эдесу достойный отпор в нескольких войнах и проиграло только из-за численности войск. Нам есть у кого учиться. Уйдет немало времени, чтобы изменить то, что сейчас работает на печатях. Начиная от строительства гипокаустов в домах Верхнего города, заканчивая тем, как очищать и греть воду для терм.

Овикула задумчиво цокнул языком, словно пробуя слова Луция на вкус. В рассеянном закатном свете его рыжина отливала сдержанной темной бронзой, а глаза казались практически черными. Обманчивая простота грубого крестьянского лица сгладилась и огранилась. Сейчас Авл Овикула и правда был похож на достойного конкурента Тита Корвина. Только если Корвины источали дурманящую ауру властности, Овикула излучал степенную мудрость, точно царь глубокой древности. Ей не хотелось подчиняться. За ней хотелось следовать.

– Андра… – проговорил он и откинулся в кресле. – Андра – это хороший пример. Когда шла последняя война с Андрой, там случилось наводнение. Море поднялось и высолило почву. Это повлекло за собой голод. Погибло много людей. Армии не хватало продовольствия. Они не могли продолжать войну, поэтому заключили с Республикой не самый выгодный мир. Неужели ты и правда думаешь, что даже все подогретые термы Эдеса, весь уличный свет и каждое тавро на маге хоть примерно сравнимы по объемам с тем, сколько магии уходит на благословение полей? Сотни тысяч югеров, которые кормят больше сотни миллионов жителей. Если мы откажемся от благословения, если будем зависеть от прихоти природы, мы прокормим едва-едва половину из них. Люди начнут умирать, Луций. Мучительно, от голода. И от того, что последует за голодом. От рук наших добрых соседей, которые захотят воспользоваться нашей слабостью.

– Люди умрут так или иначе. Не сегодня, так завтра. Наивно полагать, что магией можно решить проблему, которая магией и вызвана. Я своими глазами видел метод сдерживания границ Мора Земли, который создал Барбус Биола. Они используют для этого жизни Младших магов, – Луций бросил быстрый взгляд на лицо Овикулы и не увидел ничего, кроме сдержанного любопытства, – даже если не брать в расчет жестокость этого метода, он неустойчив. Стоило Барбусу умереть – Мертвая Земля забрала свое. Часа не прошло, как все «излеченные» им земли накрыла черная мерзость.

Овикула рассеянно кивнул.

– Ты изучал архивы и видел резкий рост Мора за последние годы, – помедлив, начал он, – он связан с поддержанием Рубежа. Война обходится нам дорого. Оборона требует очень много магии. Спешка Тита в вопросе наступления связана именно с этим. – Когда Овикула говорил о Корвине, в его голосе не было ни единой ноты неприязни. – Мы оба хотим закончить войну с Талом. Но мы верим в разные методы. Тит хочет захватить их территории. Компенсировать наши убытки и вернуться к предыдущим темпам роста. Я же в начале войны работал над дипломатическим решением вместе с твоим отцом. Дело в том, что Тал поддерживал огромные плодородные территории собственной магией. Они меняют русла рек для ирригации, обрабатывают землю и контролируют воздушные потоки, борются с вредителями. Если заключить с талорцами союз, пригласить их магов в Эдес, мы больше чем вдвое уменьшим количество печатей, которые используем сейчас. Рост Мертвых Земель значительно замедлится.

– Полумеры, – с сомнением хмыкнул Луций.

Авл улыбнулся.

– Весь мир держится на полумерах и полуправде.

Луций отошел к окну и взглянул на темнеющее небо. Красное солнце окутало двор поместья обманчиво теплым заревом, плясало в струях фонтана. Пусть дом и был защищен греющими печатями, из-за которых в покоях стояла духота, Луций видел, как в саду беснуется ледяной ветер. Бьется в барьеры и промораживает гладкий мрамор. Луцию хотелось вытянуть к нему руку и поймать колючую стужу пальцами.

– Тал ведь знает о природе Мертвой Земли, иначе зачем бы им воевать с нами и отказываться от переговоров столько лет?

– Мы не знаем, – неожиданно мрачно ответил Авл, и Луций с удивлением обнаружил, что верит ему, – по крайней мере, ни один пленный талорец не давал нам оснований так думать.

Луций повернулся лицом к Овикуле и присел на подоконник.

– Чего ты хочешь от меня, Авл?

– Союза. Как и раньше. Двадцать лет назад все рухнуло, потому что Лайхо, с которым вел переговоры твой отец, погиб, а его старший сын договариваться не захотел. Сейчас у нас нет вариантов, кроме переговоров. Тал невозможно победить и невозможно подчинить. Двадцать лет бесплодных попыток и паритет, который стоил нам тысячи югеров Мертвой Земли, красноречиво говорят об этом. Простого пути не существует. А для переговоров нужен второй наследник. Он ведь жив?

– Жив.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Авл. Он поднялся и подошел к Луцию. Каким-то чудом белая тога кандидата не сбилась и не смялась. – Я стану посредником между тобой и Корвином. Взамен ты отдашь исследования Биолы мне. Я решу, что с ними делать дальше. На завтрашнем заседании я от своего имени заявлю, что ты был со мной, когда погиб Праймус Арвина. Моего слова будет достаточно. Я отправлю тебя на Север как дипломата с предложением дружбы для нашего будущего Великого Хана. Нам предстоит долгая работа.

– Полумеры и полуправда, – Луций улыбнулся и поднял Кровь Тала в тосте, – я бы отдал за тебя свой голос, Авл. Встретимся завтра.

Луций дождался, пока стихнут шаги за дверью, и снова повернулся к окну. Ему нравился этот вид и эта растерянная осень, беззащитная перед теснившим ее холодом. Он со странным удовлетворением наблюдал, как ветер обрывает с деревьев не успевшие пожелтеть листья. Последний глоток талорского бальзама, словно чувствуя его настроение, подарил не пьяный жар, а пронзительную свежую прохладу.

Пожалуй, он бы действительно отдал свой голос за Овикулу на этих выборах. Луция восхищал его прагматизм и то, с каким сдержанным уважением он говорил и о врагах Республики, и о собственных соперниках. Ему нравился Авл. Он был достойным человеком, с которым хотелось вести дела. Неудивительно, что отец доверился ему в свое время. Да только где он сейчас? Эдера-старший не был сопливым юнцом, имел собственный политический вес, и все это не уберегло его от гибели. Авл же остался при положении и как раз предпринимал вторую попытку загрести жар чужими руками.

Луций на секунду представил, что будет, если все секреты Мертвой Земли попадут в руки Авла Овикулы. Останется ли для него союз с Талом такой же привлекательной целью? Деловой человек никогда не пойдет по длинному пути, если будет знать, что существует короткий.

Луций провел ладонью по барьерной печати на окне. Она отозвалась рябью золотой пыли.

– Ты отлично играешь роль раба, – негромко сказал он, – твой бы талант одному слишком наглому талорцу, проблем у меня было бы куда меньше.

– Это потому, что я рабом был.

Голос Терция прозвучал прямо над его ухом.

Луций не слышал, как тот подошел. Он даже не знал, как он попал в дом Марка. Терций появился здесь едва ли на час позже, чем Центо сопроводил его в свое поместье. Луций и сам едва узнал Терция в сгорбленном мужчине с перебинтованным лицом, когда тот впервые принес ему обед и одежду. Жилистые сильные руки висели плетьми, твердый живот выкатился старческим пузом. Нахальство во взгляде единственного глаза сменилось тупым воловьим смирением. Настолько искренним, что Луций успел испугаться, не наложили ли на гладиатора Печать Покорности. Однако в ту первую встречу, прежде чем с поклоном выйти из комнаты, Терций подмигнул ему, и Луций не удержался от смеха. Его присутствие немного скрасило заключение. Он и не думал, что глупый трюк может в этот раз сработать.

Кажется, нахальный боец из ям Нижнего города остался его единственным другом.

Луций обернулся. Не глядя на Терция, он взял его ладони в свои и, едва касаясь ногтем большого пальца мозолистой кожи, синхронно надорвал державшие гладиатора нити.

– Больше не будешь.

Разрыв узды ощущался как невесомый щелчок оттянутой тетивы.

Терций сначала недоверчиво повел плечом, затем улыбнулся – развязно, задиристо. Он демонстративно хрустнул шеей и выпрямился. В этот момент даже идиотский парик, тряпье на лице и мешковатая одежда не могли скрыть его натуры. Он сверкал точно обнаженное лезвие.

– С тобой приятно иметь дело, Эдера.

Луций достал из-за пояса боевой кинжал. Тяжелый, широкий, усиленный печатями, он неудобно лежал в руке и напоминал скорее уменьшенную версию гладиуса. Луций не мог вспомнить, куда делся его торбенитовый клинок. Оставил он его в поместье Авитусов или Рада уволокла его с собой, когда Терций отправил ее на Север? Потерял. Бездарно и глупо. Луция неожиданно охватила досада, настолько острая, что защипало в глазах.

– В поместье Авитусов недавно был пожар. Если переберешься через северную стену забора, попадешь на пепелище. Там под мраморной плитой вход в погреб, а в нем кое-какое мое наследство. Мне его завещать некому, так что забирай. Бонус за хорошую службу, – он протянул кинжал Терцию рукоятью вперед, – держу пари, ты всегда мечтал прикончить патриция. Что ж, давай. Вот твоя возможность.

Терций задумчиво взвесил клинок в руке.

Прежде чем Луций успел передумать, гладиатор подался вперед и схватил Луция за ворот туники, подтянув его к себе так резко, что ткань треснула и затрещала.

– Кто тебе сказал, что я этого еще не делал? – Терций сверкнул клыкастой улыбкой.

Он разжал пальцы и ни с того ни с сего ударил Луция по лицу. В ушах зазвенело. Рот наполнился железным привкусом крови, которой не было. От неожиданности Луций потерял равновесие. Его словно с размаху швырнули в ледяную воду. Терций отстранился прежде, чем Луций успел отреагировать, и хищно облизнулся.

Задыхаясь, Луций рефлекторно ощупал грудь в поисках торчащего клинка между ребрами. Так должен был закончиться этот разговор. Но боевой кинжал был до половины лезвия вогнан в деревянный подоконник.

– Никогда так больше не делай, – выдохнул Луций, ошалело уставившись на Терция.

Сердце яростно колотилось в горле. Тавро горели на коже. Звук собственного голоса, сиплый и неровный, показался ему лучшим, что он когда-либо слышал.

– Никогда – это хорошее слово, – сумасшедший оскал исчез с лица Терция, сменившись привычной самодовольной ухмылкой, – это значит, что умирать ты передумал, и случай еще может представиться. А это верный ход мыслей. – Он постучал по виску, развернулся на пятках и двинулся к двери. – Не хорони себя раньше времени, милаха. Не делай за других их работу. Как закончишь со всеми этими судебными хлопотами, отправь весточку.

Неожиданно для себя Луций расхохотался.

– Но в погреб все равно наведайся. Пусти в дело то, что найдешь. Даже если выживу я, Луций Авитус Эдерион все равно не жилец.

– Этот парень мне никогда не нравился.

Терций отсалютовал Луцию на прощание и тут же снова сгорбился, поник, возвращаясь в свою роль. С глубоким поклоном безвестный раб покинул покои узника.

Оставшись в одиночестве, Луций вытянул руки, разглядывая чуть подрагивающие пальцы и продолжая посмеиваться. В чем бы ни состояла задумка этого больного придурка, она сработала.

Луций категорически не хотел умирать.

Он проводил взглядом холодное солнце, с грустью потрепал орнамент печати, ограждавшей окно. Золотой песок взвесью скользил по рукам и упруго стягивался обратно к изящным символам. Все же это была очень красивая магия.

Ночью ему снилась вьюга. Сплошная и ослепительно-яркая.

* * *

Небо мстительно сдавливало затылок Марка Центо с самого утра. От пульсирующей боли не помогала ни одна печать. Оттого бледные здания Патрицианских кварталов казались совершенно обескровленными. Марк жадно рыскал глазами по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, на чем можно будет сфокусировать взгляд. Но вокруг были только одинаковые булыжники, стройные ряды дымчатых от тумана колонн и укутанные по самую макушку бесцветные фигуры прохожих без лиц и имен.

Только Луций в этом сером пейзаже был вопиюще контрастным пятном в своей черной тунике. Он шел перед Марком и разглядывал улицы с таким интересом, словно видел их впервые. Рассматривать же тут было абсолютно нечего. Статуи нимф сменялись статуями сатиров. Фонтаны повыше сменялись фонтанами поменьше. Гарпии на карнизах сменялись грифонами на барельефах. Мрамор, базальт и песчаник окружали со всех сторон и не вызывали в Марке ничего, кроме глухого раздражения и новых приступов головной боли.

Стоило им ступить на брусчатку форума перед курией Юстиции, Луций ускорил шаг. Марк следил за его удаляющейся фигурой в десятке шагов впереди и чувствовал, как тяжесть в затылке милостиво отступает. Никто так не спешит навстречу смерти. Неужели доболтался? Снова сумел вывернуться, умаслить кого-то из вчерашних гостей.

Марк выдохнул облачко легкого пара.

Луций взбежал вверх по лестнице, мягко перескакивая каждым шагом по несколько ступенек, точно нетерпеливый ребенок, и Марк безнадежно отстал. На последней ступени Луций запнулся и полетел головой вперед, нелепо дернув стянутыми за спиной руками. Инстинктивно бросившись к нему, Центо мысленно влепил себе пощечину. Он же сраный маг. На нем все еще стоят защитные тавро. Были и останутся. С ним ничего не случится. Луций тем временем перекатился на спину и вдруг расхохотался, глядя в небо.

Марк оставил попытки понять, что происходит у него в голове.

Он поднял узника, поставил на ноги – и тот в кои-то веки подарил ему взгляд. Такой, от которого боль вгрызлась в голову Марка с новой озлобленностью. Он предпочел бы увидеть в этих льдистых глазах ярость. Презрение. Равнодушие, на худой конец. Но он знал этот взгляд. Это был очень дурной взгляд. А улыбка на губах Луция была и того хуже.

В малом зале курии Юстиции собралось всего пять человек. Два снулых вчерашних магистрата равнодушно перебирали бумаги. Гай Корвин нависал над Публием, уперев ладони ему в плечи. Тот, закинув голову, что-то вполголоса хмуро объяснял ему. Гнея Арвину, по всей видимости, держали в курии как реквизит. Он недвижно сидел в дальнем углу, спрятав лицо в ладони.

Шесть человек. Марк не сразу заметил Авла Овикулу. Тот сидел на самой последней скамье в нижней части зала. Скользнув по Марку невидящим взглядом, он приветливо кивнул Луцию.

Марк скрипнул зубами. Гнусный человек. Но даже если Луций договорился о чем-то с этим трусливым ублюдком, пусть так и будет. Всяко лучше, чем смерть.

Публий кивнул магистратам. Вчерашний старик поднялся и прочистил горло. Его голос скрежетал хуже прежнего.

– Ввиду новых обстоятельств мы спрашиваем тебя снова. Луций Авитус Эдерион, ты ли виновен в убийстве Праймуса Арвины?

Луций широко улыбнулся.

– Я убил Праймуса Арвину. Я убил Барбуса Биолу, а еще, – он с наслаждением щелкнул языком и сверкнул глазами, обернувшись к оцепеневшему Марку, – я убил Квинта Корвина пару месяцев назад.