Луций приоткрыл рот и поймал на язык мелкую сухую снежинку. Снежинка уколола задорным холодом и растаяла. Сделалось сладко. Он переступил с ноги на ногу. Под мягкими башмаками лениво чавкала вода. Ему хотелось размяться и пройтись. Утомительная патетика, которая сопровождала суд и ритуал изгнания, сама по себе была своеобразной формой пытки. Не получив записей Биолы, Корвины решили, по крайней мере, устроить из суда настоящее предвыборное шоу.

Он вполуха слушал пространную речь Публия. В ней говорилось о змее, которая свила гнездо в его доме, гражданском долге и о том, как имя Луция Эдеры навеки станет нарицательным для коварства и вероломства. Внутренний двор судейской коллегии был битком набит почтенными гражданами Республики. Они кутались в шерстяные плащи, шмыгали носами и бросали на Луция полные праведного гнева взгляды. Луций не глядел на них. Вдоволь насмотрелся во время суда. Он обвел взглядом скучный пейзаж и снова уставился на дом Последнего Покоя.

Он был таким же восхитительным, каким Луций его запомнил двенадцать лет назад. На фоне мраморной строгости колоннады и голых деревьев с редкими пожухлыми листьями маленькое здание, переливающееся перламутром, казалось вопиюще неуместным. Тончайшие жемчужные пластины ловили редкие лучи мутного осеннего солнца и насыщали его собственным теплым светом.

Двенадцать лет назад двор коллегии был залит сочным весенним теплом и тонул в запахе цветущей глицинии. Луцию было восемь. Он стоял в толпе патрициев, рядом с дядей, и изо всех сил сдерживался, чтобы не спрятаться ему за спину от разлитого в воздухе напряжения. Публий зачитывал обвинение. Это было одно из его первых дел. Он был еще молод и только учился говорить с должной торжественностью.

Изгоняли Кассия Цезина Фотиана. Изможденный мужчина стоял на том же месте, где сейчас нетерпеливо переминался с ноги на ногу сам Луций. Он шумно вдыхал сладкий цветочный запах, заложив руки за спину – видимо, собираясь духом, чтобы ступить на мощенную мраморными плитами тропу к Последнему Покою.

Кассия Цезина Фотиана судили за заговор с целью убийства действующего консула Октавия Салонуса. Он объединил вокруг себя группу молодых патрициев из мелких родов и богатых плебеев. Они полагались на поддержку ветеранов армии, недовольных тем, что долгая война с Ордой лишила их грабежа и захвата новых земель. Планировали ввести в Эдес войска и захватить власть, перебив неугодных им сенаторов, чтобы занять основные должности. Сейчас Луций уже не был уверен в том, что заговор вообще существовал. Тогда ему вообще не было никакого дела до вопросов правосудия.

Он смотрел только на переливчатые стены Последнего Покоя. Ему казалось, что перед ним настоящий божественный дворец, и войти в него – большой почет, а никак не позорная казнь. Тогда он упрашивал дядю разрешить ему подойти и потрогать его. Луций был уверен, что стена окажется очень теплой и приятной на ощупь. Дядя не разрешил. Когда осужденный скрылся внутри в сопровождении конвоя, а следом, повременив, вошел консул, чтобы исполнить ритуал, Луций, улучив момент, исхитрился сбежать от дяди и все равно прикоснулся к жемчужной стене. Оказалось, что она состояла из чешуйчатых пластинок, холодных и острых.

Луций глубоко вдохнул. В воздухе не было запаха глицинии. Его казнь пахла прелой листвой и сладким ранним морозом. Не было дяди, за спину которого можно было спрятаться. Луций кожей ощущал взгляд Марка Центо. Тот исполнял свой долг с исключительным старанием. Луций слышал за спиной его напряженное дыхание и даже не чувствовал привычного отвращения. Почему из всех лизоблюдов Эдеса его конвоировал именно Марк? Напросился сам? Да, скорее всего. Пытался выслужиться и откреститься от бывшего приятеля. А может, просто мстил.

Стены Последнего Покоя сияли так же, как двенадцать лет назад, – тепло и ласково.

Публий Авитус закончил произносить речь. Луций нетерпеливо ступил на мраморную дорожку, ведущую к перламутровому кубу. Он не смотрел на собравшихся вдоль тропы людей, не проводил взглядом брата и не обернулся. Ему всегда хотелось побывать внутри.

В таком месте не могло случиться ничего дурного.

Когда Луций перешагнул порог, у него захватило дух настолько, что он и правда забыл, зачем он здесь. Перламутровая слюда, казавшаяся снаружи непрозрачной, пропускала свет. Луций оказался среди радужных бликов. Те по-хозяйски радушно приветствовали его в оглушительной тишине последнего покоя. Они танцевали на полированных цепях кандалов, нежились на ножках высокого трипода и трепали тонкую вязь душистого дыма, поднимающегося над жаровней.

Умереть здесь казалось не такой уж дурной затеей. Луций подумал, что едва не лишился этой привилегии ради того, чтобы сдохнуть от руки Терция в душной комнате Марка Центо.

На запястьях покоились браслеты кандалов с мягкой войлочной подкладкой, под коленями – белая подушка. Руки Луция неспешно растянули в стороны. Пока Марк чертил Печать Мандрагоры, Луций отрешенно рассматривал единственный заслуживающий внимания предмет в зале. На триподе отблескивал торбенитовый кинжал – близнец того, что был когда-то у него самого. Проклятый камень разрежет плоть мага как масло. Рядом в углях грелось клеймо из того же материала. Оно лишит его голоса.

Луций уставился в потолок, растворяясь в танцующих отблесках перламутра.

– Нравится? Это призрачная слюда. Последний Покой построили для казни одного из мятежных царей Сегмана. Это была его последняя просьба. По их поверьям считается, что после смерти под светом призрачной слюды душа умершего становится свободным духом. Трогательное суеверие. Он сам оплатил строительство, так что Сенат не возражал.

– Тень умершего, – поправил Луций, – это и правда восхитительно.

Тит Корвин стоял перед ним и с задумчивой улыбкой разглядывал стены. Его щеки чуть раскраснелись от мороза. Радужные блики тонули в темных кудрях.

– Гней доверил процедуру изгнания мне, не возражаешь? Поверь мне, я не испытываю удовольствия от этого процесса, – консул подошел к жаровне и вытянул над ней ладони, – сам понимаешь, он сейчас в глубокой скорби, и даже возмездие не умалит его горе.

– Месть непричастному мало кого может утешить.

– Не передумал? – Тит испытующе посмотрел на Луция.

– Нет. Не хочу вместе с вами вести Республику и весь мир к гибели.

– Слова настоящего Эдеры. Словно я помолодел на двадцать лет, – консул отошел от жаровни и взял с подставки торбенитовый клинок, – тогда начнем? Поговорим в процессе. Не могу задерживаться надолго. Печать Мандрагоры применили?

Луций сглотнул.

– Да.

Патриции имели право не страдать от боли и унижения. Мягкие кандалы не ранили кожу. Колени удобно упирались в подушку. Корвин зашел ему за спину, и Луций ощутил скольжение лезвия по коже. Смертельное рассечение тавро ощущалось лишь легким давлением и теплом бегущей из надрезов крови. Луций почувствовал горькое сожаление. Его словно лишили права присутствовать на собственной казни. Он наблюдал за ней со стороны. Вместо боли ему досталась беспомощность.

Корвин принялся педантично уничтожать Третье Тавро Луция. Тиберий зачем-то настоял на том, чтобы Луций сделал его в двадцать, хотя самому Луцию хотелось отложить это дело лет на пять. Заматереть немного, прежде чем заливать свою молодость в вечное стекло.

– Твой отец, собственно, и узнал о феномене нашей магии и Мертвой Земли, – Тит буднично продолжил беседу, – он и другие члены посольства. Но если Брасс и Арвина встали на мою сторону, как впоследствии и Авитус, то Эдера выступил против наших методов.

– Мой отец, судя по всему, был неплохим человеком.

Голос не дрожал. Было приятно сохранить достоинство.

Корвин обошел Луция, присел перед ним на корточки. Когда холодный камень клинка коснулся живота, мышцы Луция рефлекторно сжались. Он заставил себя не двигаться. Цепи все равно не позволили бы избежать лезвия. Консул длинным росчерком перерезал Второе Тавро на теле Луция. Торбенит исполнил свою функцию. Теперь убить Луция можно было и столовым ножом.

– Твой отец был изменником. Зря я позволил Авитусу тебя усыновить. С другой стороны, этой милостью я купил его верность. Но доверять дрессировку змеи мягкотелому трусу было не слишком дальновидно с моей стороны.

Луций выпрямился, насколько позволяли цепи. Кровь из разреза на солнечном сплетении заструилась по животу.

– Бесчестно оскорблять семью того, кто не может заставить тебя ответить за свои слова, – процедил он сквозь зубы, – мой дядя не трус. Мой отец не предатель.

Консул улыбнулся и раскроил тонкую вязь Первого Тавро на груди Луция.

Первое Тавро магам наносили на третий день после рождения. Медлить было нельзя. Воздух Эдеса наполняли гнилостные миазмы болезней. Меньше половины плебейских детей доживало до десяти лет. Каждый десятый погибал до года. Те, кто выжил, учились бороться с заразой.

Тела магов ничему не учились. Они нежились в защищенных теплицах и погибали от первого же дуновения пропитанного мором ветра.

Луций втянул носом воздух, и у него мгновенно запершило в горле. Он знал, на что шел и ради чего, но от страха все равно свело желудок. Все же его бесполезный героизм был идиотской авантюрой.

– Как ты назовешь человека, который отступился от того, что ему дорого? Того, кто не встал на сторону друга. Не продолжил его дело. Предпочел двадцать лет горевать о его гибели и служить его палачам.

Луций не отводил взгляда от золотистых глаз консула. Блики призрачной слюды плясали в радужках завораживающими всполохами, от которых у него щипало в носу. Он не ответил.

– Как ты назовешь человека, который поставил интересы чужого народа выше блага своей страны? Оценил жизнь безродных варваров выше благополучия собственных граждан. Встал на их сторону. Говорил их словами на их языке. Убивал, чтобы их защитить. – Тит взял с углей тяжелое клеймо. Как и кинжал, оно было сделано из проклятого камня. От жара густая зелень наконечника посветлела и казалась изумрудно-прозрачной. – Это термины, а не оскорбления, Луций. Будь последователен. Называй вещи своими именами. Ты – предатель.

Луций прикрыл глаза. Предатель. Он прокатил это слово по языку, смакуя его вяжущий привкус. Годами он слышал это слово, и от него сводило скулы.

Если вдуматься, на талорском оно звучало куда лучше.

– Лоркхаэн.

Луций поднял голову, открывая горло. Спокойное лицо консула Эдеса на мгновение исказила брезгливая гримаса, но клеймо он прижал к кадыку Луция твердой рукой. Шипящий звук испаряющейся влаги ударил в уши. Больно не было.

Тит Корвин улыбнулся и, по-мальчишески качнувшись на пятках, прижал подошву башмака к ране на груди Луция, медленно растирая грязь.

– Ладно, немного удовольствия это мне все же принесло. В конце концов, ты убил моего брата. Я могу себе это позволить, – почти пропел он, – дурной тебе смерти, Луций Эдера.

Консул бросил клеймо на пол и ушел. Звон металла еще долго отражался от радужных стен. Когда он стих, Луций открыл рот и снова попытался произнести свое последнее слово.

В зале стояла глухая тишина.

* * *

Когда Луцию было шесть, в Эдес пришло поветрие. Болезнь охватила Нижний и Средний город, забрала тысячи жизней. Сперва запертый в Патрицианских кварталах, Луций видел только дым от многочисленных костров на горизонте. А потом хворь пришла и в богатые дома. Каждый день из поместья Авитусов выносили мертвых рабов с бледно-голубой кожей в желтоватых пятнах и неестественно распухшими багровыми шеями. Тогда Луций узнал, что такое мор. Заболела Илма. Кормилица сдерживала надсадный кашель, чтобы не пугать ребенка, но он слышал ее хриплое дыхание и чувствовал тяжелый кунжутный запах ее холодного пота. Он боялся, что страшная болезнь случится и с ним, в слезах убежал к Тиберию. Дядя сказал, что он в безопасности. Что с Луцием этого никогда не случится. Что тавро защитит его.

Илма выздоровела быстро. Ее спасла талорская кровь. Мор в Эдесе утих спустя месяц. Но простолюдины продолжали иногда умирать, и Луций уже не мог перестать замечать тела, которые выносили из дома. Их уносили пневмония и лихорадка, дизентерия и гангрена. Они всегда были рядом, как оголодавшие крысы. Луций чувствовал, как они скалились на него.

Ждали шанса наброситься, чтобы восстановить призрачную справедливость.

Он остался в одиночестве в пустом зале, где ничего не происходило, и это само по себе было пыткой. Бесконечно тянущееся время раздражало. Он сделал свою ставку и не знал, сыграла ли она. От этого Луция лихорадило, как игрока на скачках. Он никогда не был азартным. Никогда не ставил на случай. Никогда – до того момента, как свернул в ту проклятую подворотню, а потом с чего-то решил, что будет отличной идеей самолично поймать похитителя Младших магов.

И – завертелось.

Луция изводила духота. Последний Покой словно кипятили снаружи. Он любил тепло – но сухое и жгучее. Держать глиняный кувшин с горячим вином, греть об него ладони. Подставлять лицо летнему солнцу. Греться возле Орхо. Но от проклятой влажной, плесневелой жары Последнего Покоя раны на груди пульсировали. Грязь стекала по коже, смешивалась с потом и кровью, бурой жижей капала на белую подушку под коленями. Он хотел лечь, сесть удобнее или хотя бы стереть с лица пот, но цепи, которые удерживали его руки, не позволяли. Хотелось пить. Радужные блики песком осыпались в глаза. Его охватила не то паника, не то ярость. Но ярость беспомощная и бессильная.

Когда горло разодрал первый приступ кашля и Луций сквозь мутную пленку увидел брызги крови на полу, он понял, что все уже произошло. Мор уже был в нем и жадно обгладывал его изнутри.

Его казнь состоялась. Не в силах сопротивляться болезни, Луций Эдера погрузился в рваный, беспокойный сон.

Этот сон не был милосердным, не крал время, а словно растягивал его. Ему снилось то ли прошлое, то ли будущее, а может, и вовсе не снилось. В одном видении он убеждал Талию, что Арвину непременно нужно отравить. В другом, стоя на одном колене, преподносил ей окровавленную голову в мешке. Он оборачивал Орхо в консульскую тогу с пурпурной полосой и ехал с ним куда-то на санях по снегу. Выныривая из бреда, Луций смеялся. Одно тавро консул все-таки забыл. Тавро Сновидца. Может, еще сгодится.

Безумно хотелось пить.

Луций обвел взглядом зал, с трудом фокусируя зрение. Дым над жаровней развеялся. Угли остыли. Отблески призрачной слюды на полу пропали, и Последний Покой погрузился в сумеречную дымку. Покачнувшись на коленях, Луций попытался изогнуться и дотянуться рукой до шеи. Для этого пришлось вывернуть плечо, но это даже не причинило боли. Он смог коснуться ожога, но не почувствовал контуров клейма – слишком воспалилась кожа. Липкое месиво крови и сукровицы покрыло пальцы. К горлу подкатил истерический спазм, и Луций тут же зашелся кашлем.

Он понимал, что сознание не пробудет с ним долго. Мысли словно окунули в смолу. Он не знал названия хвори, которая добралась до него первой, но уже видел подобное прежде. Луций не был талорцем. Он даже не был плебеем. Холеное тело патриция не умело сражаться с болезнью, сдавалось ей без боя, и та пожирала его с невероятной скоростью. Каждый следующий вдох давался все сложнее.

Он все сделал правильно. Он отпустил Терция, не потянул его за собой. Он не нарушил клятвы, которую дал Талии. Где бы сейчас ни была эта бешеная сука, он остался на ее стороне и взял на себя ее вину. Он защитил Орхо и весь гребаный Тал. Передал через Терция приказ Раде направиться на Север с записями Барбуса Биолы. Иверийка знала, где искать Аэда. Рубеж легко пересечь со стороны Республики, а дикая магия теней обеспечит ей безопасность. Корвины никогда не узнают о бесконечной Первой Печати, которую создал Биола, и не используют ее во время наступления. Овикула не получит техники Печати Подчинения и не откажется от идеи союза с новым ханом.

Повезет чуть больше – Рада переберется через кордоны живой и отдаст записи Орхо. Чуть меньше – сгинет в пути вместе с ними, и никто вообще о них не узнает. Он все сделал правильно.

Доверился словам чокнутой иверийки и поставил на нее все, что у него было.

Слезы смешались с соленым потом и защипали кожу. Теперь можно было не сдерживаться. Луций завыл. А потом закричал. В Последнем Покое стояла все такая же непроницаемая тишина. Он звал Орхо, звал Раду и Талию, Праймуса и Тиберия. Звал даже Терция, надрывая уже бесполезные связки и проклинал всех, кто его не слышал, пока не согнулся в очередном приступе хриплого кашля. Его звук отразился от стен пустого зала эхом и ударил по ушам.

Неожиданный резкий свет печати обжег воспаленные глаза. Луций рефлекторно, как загнанный зверь, попытался отползти, насколько позволяли цепи, и поднял на вошедшего мутный взгляд.

Жесткие черты лица Марка, выхваченные из сумерек Печатью Света, заострились и показались высеченными из камня. Он присел рядом с Луцием и убрал мокрые от пота волосы с его лица. Луций дернул головой, и перед глазами все поплыло. Казалось, что по углам Последнего Покоя шевелятся дымчатые тени.

– Я предупреждал тебя, Луций. Я просил оставить их в покое. Я говорил, что ты ничего с ними не сделаешь. Этот талорский ублюдок задурил тебе голову, а ты побежал за ним как за течной сукой. Я пытался удержать тебя. Но ты не слушал, – тихо сказал Марк, – ты никого никогда не слушал.

Открытые раны на разрушенных тавро горели огнем. Воздух входил в легкие с тихим свистом. Передняя часть шеи воспалилась настолько, что Луций едва мог повернуть голову. Он не мог вообще ничего. Не мог даже заткнуть рот сраному Марку Центо.

Луций любил свой голос. Он был звонким, чистым, гибким, как хлыст. Гортанные звуки заклинаний, острая эдесская речь и округлое звучание талорского – все ему давалось легко. Луций владел голосом мастерски, как боец владеет своим оружием. И от хриплой тишины, которая теперь вырывалась из его глотки, отчаяние пересекло какую-то невидимую черту, затопило его с головой и, наконец, исчезло.

Луций закрыл глаза и измученно улыбнулся легкому ознобу, пробежавшему по спине. Ласковому, прохладному поглаживанию, которое касалось не кожи, а сознания. Словно кто-то обнял его мысли, ластился к нему и жаждал его внимания.

Его отчаянная ставка на варварский бред иверийки сыграла.

Когда твоя тень надорвется и у тебя не останется выбора, Рух коснется тебя. Тогда ты пригласишь его и пообещаешь ему историю. Он займет ее место, и ты умрешь второй раз.

– Ну давай, моя радость, – проговорил Луций одними губами, – я развлеку тебя так, как не развлекал никто.

Непостижимое нечто приняло приглашение. Нетерпеливо, жадно скользнуло под кожу и растеклось волной пустоты, безвременья и лютого мороза. Оно наполнило тело безудержной радостью, безрассудной, кипучей волей, от которой высохшие губы сами растянулись в широком оскале.

– Ненавижу тебя, Марк, – выдохнул Луций и засмеялся.

Он услышал себя.

Его новый голос был другим. Нечеловеческим, невероятным. Он был соткан из хруста первого льда и шелеста мерзлой травы и нес за собой эхо и шорох пепла. Он заполнил темницу, мертвым звоном ударился о стены, погасил свет печати и принес с собой долгожданный холод.

Марк отшатнулся, потерял равновесие, едва успев опереться на руки. Луций с удовольствием вдохнул свежий воздух и снова согнулся в кашле, выплевывая сгустки крови. Сознание ускользало в уютную пустоту. Сквозь полудрему он услышал звон, с которым раскололся промороженный металл цепей, и рухнул в руки Марка.

– Ненавижу тебя, – повторил он снова и едва различил тихий ответ:

– А я тебя нет.

* * *

Затылок Луция кололо сухой соломой. Его монотонно потряхивало. Каждый толчок раздражающей тряски вдавливал острый стебелек в кожу. Он раздражал даже больше, чем тупая боль в легких. Сонное сознание поднималось на поверхность.

– Кто тебя править учил, падальщица? Такими темпами он от старости умрет раньше, чем мы доберемся.

– В борделях так-то не водится ни телег, ни лошадей. Умеешь лучше, так сама и веди.

– Я занята. А ты бесполезна.

– Раз я бесполезна, обойдешься без печатей. Сеном своим греться будешь.

– Следи за дорогой.

Голоса Рады и Талии звучали глухо, будто через толщу воды. Отчего-то они вызывали у Луция вялое возмущение, но он не мог вспомнить его причины.

– Скажи спасибо, что Марк нас перенес за Рубеж. Сами тащились бы месяц.

– Не скажу. Я не скормила его энки, хватит с него и этого.

– Надо же, какие мы опасные. Посмотрим, как твой энки спасет тебя от Гнева Богов.

Луция тряхнуло. Проклятый колосок наконец сместился в сторону. Хотелось спать.

* * *

Пахло знакомой смесью грибов и пряной травы. От теплой густой массы ужасно щипало раны на груди. Рада наносила ее, едва касаясь кожи пальцами. Кончики ее волос щекотали Луцию живот.

– Ты вообще знаешь, куда мы едем?

– Примерно.

– Что значит примерно?

Талия ворчала, словно старая бабка. Луцию стало смешно, но смех лишь сжал ребра тугим хомутом. Касания Рады исчезли. Рядом послышалась возня и стук глины.

– Падалью от тебя все еще несет, как от дохлой костровой лисы. Я едва чую тень Аэда. На, выпей.

По всей видимости, Рада обращалась к Талии, но соглашаться не спешила.

– Что это? – спросила она.

– Паучий мох, мальва и белый ковыль. Его я добавляла для господина, но тебе тоже хуже не сделает.

– Мне насрать на рецепт твоего варева. Зачем мне это пить?

– Выведет остатки зенийской гнили. Матушка твоя постаралась – любо дорого проклясть.

– Она еще…

– Нет. Ее нет. Но гниль крепко въедается в вены.

Рада снова вернулась к Луцию. Бережно подняла его голову и принялась менять перевязь на шее. Дико больно. Луцию захотелось отползти, но тело игнорировало его волю. Иверийка подула ему на лицо. От ароматного порошка зачесался нос. Сон снова навалился плотным покрывалом, заглушая голос Талии.

– Спасибо.

* * *

Ледяной колючий ветер скулил как пес, лизал Луцию щеки. Это помогало. Просто этой помощи было недостаточно. Влажный жар снова оплетал его тошнотворным запахом гноя. Казалось, что в легкие с трудом просачивается не воздух, а зацветшая болотная вода.

– Рук не чувствую. – Рада говорила тихо, едва выговаривая слова через стук зубов.

Кажется, они сделали привал. По крайней мере, Луций не чувствовал монотонной тряски. А может быть, его слишком занимала собственная судорога.

– Не могу сделать печать. – Усталый голос Талии прозвучал совсем близко. Затем телега скрипнула и качнулась. – Все просто рассыпается.

– Не пытайся, падальщица. Его снова лихорадит.

– Он не умрет?

– Не должен. Не знаю. Нужно спешить. У меня почти кончились травы.

Дрожащие пальцы Талии сжали руку Луция, словно пытались удержать бьющую его дрожь.

– Ему не холодно?

Рада горько рассмеялась.

– Он Даллах. Холод принадлежит ему.