«В изысканиях своих я видел многие темные стороны мира. Видел зимы, полные холода, что убивает за считаные минуты, с ночами, без конца сменяющими одна другую. Видел иссушенную солнцем землю с трещинами до владений самого Диспатера. Видел черные леса, уничтоженные пожаром, видел, как гора извергала огонь, а с неба падал пепел. Сии бедствия несли невиданные страдания, и все же каждое из них было дуальным. Снег таял и питал водой землю, зола и пепел кормили новую жизнь. В морозе, в пыли и в гари чувствовал я неистребимый витальный дух. Ничто сущее не умирает навсегда, но перерождается в иное. Но так мне лишь казалось. Ибо Мертвая Земля лишена дуальности, она есть небытие, надругательство над порядком и богами».

Лициний Аквилл, «Изыскания»

Луций вдохнул холодный утренний воздух и рефлекторно вцепился в покрывало. Оно существовало. Провел ладонью по своей коже. Медленно, вдумчиво, сосредотачиваясь на ощущениях. Гладкая на шрамах, чуть шероховатая на локтях. На шее – слегка влажная. Луций касался себя и по капле возвращал ощущение собственной бытности. Поднявшись на локтях, он вслепую нашарил чашу с остывшим лавандовым настоем и залпом осушил ее. Яркий горький запах. Терпкий вкус остался на языке.

Ему снилась Мертвая Земля. Это был первый сон, который он запомнил с того момента, как предыдущий его кошмар воплотился. Наученный опытом, Луций вспомнил советы дяди. Не открывая глаз, он медленно опустился на жесткую подушку, расслабляя тело, и осторожно нащупал ускользающие ниточки сна.

День. Он не один – слышен чей-то голос за спиной. Неровное пятно пустоты прямо перед ним, в нескольких метрах. Оно ограждено колышками с веревкой. Небольшое, площадью в пару актов. Наверное, свежая язва. Колышет черными усиками, похожими на водоросли в воде. Луций смотрит на него. Его охватывает не страх, скорее органическое чувство неправильности, словно он переступает границы табуированного. Мертвая Земля притягивает взгляд. Он смотрит на нее долго, слишком долго – достаточно, чтобы почувствовать ничего. Кто-то касается его затылка. Вырывает из прострации и…

Луций открыл глаза. Больше из сна ему не удалось вытащить ничего. Он попытался уснуть снова, но его подвижный разум уже наполнился мыслями. Поднявшись, он быстро записал все, что успел увидеть. Несмотря на довольно мерзкое пробуждение, его охватила неожиданная бодрость. Пусть толковый сновидец из него и не выйдет, за такие подсказки можно и расплатиться чудовищами в разуме. Рано или поздно он окажется у края Мертвой Земли и… и что-то где-то произойдет.

Он вздохнул и зачесал спутанные волосы назад. Готовил ведь карту с язвами для выступления Гая Корвина в Сенате, ох как бы она сейчас пригодилась – все наработки сгорели в пожаре. Стоило наведаться в табуларий.

Скрипнула дверь. Он обернулся. Рада вошла в комнату со свежей водой для умывания и чашей, от которой поднимался легкий пар. Луций приветливо махнул ей. Она посмотрела на него с опасливой улыбкой.

– Аэд вернулся?

– Я просил не говорить о нем, – ответил Луций, мгновенно помрачнев.

Каждый день он думал об Орхо, но стоило кому-то другому упомянуть о нем, в Луции вспыхивала злость. Царапать собственные раны упоительно, но когда коросту срывает кто-то другой…

Голос Марка звучал в голове тяжелым эхом. Твоего бешеного пса уже убили, Эдера.

Рада подошла со спины, поставила перед ним чашу, подула на загривок и мазнула по нему чем-то липким. Луций поежился. Рада рассмеялась.

– Глупый ты, господин. Аэд не может умереть, я тебе столько раз говорила. Первый не отдаст свое гнездо так просто. Не по его смерти время горевать, а по его жизни, – она поцеловала Луция в щеку, – что у тебя случилось?

– Не знаю сам, но что-то случилось. И это «что-то» мне в радость, – неожиданно легко забыв раздражение, Луций потер шею и вдохнул свежий землистый запах отвара, – а это что?

– Мотыльковая трава, черный мох и ирга, – с готовностью отозвалась Рада, – это покой. Но ты иначе смотришь сегодня. Я могу переделать.

– Не надо. Покой так покой.

Луций пригубил насыщенно-синий напиток.

Рада готовила ему новые отвары каждый день. Сперва Луций просто равнодушно пил предложенное, полагая, что хуже точно не станет – тем более что рабыня не принимала отказов и преследовала его с этими чашками, пока он не сдавался, – но с каждым днем они нравились ему все больше.

На вкус они были как все, что ему дорого, и именно то, что было нужно.

– Это принесли тебе сегодня, – Рада протянула Луцию плотно свернутый свиток, – раб в золотом ожерелье. Я тоже такое хочу. Красивое. Купи мне такое.

– Это не ожерелье, а ошейник, – Луций закатил глаза, – и в нем нет смысла, это глупость. Ты и так обвешана чем попало.

Рада с гордостью зашуршала длинными бусами из сухих ягод и шишек.

– Ты не даешь мне выходить в них! Бусы привлекают энки. Вдруг они еще тут остались. А ошейник просто красивый.

Луций забрал из ее рук свиток и посмотрел на нее со скепсисом.

– Скажи мне, сколько рабов в этом городе?

– Не знаю. Много?

– Очень много. В несколько раз больше, чем господ. Но ты об этом не знаешь, и каждый из этих рабов тоже. Но если пометить каждого из вас, вы очень быстро поймете свою силу и будет восстание. Ясно? Ошейники на рабов надевают только идиоты. И богачи. Благо, таких немного и обычно это одни и те же люди.

Рада задумалась. Луций развернул пергамент. Он уже знал, от кого было послание. Праймус ненавидел привычку отца помечать золотом рабов, справедливо считая эту манеру пошлостью. Гней Арвина же никогда не упускал шанса подчеркнуть собственную значимость. Воистину, нет большего убожества, чем люди на вторых ролях.

Луций нервно смял уголок пергамента. Праймус Арвина приглашал его в гости этим вечером. Последний раз Луций видел друга почти мельком – когда передал ему послание Талии. Тот так обрадовался письму, а Луций едва мог смотреть другу в глаза, не в силах не вспоминать о его отце. На языке вертелось что-то вроде «а знаешь, твой папаша на моих глазах пытался похитить мою подругу, едва не убил меня и стал причиной того, что моя жизнь полетела в Тартар». Разговор не клеился. Луций избегал друга, как последняя сволочь.

– Что пишут? – Рада смотрела на него с любопытством. – Отправишь меня с ответом?

– Пока нет. Решу позже, – помедлив, Луций отдал ей письмо, – а если интересно, то сама и прочитай.

Она поморщилась, разглядывая текст.

– Тут завитушки. Я не понимаю завитушки. Ясон учит меня ровным буквам. Но там очень скучные слова.

Ясон был пожилым рабом, которого Луций обязал учить Раду чтению и письму. Северян почти никогда не покупали для службы в патрицианских домах. Они были дешевы, безграмотны и выполняли в основном физическую работу. До того, как Луций нашел ее на рынке Нижнего города, иверийка, кажется, работала на маслобойне. Попав в поместье, где последняя прачка была обучена грамоте, она захотела учиться сама. Ясону все равно было нечем заняться – раньше он выполнял обязанности секретаря Тиберия, но, когда постарел, остался в поместье доживать свой век без дела по милости хозяина.

– Ну возьми это с собой и разбери с Ясоном. Сейчас, – Луций забрал письмо и добавил внизу приписку, что он дозволил рабыне читать этот текст, – вот, держи. Никаких тайн здесь нет. Я спущусь на завтрак сегодня.

Рада кивнула и помогла ему собраться. В целом она лишь стояла рядом, негромко напевая какой-то нескончаемый мотив, подавала нужные предметы и иногда вставляла неуместные рекомендации. Луций приводил себя в порядок сам. Побрился, расчесал волосы, кое-как собрал их в короткую косу.

Он рассчитывал позавтракать с дядей – спросить его о том, как возвращаться к уже виденным снам и расширять… зоны обзора. Уже спускаясь в колонную галерею, Луций замер и прислушался. Тиберия слышно не было. Вместо него он услышал голос, который не мог не узнать.

Командующий Гай Корвин – собственной персоной.

– Во имя Марса, они там оборзели совсем! Я жду уже три недели.

– Я собирался сегодня к тебе. – Чтобы услышать Публия, Луцию пришлось напрячь слух. Брат, как обычно, говорил негромко. – Это частный разговор, Гай. Продолжим его в таблинуме.

Частный, значит.

Луций развернулся на пятках и чуть ли не бегом понесся обратно в свои покои.

– Раздевайся, – рявкнул он Раде, захлопнув за собой дверь.

– Ну вот, а обещал без этого.

– Шутки потом! Мне нужна твоя одежда.

Луций торопливо стянул с себя тунику. Рада, не стесняясь наготы, протянула ему свою – грубую, серую, пропахшую листвой и ягодами. Луций наскоро оделся и подлетел к зеркалу. На мгновение задумавшись, он кивнул самому себе и расчертил Печать Лиц. Это заняло у него меньше минуты. Удовлетворенный отражением, он махнул Раде, которая смотрела на него со смесью любопытства и опаски, и умчался прочь из комнаты.

После скандала с талорцем Публий отлучил младшего брата от дел государственных, и теперь Луций узнавал о происходящем только из сплетен патрицианской молодежи. Их болтовня была сомнительным источником информации. Некоторые слухи упрямо противоречили другим. Упустить шанс послушать частный разговор между командующим армии и его доверенным лицом Луций не мог. Внутри дома это было не так сложно сделать. Публий был патрицием. Все патриции имели уязвимое место.

Уязвимость похожа на трещину в посуде – может быть очевидной или вовсе незаметной, но она всегда есть. Большинство представителей Старшей Ветви имели одну на всех слабость – высокомерие. Оно будто было примесью в глине, из которой их лепили. Прививалось с пеленок, впитывалось с молоком матери.

Доходило до смешного – ну как можно каждый раз удивляться успешному восстанию рабов? Вот так открытие: если захватить людей и продать в рабство, им это не понравится. Узнать, что у Сиазона есть своя письменность только спустя десять лет после колонизации? Надо же, кто-то еще смог придумать буквы! Любой язык, кроме собственного, эдесцы считали не более чем собачьим лаем, любую культуру клеймили варварской и отсталой, со скрипом делая исключение для Котии и Лирака – и то исключительно потому, что всего век назад в Республике попросту не было собственных драматургов и философов. Любая магия кроме Искусства печатей полагалась либо ничтожной, как тиришарская звериная связь, либо хтонически мерзкой, как, собственно, талорская власть над стихиями.

А уязвимее всего патриции становились в высокомерии к собственным рабам, полагая их не более чем функцией. Мебелью без глаз, ушей и интересов. Эдес был болезненно надменен, и эта надменность притупляла его взор точно старческая катаракта. В конце концов, именно эта слепота позволила Луцию сохранить свою жизнь и статус. Он в хвост и в гриву использовал чванливость патрициев с момента, как осознал ее.

Сам он, разумеется, полагал себя лишенным этого изъяна и гордился этим. Что, если вдуматься, было весьма самонадеянно.

Публий Авитус – истинный сын Эдеса – и бровью не повел, когда в его таблинум неслышно проскользнул невзрачный рябой юноша с кувшином. Гай Корвин все же посчитал нужным поднять на раба взгляд, впрочем, только ради того, чтобы безразлично подставить чашу. Налив командующему вина, Луций встал у края стола и замер, опустив голову. Публий задумчиво смотрел перед собой, постукивая ногтем по кончику стилуса. Корвин смотрел на него с плохо скрываемым нетерпением человека, привыкшего думать быстро и вслух. Он ерошил короткий ежик темных волос на затылке – периодически забывался, пытался пропустить волосы сквозь пальцы и досадливо морщился.

– Ну? – Потеряв остатки терпения, Гай подался вперед.

Публий устало вздохнул.

– Что «ну»? Сенат принял решение. Мы купили всех, кого могли купить. Можем вывести войска из Виледа не раньше весны. Не знаю, что еще можно сделать.

– Пусть подотрутся своим решением! – Гай опасно сверкнул глазами и резко поднялся, пинком отшвырнув кресло в сторону. – Это, мать их, провокация! Мы теряем время, а у нас его нет.

– Я знаю. – Публий говорил негромко. Видимо, надеялся, что и Гай придет в себя. – И они знают. А лучше других с ситуацией на Рубеже знаком Овикула. – Он повернул голову и остановил взгляд на Луции. Тот на мгновение похолодел. Но Публий смотрел сквозь него. Он лишь нашел удобную точку, чтобы сфокусировать взгляд, и все еще о чем-то размышлял. Мельтешение командующего его отвлекало, но, глядя на раба, Публий видел пустое место. – Эту полумеру продавил он. Пытается выиграть время.

– Время на что?

– Узнаю – расскажу, Гай. – Публий упер локти в стол и потер переносицу. – Успокойся хоть на мгновение, прошу тебя. Мы потеряем всего пять месяцев.

– Ты знаешь, чего нам будут стоить эти пять месяцев?

– В сравнении с годами – мелочи.

– Из-за таких мелочей мы и оказались в заднице!

Гай швырнул медный кубок в стену. Вино плеснуло алыми брызгами, испачкало ноги Корвина и вот уже стекало на пол. Луций растерялся. Он не понимал, что должен делать – броситься убирать беспорядок или продолжать прикидываться ветошью. Выбрал второе. В худшем случае его окликнут и дадут прямой приказ, а вот если дернуться, можно попасть под горячую руку.

– Кто, мы? – Неестественно тихий голос Публия заставил Луция вспомнить, у кого он учился нагонять страх. Гай Корвин звучал в гневе так, словно был способен переломать жертве все кости. Однако голос Публия легко мог внушить, что ужас, на который он способен, даже вообразить невозможно. И этот эффект был куда мощнее. – Все вопросы адресуй своему брату. В это положение нас привели его ошибки. И не делай вид, что печешься о судьбе Республики. Тебе всего лишь скучно.

Лицо Гая помрачнело. Он сделал стремительный шаг к столу, будто собираясь нанести Публию удар, навис над ним и… ничего не сделал.

– Ты действительно так думаешь, Авитус?

Публий отвел взгляд.

– Нет. Прости, я… – помедлив, он поднял на Гая серые глаза, потер лоб и тяжело вздохнул, – ты рвешься в бой, потому что в бою ты держишь поводья этого мира. А я добиваюсь того, чтобы твой бой случился. Я знаю ставки. Но не вини меня за то, что я не расстроен тем, что ты останешься в тылу еще на пять месяцев. Я хочу как можно дольше видеть тебя живым. Сколько бы югеров нам это ни стоило.

Гай помолчал и вдруг, по-свойски растрепав светлые волосы Публия, улыбнулся. Его гнев погас так же быстро, как вспыхнул.

– Совсем в меня не веришь, – беззлобно проворчал он, ища взглядом отброшенное кресло.

– Я знаю, что ты полезешь в самое пекло и что твоя жизнь мне дороже, чем тебе самому, – в голосе Публия слышалась плохо скрываемая горечь, – я так понимаю, в ваших исследованиях вы тоже не продвинулись?

Гай поставил кресло на место и снова уселся рядом, бесцеремонно закинув ноги на стол. Луций наполнил вином новую чашу.

– Арвина говорит, они вот-вот преуспеют, но… – Корвин поморщился, – не лезь в это, Публий. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Интригами в нашем тандеме занимаюсь я, а секреты хранишь ты.

– Это…

– Опасно? Да неужели, – Публий бросил на Гая снисходительный взгляд, – ладно, обойдусь без этой головной боли. Квинт не объявился? Еще недавно это была его вотчина.

Луций, который уже было собрался ретироваться, навострил уши. До этого момента разговор казался ему малоинтересным. Чего-то он просто не понимал, а то, что понимал, несложно было предположить самостоятельно. Но два имени, прозвучавших подряд, заставили его напружиниться подобно охотничьему псу.

– Думаю, братец мертв, – Гай мрачно осушил чашу и отставил ее в сторону, – не знаю, что произошло. Это были их с Титом дела, я просто занимался поставками.

– Мне жаль. Он был… талантливым.

– Он был бестолочью без тормозов и наверняка сгинул по собственной глупости.

Публий покачал головой.

– Очень надеюсь, что неосмотрительность Квинта – это не семейная черта.

– Ты знал, с кем связываешься, – Гай не отрываясь смотрел на Публия, и на его лице появилась улыбка, – ладно, раз уж все равно ждать, останусь у тебя.

Публий помолчал и мерно побарабанил пальцами по столу.

– Вон отсюда, – негромко сказал он, и Луций не сразу понял, что это был приказ, который отдали ему. Кротко поклонившись, он бесшумно покинул комнату. Едва он прикрыл за собой дверь, легкий гул Печати Тайны сообщил ему, что шпионаж на сегодня окончен.

Вернувшись в свои покои, Луций обнаружил Раду в том виде, в котором ее оставил, то есть абсолютно голой. Она сидела на кровати, скрестив ноги и сцепив руки на затылке, и тихонько мурлыкала. Тело рабыни частично прикрывали длинные спутанные волосы и нитки бус. Кожу украшало множество незнакомых Луцию татуировок – тонкие, сложно переплетенные линии покрывали ее грудь и живот. Прежде чем умыться и вернуть себе свой облик, Луций стянул с себя колючую тунику и бросил девушке, но та не обратила на него никакого внимания. Когда Луций, взъерошенный и мокрый, опустился рядом с ней на кровать, Рада приоткрыла один глаз.

– Ты сменил рожу, чтобы позавтракать, а вернулся голодным. Я устала пытаться понять тебя.

Луций не ответил. Он хотел упорядочить мысли.

Арвина-старший продолжил дело Квинта Корвина. Оба они – и это было уже явно не домыслом, а фактом, – занимались похищением людей. Талорцев быстро оставили в покое, зато исчезновения магов Искусства – продолжились. Жертв забирали живыми. Исследования… Луций поморщился. Его распирало беспокойство. Мысли никак не собирались в цельную цепочку. Он чувствовал – нутром, загривком, животным шестым чувством, – что нащупал что-то верное. И от этого зуд нетерпения становился невыносимым.

– Ты звенишь, – Рада сообщила эту несомненно ценную информацию с видом лекаря, поставившего диагноз, – прекрати.

Луций кисло посмотрел на нее и вздохнул. Рада ему необъяснимо нравилась. Он к ней привязался. Она пахла Севером, пусть и не совсем тем, что был ему нужен. Ее безумие делало опостылевшую рутину немного занятнее.

– Спасибо за совет, – он отвесил ей шутовской поклон, – ступай к Арвине и передай, что я буду к вечеру. Потом возвращайся домой и, на случай, если это не очевидно, не слоняйся по поместью без одежды.

* * *

– Да что ж такое-то!

Луций смахнул сбившийся орнамент и, морщась, стал разминать затекшее запястье. Печать Перемещения упорно ему не давалась. Она была сложной сама по себе, а дрожащими пальцами довести орнамент хотя бы до половины казалось вообще невозможным. Руки после тренировки с Терцием болели и тряслись сильнее обычного – сегодня гладиатор выдал ему утяжеленный меч. Талия, которая сидела на подоконнике, обхватив руками колени, вздрогнула от его голоса, словно забыла, что не одна в комнате.

– Ты пытаешься чертить ее быстро. Перестань. – Она в который раз наполнила свой кубок вином. – Печать Перемещения – это суть тавро, а тавро у тебя не выходят, потому что шило в заднице. Прежде чем спешить, научись. Медленно. Смотри. – Присев на кровать рядом с Луцием, Талия принялась плести тонкий орнамент. Ее пальцы подрагивали, казалось, не меньше, чем у самого Луция. – Представь, что ты обматываешь веревку вокруг скользких колышков. Создаешь ей узор. Если перетянешь, дернешь – она соскользнет. Ты когда-нибудь задумывался, почему услуга мастера тавро стоит таких денег? Это сложная работа, которая требует абсолютной концентрации. А у тебя ветер в голове.

– У тебя, кажется, тоже. Это – не Печать Перемещения, – осторожно заметил Луций.

Талия рассеянно посмотрела на золотистую взвесь печати и, узнав в ней узор Тюрьмы Духа, быстро замахала руками, рассеивая символы.

– Сути это не меняет, – отрезала она.

Луций посмотрел на нее с легкой тревогой. Талия явно была не в себе, а когда контроль над собой теряет человек, который способен по рассеянности создать запрещенное заклинание, жди беды. Она нервничала. Ее лихорадочное волнение словно заставляло воздух в комнате вибрировать. Он видел Талию злой. Видел ее в печали. Был даже знаком с ее слезами. Но такой, как сегодня, он ее еще не встречал. У Розы Эдеса все валилось из рук. Она казалась… загнанной.

– Ты не в порядке.

Он не спрашивал. Талия полоснула его взглядом, но спорить не стала.

– Не только у тебя случаются сложности, Эдера.

– В таком случае поделюсь опытом, – Луций постучал пальцем по чаше в ее руках, – от этого лучше не станет. Я проверял.

– Давай начистоту: выпив немного вина, я выгляжу куда лучше, чем ты в своем запое. – По губам Талии скользнула улыбка. Она поставила чашу на пол и растянулась на кровати. – Не заговаривай мне зубы, черти печать, ученик. Сосредоточься. И где твой коготь? Я понимаю, ты любишь покрасоваться и фокусируешь магию на пальцах, но это сложная техника. Окажи ей уважение.

– Коготь… – Луций повел плечом. Его снова обожгло непрошеными воспоминаниями. – Я его потерял. Неважно. Я всегда практиковался голыми руками. Зато с когтем моя скорость просто запредельная. – Он выдавил из себя что-то вроде самодовольной улыбки, отвернулся и возобновил попытки.

Талии хватило такта не спрашивать. Луций чувствовал ее взгляд кожей и не мог понять, что творится в ее голове. Он догадывался о ее планах бежать с Праймусом. Судя по всему, в письме, которое он передал, были детали их плана. Условленный срок приближался, и от этого Талия все больше нервничала. Возможно, план был опасным. Быть может, они планировали убить Гнея Арвину. Нет, не они – она. Праймус вряд ли способен убить отца. Плохой расклад. Если Гней умрет, Луцию придется вычислять следующего из клиентуры Корвинов, кто примет эстафету. Нужно было выяснить как можно больше сегодня же. Что, если пробраться в его кабинет…

Пальцы Луция соскользнули, и орнамент рассыпался пылью. Он выругался и с мрачным видом начал заново. Он был сильным магом, но разница между легковесными печатями и тавро была в том, что первые состояли из отдельных символов, а вторые были цельной вязью. Символы достаточно было располагать в верном порядке. Они были как строки поэмы – не нужно помнить все разом, они сами всплывают в памяти, когда до них доходит очередь, главное, не сбиться с ритма. Тавро же походили на философский трактат со сложными оборотами, где, чтобы понять конец, нужно держать в голове идею целиком.

Луций медленно выписывал вязь, старательно прогоняя из головы посторонние мысли – планы, подозрения, домыслы и осколки памяти. Наконец, спустя еще пару попыток, орнамент сложился и завис плотной переливающейся взвесью.

– Готово! – Он обернулся к Талии, в этот же момент печать искрами осыпалась на пол.

– Концентрация до самого конца, олух, – подруга посмотрела на него с презрением, но потом кивнула, – ладно, это уже недурно. Практикуйся. И делай контуры плотнее. Чем более четкие линии у тебя получатся, тем больше людей ты можешь взять с собой. Пока произносишь заклинание, просто визуализируй место, куда тебе нужно.

– А если… а если я не был в этом месте, но… – Луций попытался сформулировать вопрос туманным иносказанием, но махнул рукой и спросил прямо: – Если мне снилось это место? Моими… снами.

Талия задумалась.

– Не знаю, – наконец призналась она, – лучше спроси у дяди. Это ваше семейное искусство. Но я бы не стала рисковать. Из того немногого, что я читала о прорицании, я знаю, что у вас жуткая проблема с чувством времени. И то место, что тебе снилось, может просто еще… не существовать, так?

– Пожалуй, ты права. – Луций не стал скрывать разочарование. На мгновение у него промелькнула надежда, что хоть какой-то ответ он сможет получить быстро и просто. – Ладно, мне пора. Меня ждет Праймус. Передать ему что-то?

– Нет. – Талия встрепенулась. Ее лицо на мгновение показалось Луцию растерянным и виноватым одновременно. – То есть да. Да, просто скажи, что все в силе, – словно устыдившись своего смятения, она отвернулась, – все решено и…

– Я понял, Прекрасная. Честное слово, не бог весть какая интрига. – Луций погладил ее плечо. На мгновение он подумал, что выглядел так же разбито, когда… На моменте «когда» по горлу стал подниматься предательский удушающий ком. Закашлявшись, Луций поправил одежду и встал, направляясь к выходу. – Еще увидимся.

Вдруг Талия поднялась, подошла к нему сзади и обняла, молча уткнувшись лицом в спину. Сжала его крепко, сцепив руки на груди так, что побелели костяшки. Луций оторопел. Такие нежности в этих отношениях были не в чести.

– Эдера. – Ее голос звучал глухо и невнятно, из-за чего Луций едва мог считать интонации. Она говорила, вжавшись лицом в его плащ. – Ты спрашивал меня, на твоей ли я стороне. Я сохранила твой секрет. Я поддержу тебя. Я не сделаю ничего во вред тебе, я клянусь в этом. Но я хочу от тебя того же. Скажи мне, что ты поддержишь меня, что бы я ни сделала. Что останешься на моей стороне. Всегда. Поклянись.

Луций осторожно положил руки поверх ее сцепленных кистей. Он плохо понимал, что происходит. Да, Талия явно планировала опасный и судьбоносный поступок. Но она никогда не была уязвимой.

– Я не буду спрашивать, что ты задумала, – он мягко расцепил руки подруги и повернулся к ней лицом, – догадываюсь. И я сильно опередил тебя, принимая сомнительные решения, как ты могла заметить. Не мне тебя осуждать.

– Поклянись.

Слез в ее глазах не было. Были страх и злоба. То ли на него, то ли на себя.

– Хорошо, Талия. Клянусь всеми богами. – Он обнял ее, уперевшись подбородком в макушку, и улыбнулся своим мыслям. – Богами и взглядом Великих Духов даже. Теперь тебе спокойнее? Не бойся ошибок, Прекрасная. Продумай пути отступления, не спеши и постарайся не умереть. Тебе не понравится, я пробовал. Нужна моя помощь?

Она помотала головой, вжимаясь в его плечо.

– Ты не поможешь. Просто… просто помни, что ты обещал.