Орхо не поддавался. Его удары были не сильными, скорее обидными. Он не стремился навредить, просто показывал, что может. Двигался гибко и плавно. Обманывал с траекторией и выворачивался из захватов. Бил быстро, точно и болезненно. Длинные волосы ему не мешали. Они тоже оказались своего рода оружием. Щекотали кожу Луция, имитировали касания, которых не было. Мелькали перед глазами, сбивая фокус. Слишком гладкие, чтобы за них схватиться, они вынуждали отвлекаться и пропускать атаки. Луций негодовал.

Очередной удар вскользь пришелся по ребрам. Луций успел схватить руку Орхо и резким движением выгнул назад его кисть. Присев, Орхо ударил его живот, выбивая дыхание. Перед глазами вспыхнула чернота. Луций отпустил руку и отступил на шаг, но мгновенно собрался и успел перехватить Орхо за локоть. Однако тот все же был тяжелее и выше – широким движением швырнул его на землю. Луций перекатился, вскочил из кувырка и просадил размашистым ударом колено налетевшего на него талорца. Орхо потерял равновесие, но удержался на ногах.

– Отлично. Не хватило завершающего, – почти промурлыкал он и влетел в Луция с двойкой ударов, вынуждая уйти в оборону. Орхо был азартен и стремителен, точно хлыст. Его глаза горели нетерпением. Каждый пропущенный удар, каждая удачная комбинация Луция только сильнее разжигали его. Луций злился, но не мог не любоваться им. И это страшно отвлекало от дела.

Наконец Орхо ошибся. Сделал лишний шаг, сместив равновесие. Луций воспользовался этим. Поймал пальцы талорца, вытянул его руку и ударил по локтю тыльной стороной ладони, заводя ее за спину. Орхо согнулся, а Луций легко уронил его и прижал коленом к земле.

– Сдается мне, талорцы не так уж и сильны. – Луций сидел на нем сверху, вытягивая его руку в захвате и победно улыбаясь.

– Думаешь?

Перед глазами полыхнула короткая белая вспышка. Луций отшатнулся, выпуская руку Орхо, и сам не понял, как оказался поверженным. Его кисти плотно сжимали каменные оковы.

– Не забывай, что для меня рукопашный бой – это всего лишь один из инструментов, – Орхо навис над ним, надавив рукой на грудь, обжег тяжелым дыханием, – но спорить не стану, ты неплох в драке.

– Отпусти, – проворчал Луций.

Ситуация ему резко разонравилась.

– Уговорил. – Каменные наручи рассыпались пылью. Луций сел, потирая руки, Орхо опустился рядом на колени. – С рычагами ты справляешься отлично, но в этом мало проку. Ну завалил ты меня, дальше что? Почему не всадил под ребра? – Орхо смотрел на него с улыбкой. – Мы трахаемся или сражаемся?

Луций закашлялся.

– Это спарринг. Я не пытался тебя убить.

– Лучший бой тот, в котором ты отправляешь противника на тот свет с первого удара. Каждый последующий – твоя ошибка, шанс для врага убить тебя, – Орхо встал и помог подняться Луцию, – это справедливо для любой драки, но для тебя в особенности. Ты быстрый, а быстрые выдыхаются. Затягивать бой – не лучшая стратегия. Бей сюда. – Орхо положил его ладонь себе на горло. Луций почувствовал гулкий ровный пульс. Орхо повел его руку ниже и остановил под ребрами справа. – Или сюда, в печень.

– Я понял.

– Тогда заново.

В утренние часы в бойцовских ямах всегда было пусто. Ветер врывался в низину с гулким воем, унося прочь едкий запах помоев, которым был пропитан Нижний город. На улице бушевала промозглая, злая морось. Впрочем, Луций не обращал на нее внимания. Он висел в пятнадцати сантиметрах над землей, держась за мокрую перекладину. Сырость и холод пробирались под кожу и дарили приятную сонливость. Когда Луций впервые повис на этой балке, он не продержался и нескольких минут. Сейчас его мышцы окрепли так, что он умудрился почти заснуть, не разжимая хвата. Его тело становилось выносливее.

Неожиданный грохот заставил Луция приоткрыть один глаз и повернуть онемевшую шею. Все было в порядке – просто резкий порыв ветра опрокинул хлипкую стойку с мечами, и они с лязгом попадали на каменное крыльцо гладиаторского барака. Луций, поморщившись, разжал онемевшие пальцы и повис на одной руке, встряхивая и разминая вторую. Мышцы приятно ныли.

– Вы только полюбуйтесь, еще недавно висел как сопля засохшая, а вон, окреп, ручками машет. Сердце не нарадуется.

Тяжелая ладонь похлопала Луция по спине, и тот снова схватился за балку обеими руками, чтобы не свалиться. Получив еще один шлепок по лопаткам, он покачнулся, но удержался.

– Слишком ранний час для патетики, Терций.

– Патетики… Я таких слов не знаю, милаха. А когда я слов не знаю, мне начинает казаться, что они про мою маму, – Терций обошел Луция по кругу, помахивая деревянным табуретом, и уселся перед ним, широко улыбаясь, – а за маму можно и зубы выбить.

– Посети как-нибудь Сенат. Там у людей полно лишних зубов, – хмыкнул Луций.

– Вот потому страна и чахнет.

Луций находил Терция интересным. Голос его, объемный и надсадный, звучал так, словно принадлежал человеку тучному, но по комплекции он не особо отличался от самого Луция. Если бы его спросили, как при таком телосложении Терцию удалось стать одним из самых смертоносных гладиаторов в Эдесе, Луций ответить бы не смог. Терций походил на улучшенную версию самого Луция. Изначально тонкий костяк бойца был оправлен каменными мышцами, его мощная шея и крепкие бедра вызывали легкую, дурманящую зависть. Если бы жизнь Луция сложилась иначе и он чаще держал бы в руках не стилус, а меч… Впрочем, пусть в ямах он и выполнял команды гладиатора, все же именно Терций служил ему, а не наоборот. И Луций догадывался, насколько это его злило. Терций был свободным бойцом. Выкупил себя уже много лет назад и продолжал драться по собственной воле. Просто чтобы поддерживать репутацию. Свою и своей небольшой банды, состоявшей из бывших гладиаторов и беглых рабов.

Но за временное подчинение Луций сумел предложить особенную цену.

Терций провел крупной ладонью по бритому затылку и насмешливо посмотрел на Луция единственным глазом. Второй он потерял в ямах, еще в ту пору, когда был рабом. Судя по глубоким рваным шрамам, облагородившим его когда-то красивое лицо, в тот раз он бился с каким-то диким зверем.

– Знаешь, в чем твое преимущество, милаха?

Луций фыркнул. В целом Терций ему скорее нравился. Была в нем какая-то харизма. Его цветистые оскорбления завораживали едва ли не больше, чем поэмы Лукиллия. Но тяга к диалектике утомляла.

– Мое преимущество в том, что я быстрый. И еще я маг.

– Быстрый ты в постели с девочкой. Научить человека ножичком махать да пятками сверкать – дело нехитрое. Но сама суть бойца в другом. – Терций ударил Луция в живот коротко, но так, что у того перехватило дыхание. Луций втянул носом воздух и удобнее перехватил перекладину, мрачно глядя на гладиатора. Тот довольно осклабился. – Твое преимущество в том, что ты битый. Боец, которому ни разу по роже не прилетало, недорого стоит.

– По роже мне не прилетало. Только в печень, – прохрипел Луций.

– Будешь умных людей перебивать – я это исправлю, – елейно протянул Терций, – в образовательных целях. Урок не закончен. Упал.

Луций разжал пальцы и приземлился на землю. Мышцы звенели от усталости. Рядом с ним в песок воткнулся щербатый кинжал с характерной бурой грязью на лезвии и рукояти.

– Будет лекция по содержанию оружия в чистоте? – спросил он, поднимаясь и перевязывая волосы. Сегодня они были прямыми и черными. У Печати Лиц были свои ограничения – он мог сделать волосы длиннее, изменить их цвет и текстуру, добавить себе лишней растительности на теле, но не мог ничего уменьшить или убрать. Его собственная шевелюра за последние месяцы отросла почти до плеч. Это было неудобно, но стричься ему не хотелось.

– В грязи, малой, весь смысл. Не знаю, чему вас там учат, но чем грязнее пыряло, тем вернее смерть, – Терций достал собственный клинок и встал напротив Луция, – так вот, переходим к слабости. Нападай.

Луцию не нужно было повторять дважды. Он перехватил кинжал обратной стороной, сорвался с места. Обогнув Терция, он полоснул его по руке. Тот без спешки отступил на шаг и с размаху пнул Луция под колено. Луций влетел носом в землю, едва успев сгруппироваться. Терций неодобрительно покачал головой.

– Понял, в чем проблема?

– Не убил одним ударом?

Гладиатор расхохотался.

– Нос не дорос. Но за энтузиазм уважаю. – Отсмеявшись, он собрал кровь с пореза пальцем и облизнул его. – Слабость твоя в том, что у тебя ноги заплетаются. Отрабатываем связку. Одним ударом… тоже мне, – Терций подошел к нему, правя ему стойку короткими тычками, – ноги шире. Колени подогнул. Гузло куда отклячил? Вот, теперь красиво. На каждом шаге возвращаешься в это положение. Ясно тебе?

Луций двигался, как было велено. Шаги были непривычными, чужими, словно кто-то заковал его ноги в колодки. Впрочем, каждый раз, когда он забывал о стойке и порывался вернуться к привычному стилю, гладиатор сбивал его с ног тяжелым ударом. Терций натаскивал Луция как зверя, вырабатывал у него рефлексы, заставлял тело запоминать ошибки. Бил, не рассчитывая силу. В жизни этого человека не было такого понятия, как спарринг. Его уродливый клинок несколько раз проскальзывал по коже Луция. Железо без капли магии не могло ранить патриция, но Луций каждый день вел счет, сколько раз он мог бы умереть, если бы не тавро.

Больше, чем хотелось бы. Меньше, чем вчера.

Луций блокировал очередной удар Терция. Перехватил его руку, дернул рывком, используя его вес. Удалось полоснуть гладиатора по ребрам. Тот отскочил и небрежно вытер выступившую кровь тыльной стороной ладони.

– Смотрите-ка, – лицо Терция исказилась злобой, – ты что, гаденыш разукрашенный, жалеть меня вздумал?

– Ты мне еще нужен. – Луций обходил его по кругу.

Он мог бы убить Терция, стоило повернуть кинжал. Вонзить, а не порезать. Плебеи уязвимы, даже бойцы.

– Мне все было интересно, откуда ты взялся на мою голову. – Терций перехватил клинок обратным хватом и двинулся на Луция. – Тебе по статусу положено кисточкой по бумажке водить, а не ошиваться тут в приличном обществе. Я, конечно, очаровашка, но когда золотые детки просят, чтобы их отшлепали, они ищут кого посимпатичнее. И вот мне тут птичка напела, как один норовистый патриций с голой жопой на талорца полез. Я хер к носу прикинул и думаю: не мой ли это сопляк, – он осклабился, – ну что, расскажешь, как тебе зад подпалили, а?

Злость ослепила Луция вспышкой. От нее онемела кожа, и очертания Терция поплыли перед глазами.

– Servi, – выдохнул Луций сквозь зубы и резко сжал пальцы.

Руки гладиатора безвольно вытянулись и сомкнулись за спиной, выворачиваясь в плечах под неестественным углом. Терций упал на колени, выронив клинок.

– Можешь упражняться в остроумии, пока дело касается моих боевых навыков. Это забавно, – Луций присел рядом с ним и неспешно поднял руку, согнутыми пальцами натягивая тонкие золотые нити, – но ты забываешься, Терций. Я не твой приятель и не беглый раб из твоей банды. Мы заключили сделку. Ты мне себя продал. Я тобой владею.

Луций с отстраненным удовольствием заметил промелькнувший на лице гладиатора страх. Терций балансировал на тонкой грани ожидания боли. Ломать его не стоило – только поставить на место. И все же Луция накрывала волна беззаботной детской жестокости. Той, которая заставляет отрывать жукам лапки и дергать кошек за хвосты. Проверять мир и себя на прочность. Из чистого любопытства.

Что будет, если сжать кулак? Как сустав выйдет из паза?

– Я понял, красавчик. Хлебало закрыть, жопу подставить, – гладиатор сплюнул в сторону, – но ты не купил меня. Ты меня арендовал. И если ты меня кинешь…

– Если я тебя кину, то что, Терций? – холодно оборвал его Луций. – Ты многовато жалуешься для человека, который получил плату вперед. Как сестрица? Она стала красавицей. Я исправил то, во что превратил ее бывший хозяин. Никто в этом городе не станет исцелять беглых рабынь. Я был тебе нужен и согласился взять в оплату твою свободу. Мои услуги дались тебе дешево. Я не так много прошу. Выполнять мои небольшие поручения, обучать, защищать и не лезть не в свое дело, – Луций сделал паузу и взял гладиатора за подбородок, заставив посмотреть на себя, – я сниму узду через полгода. У меня нет привычки нарушать договоры, а у тебя нет выбора, кроме как уповать на мою порядочность.

– Опять сложно щебечешь, – Терций смерил Луция долгим взглядом, – что мне надо сделать с твоей порядочностью? Заодно подскажи, где ты ее держишь, а то у патрициев порядочности я еще не встречал.

Гладиатор дерзил, но Луций знал, что возразить ему нечего. Заклинание, которым связал их договор, требовало доброй воли подчиняющегося. Это была старая печать, которой раньше связывали знать покоренных Эдесом племен. Добровольное рабство, альтернативой которому была смерть. Практика полезная, но почти забытая. Во-первых, потому что магистраты слишком часто использовали узду в личных интересах, а не на благо Республики. Во-вторых, держать нити было сложно. Все равно что удерживать шарик на кончике пальца.

Равновесие и контроль. Уроки Талии не проходили даром.

Луций поднялся и встряхнул руку, отпуская нити. Контроль над ними отвлек его от злости, но она оставила после себя стыд – неприятное послевкусие.

– Будешь хорошо себя вести, покажу. Она у нас интимная, как девичьи коленки, – отшутился он, хрустнув затекшими пальцами, – а теперь расскажи мне, что вынюхали твои ищейки.

Ответом ему был короткий удар в плечо и подножка, сбившие его с ног.

– Как скажешь, – криво ухмыляясь, Терций навис над Луцием, – но сначала мы закончим со стойкой. Я парень исполнительный. Ты велел учить, я учу. А пока я учу, ты, милаха, слушаешь меня.

* * *

Луций Эдера, одетый в кремовую тогу с серебряной оторочкой, стремительно шел по широкой улице Верхнего города. Несмотря на толчею, ему практически не приходилось замедлять шаг. Прохожие расступались сами, впечатленные то ли его статусом, то ли мрачным выражением лица. Подол тоги волочился за ним, собирая пыль с мостовой. Проклятая драпировка мешалась. Все, чего ему хотелось, – идти быстрее. Спешить было некуда. Остановиться он не мог.

Приятное чувство опустошенности после тренировки с Терцием продлилось недолго. Теперь мышцы ныли, шрамы зудели и пульсировали, а голова трещала просто так, за компанию. Это был тот тип невнятной боли, когда хочется сломать себе что-нибудь, чтобы ощущения стали хоть немного… определеннее. Кроме того, жутко хотелось есть. Яркие цвета вывесок и прилавков раздражали взгляд. Еще недавно приятный гомон кипящего жизнью города резал слух. Все это делало движения Луция резкими и дергаными.

С ним что-то было не так. Это было щекочущее, дразнящее чувство. Словно что-то невесомо касалось Луция. Почти неощутимо, незаметно, но достаточно, чтобы постоянно держать на взводе. Каждая мимолетная эмоция вспыхивала, разгоралась и пылала с неестественной силой, словно кто-то раздувал их извне, как искры. Луций будто лишился кожи.

Останавливаться и чувствовать это было мучительно. Поэтому он бежал.

Каждое утро Луций проводил в яме с Терцием, позволяя гладиатору выбивать из него дух. Подчинялся всем его идиотским требованиям, терпел насмешки. Вежливые спарринги патрициев не шли ни в какое сравнение с техниками Нижнего города. Плюнуть в лицо? Отвлекающий маневр. Укусить за ухо? Болевой прием. Крайне действенный. Луций учился драться. Да, он был магом – но у магии Искусства был один грандиозный недостаток: она была медленной. За время, которое уходило на создание одной печати, можно было по очереди переломать противнику все кости. Хорошее преимущество.

Иногда Терций выставлял против Луция Вартония – медведеподобного громилу на две головы его выше и втрое тяжелее. Луций бросался на него с яростью, которая застилала глаза. Бил со всей силы. Ее все еще было недостаточно. Он так и не запомнил лица Вартония. Вместо него перед его глазами мелькали бледные черты Марка Центо.

После тренировки с Терцием, липкий от пота, с разжиженными мышцами и пустой головой, Луций являлся к Талии. Та била его по дрожащим от перенапряжения рукам и учила колдовать. Луций всегда считал себя талантливым магом. Но между его третьим местом – если исключить исчезнувшего Биолу из рейтинга магов – и первым простиралась пропасть. Рядом с Талией все маги, которых Луций знал, были младенцами. Подруга занялась его обучением с пугающим энтузиазмом. Она словно пыталась впихнуть в него знания и навыки, которые оттачивала годами, за считаные часы. Учителем она была ужасным. Зато Луций был хорошим учеником. Магия давалась ему проще боя. Он худо-бедно дотянул множественные печати до четырех одновременных. Научился проглатывать заклинания и произносить их почти беззвучно.

Талия была права, когда говорила, что Луций пользовался магией Искусства интуитивно. У него был редкий талант к созданию печатей – по меткому выражению Прекрасной, «врожденная пластика». Сейчас Луций с досадой понимал: если бы он уделял учебе хоть немного больше внимания, он стал бы настоящим мастером. Он жадно наверстывал все, что упустил. Он должен был стать сильнее.

Ночами же Луций учился сновидению. Безуспешно.

Он снова мог спать. Кошмары ушли, оставив после себя пустоту. Заваливаясь на кровать в упоительном изнеможении, Луций тонул в этой пустоте, густой, как болотный ил. Каждый день он пытался увидеть ответ на вопрос, который волновал его больше всего. Смеживая веки, умолял богов показать ему будущее, которого хотел. Но от богов никогда нет толку.

Позаимствовав у Тиберия пухлый манускрипт с заметками своих прадедов – великих сновидцев прошлого, – Луций понял, что в его неудачах не было ничего удивительного.

«Сновидец есть чистый лист, отказавшийся от личного во благо общественного. Ежели Тавро Сновидца будет иметь муж, подверженный страстям человеческим, следует избавить его от бремени сновидения, ибо в разуме беспокойном родит оно чудовищ и принесет лишь безумие», – говорилось в одной из заметок.

Дядя не просто так выхолащивал свои будни и все пространство вокруг. Тиберий владел иной магией на уровне школяра, не читал книг, не посещал пиры и сводил к минимуму общение, позволяя себе лишь появляться на завтраках. Ничто не должно было возмущать его разум, интересовать его. Человек по природе своей сентиментальный и жизнерадостный, он мог позволить себе лишь крохи человеческих радостей.

Чем больше узнавал Луций об искусстве сновидения, тем острее понимал две вещи. Во-первых, кажется, дядя в силу своего характера был предсказателем не в пример худшим, чем его предки. Во-вторых, сам Луций, также в силу характера, сновидцем не станет и вовсе никогда.

Но он пытался. К чудовищам в разуме ему было не привыкать.

Каждую минуту времени Луций отчаянно пытался занять хоть чем-то, чтобы его не догнало мучительное чувство беспомощности. Он все еще ничего не мог противопоставить Корвинам. Ни магии, ни политического веса, ни информации. Луций был слаб во всем и задыхался в своей растущей с каждым днем ненависти. Луций приставил плебеев из шайки Терция следить за несколькими Младшими магами. Для слежки он выбрал разные цели: талантливых раздолбаев вроде Биолы и старательных бездарностей, исчезновения которых никто бы не заметил, молодых и старых, женщин и мужчин. Он хотел знать, был ли Гней Арвина единственным оставшимся похитителем или круг исполнителей был шире. План мог оказаться перспективным. Однако исчезновения прекратились.

Он пытался найти похищенных ранее магов. Оба раза, когда Луций столкнулся с нападениями, жертвы были живы, лишь оглушены. Их перемещали оглушенными, но живыми. Вот только куда?

Составив обширную карту владений Корвинов, Арвины, Центо и других связанных семей, Луций ощутил, что ищет иголку в стоге сена размером с Республику. Вопрос «куда?» был напрямую связан с вопросом «зачем?». Зачем Корвинам могли понадобиться маги? Для войны? Как будто все, что делала эта семья, служило войне. Но добровольцев армии хватало. Рассорившись с Марком Центо, Луций потерял доступ к документам военных. Публий, раздосадованный его удачно сымитированной наивностью, тоже отстранил его от дел. Луций остался без информации. Не знал, где и что искать. Не знал, кого спросить. Даже обсудить свои мысли ему было не с кем. Оставалось только ждать, пока что-то случится, изменится. Пока кто-то снова ошибется.

Луций бежал. Жил, не чувствуя земли под ногами. Бил крыльями, как отчаявшийся птенец. Остановится – рухнет камнем. А бежать было некуда. И незачем.

«Твоего бешеного пса уже убили, Эдера».

Тоска снова встала в горле влажным комом. Луций на мгновение прикрыл глаза.

– Ты даже не спросил меня, уверен ли я в том, что все получится.

Луций подул на макушку Орхо, обращая на себя его внимание. Пока он возился с документами и снова и снова перечитывал компромат на Овикулу, Орхо в одних своих нелепых штанах сидел на полу, опираясь спиной на скамью, и чистил яблоко, аккуратно снимая кожуру длинной тонкой спиралью.

– Из всех вопросов этот – самый дурной, – откликнулся он, не отвлекаясь от своего занятия, – ты ответишь «да» – и это будет глупостью или ложью, либо ты ответишь «нет» и все равно сделаешь, что задумал.

– И что? – Луций подхватил завитушку кожуры и накрутил ее на палец. – Спроси у меня хоть что-то. Я ведь могу ошибиться, спутать домыслы с фактами. Мне нужно проверить план на прочность.

Орхо неспешно закончил с яблоком и обернулся к Луцию.

– Если бы ты мог вернуться в тот день, когда пересекся со мной, – помедлив, начал он, рассматривая быстро желтеющее яблоко, – до того, как налетел на этого Корвина, ты бы сделал это?

– Я имел в виду вопрос про план, Орхо…

– Это важнее, – оборвал его талорец и отбросил яблоко в сторону, – это вообще самое важное. Ты выбрал бы эту дорогу, Эдера?

Что-то в его голосе заставило Луция смутиться, сбиться с фокуса. Это и правда казалось очень важным, но думать об этом не хотелось. Мысли будто сковало судорогой.

– Я… не знаю, – произнес он, помедлив, – наверное. Это не так работает. Выбора мне не дали, это чушь. Судьба такая с тобой тут возиться, – Луций грубил, привычно скрывая непонятное самому себе беспокойство за иронией, – сфокусируйся на плане, прошу. Я хочу, чтобы ты выжил.

– Я выживу, Эдера, – Орхо запрокинул голову и прикрыл глаза, – и ты тоже выживешь.

– Не могу понять, это оптимизм на грани идиотизма или у тебя самомнение размером с…

– Со что? – Орхо гоготнул, но спустя мгновение стал серьезным. – Нет, Эдера, я просто это знаю. Нам стоит бояться многого, но не этого. По крайней мере, сейчас.

– Тогда, может, нам ничего не делать? – проворчал Луций.

Непоколебимая уверенность в голосе Орхо успокаивала, убаюкивала и вместе с тем раздражала своей неуместностью.

– О нет, бездействие для нас – худший вариант из всех возможных, – вздохнул Орхо, – поверь мне, это всегда плохо кончается. У меня нет вопросов к твоему плану. Если он сработает, тем лучше. Если же нет, пойдем длинной дорогой.

Из мыслей Луция выдернул попавший под ногу камень. Луций споткнулся и полетел бы кубарем, если бы его не подхватили под локоть. Рада, которая все это время неслышно шла рядом, резко дернула его в сторону, вынуждая свернуть на соседнюю улицу. Остановившись, она дунула ему на лицо и закрыла ладонью глаза, что-то бормоча себе под нос.

– Ну что опять? – Луций сердито скинул ее руку. – Нам в другую сторону.

– Нет, в эту. Там ты споткнулся. Когда споткнулся, всегда сворачивай. Дорога с тобой играет, – она склонила голову набок и шмыгнула раскрасневшимся носом, – не думай о былом, оно тебя травит. Твоя тень слишком тонкая.

– Не говори мне, о чем думать, – проворчал Луций и, не замедлив шага, расчертил согревающую печать, щелчком положил ее на Раду. Мужчина, проходивший в этот момент мимо, удивленно вскинул бровь, но Луций одарил его таким взглядом, что тот отвернулся и ускорил шаг. – Оставь ты меня в покое! – Он отмахнулся от Рады, которая извлекла из своего рукава какую-то ветку с пучком сухой травы и звенящей медной бусиной и стала прилаживать ее к волосам Луция.

Она улыбнулась, отскочила, точно в детской игре и, стоило Луцию двинуться вперед, проворно зашла ему за спину и воткнула-таки ветку в его косу.

– Прекрати! – Луций выдернул из волос оберег и швырнул на мостовую. – Может, тебе еще бубен дать да метелку с перьями?

– А зачем метелку?

– А к бубну вопросов нет?

– Бубен заглушит твой звон, – кивнула она с абсолютно серьезным лицом, – метелку не надо. Хотя если ты хочешь…

– Во имя всех богов, Рада!

– Твои боги – пыль, пустые имена. Поздно за ними прятаться.

Луций выдохнул, растер переносицу и потащил Раду за собой вдоль улицы. Ему категорически не везло на рабов. Первый умер. О втором он старался не думать. Третья же оказалась просто тронутой. Он не знал, за что прошлый хозяин превратил ее лицо в кровавое месиво, но в целом догадывался, откуда дул ветер. Рада превратила новое жилище Луция в склад сена и коряг, которые невесть откуда притаскивала каждый день. Разрисовала его стены символами и все норовила вышить на его одежде орнаменты, подшить изнутри мешочки с травами и бубенцы… Луций засыпал и просыпался под ее пение. Он уже несколько раз порывался избавиться от неугомонной иверийки, но… но не избавлялся.

Пение его успокаивало, а травы пахли в целом приятно.

– За нами сегодня следят? – спросил он, успокоившись.

Рада безмятежно кивнула – она снова что-то мурлыкала себе под нос, улыбаясь чему-то своему. Слежка ее ничуть не тревожила.

– Да. За нами идет пятнистый мальчик. Он пахнет молоком, заботой и хрупкой сталью. Когда ты поменял лицо в борделе, он ждал на пороге несколько часов. Как щеночек.

Рада обернулась и ткнула пальцем в сторону прилавка на противоположном конце улицы. Мимо него шел коренастый юноша с ярким румянцем. Все в его внешнем виде выдавало неуверенность вчерашнего подростка, который только-только получил первую взрослую ответственность. Чересчур чистый плащ, аккуратная плотная туника, не скрывающая свежих багровых полос на голенях, натертые воском до блеска калиги. Заложив руки за спину, он шел чуть пружинистым шагом, будто невзначай поглядывая на Луция и тут же отводя взгляд. Луций нахмурился. Иверийка смотрела на него с любопытством.

– От него нет вреда. Зачем хмуришься? Если не по нраву, что они за тобой смотрят, почему возвращаешь свое лицо, когда заканчиваешь с Терцием?

– Потому что, если кто-то играет против тебя, проще ему подыграть. Проще быть на виду. Иначе, чего доброго, начнут стараться лучше, – Луций криво усмехнулся, – впрочем, все должно быть в меру. Прикушу-ка я этот хвост.

Луций резко развернулся и устремился к парнишке. Тот растерянно дернулся и попытался было ретироваться, но замер, как кролик, когда Луций пригвоздил его взглядом.

– Ну здравствуй. Столько за мной ходишь и даже не подошел познакомиться. Не стесняйся, – нараспев произнес Луций, снисходительно глядя на юношу сверху вниз, – как нехорошо использовать подчиненных в личных целях. Для этого есть рабы, в конце концов. Вопиющее злоупотребление властью. Ты должен учиться, а не бегать за мной по всему городу.

Юноша молчал. Он отчаянно покраснел, но, к его чести, глаз не отвел. Плебейские привычки заставляли его робеть перед человеком в белой тоге, но своего начальства он явно боялся больше. Луций наклонил голову, разглядывая его простое широкое лицо с белым пушком над верхней губой.

Какая-то часть его хотела переломать мальчишке все кости. Но срывать злость на подневольном юнце было неправильно. Луций мог простить себе подлость, но бессмысленная жестокость казалась отвратительной.

– Передай Марку Центо, что, если ему до смерти интересно, чем я занят, пусть приходит и посмотрит лично.