В покоях госпожи Клио гулял сквозняк и неровно горели свечи. Сотни свечей горели здесь всегда. Матушка любила живой огонь. Талия же ему не доверяла. Он отбрасывал ломаные тени, и от его танца делалось тревожно. Черные язвы нагара покрывали каменные стены. Воск оплывал уродливыми опухолями на красном дереве столешницы, слезами стекал по мраморным лицам эдесских политиков – впрочем, это Талия находила забавным. С огарками на макушках бюсты патрициев выглядели уморительно.

Однако сложнее всего было выносить навязчивый медовый запах. Талия ненавидела сладкое. Для нее оно пахло гнилью.

В детстве Талия любила читать про море и знала, что бриз пахнет солью. Она украла с кухни большой соляной камень и часами вдыхала его запах, горьковатый и свежий. Талия всех расспрашивала о море. Праймус говорил, что морская вода пахнет сильнее и горче, чем камень, а от бриза щиплет глаза. Когда он принес ей вяленую оленину – та тоже была соленой и горькой, но пахла иначе. Немного – мхом, немного – пряностями. Праймус долго смущался и оправдывался, но сиял, как начищенный котел, когда Талия обрадовалась подарку.

Надоумил его, конечно, Луций.

Ночью одна из шлюх принесла Талии новость, что Эдера очнулся. Тревога, не дававшая ей покоя последнюю неделю, улеглась. Это было новое для нее чувство. Почти новое. Среди миллионов людей, живущих в этом проклятом городе, Луций был единственным, к кому она испытывала что-то вроде нежности. Насколько была на нее способна.

Талия знала, что мать позовет ее, еще до того, как на заре у порога появилась бордельная девка с заученной фразой. Острый, новорожденный серп луны скалился на Талию всю ночь тонким и ядовитым намеком. Ее ждал дурной день. На сборы ушел час – и каждый его миг Талия растягивала как могла. К встрече с матерью она готовилась тщательнее, чем к выходу в залы. Самое дорогое платье. Волосы – туго заплетены и уложены в венец. Вычищенное точно перед первой брачной ночью тело. Для матушки – самое лучшее.

Отмытая до скрипа кожа приятно горела. Это давало Талии небольшой запас времени, прежде чем она начнет замерзать.

Увидев дочь, Сайна посмотрела на нее с ласковым укором. Сложное платье цвета вянущей сирени вместе с белой кожей делало ее похожей на статую. Точнее – на гипсовый слепок с некогда живого человека. Сайна выбеливала лицо и волосы по эдесской моде, и Талии всегда казалось, что широкие скулы и раскосые глаза матери выглядят на светлой коже неестественно и зловеще. А с тех пор, как та начала одеваться в цвета Тита Корвина, ее лицо и вовсе стало казаться мертвым. Впрочем, консула устраивало.

– Ты была неосторожна, милая. – Сайна ласково погладила ее по руке прохладными пальцами, безошибочно находя контуры заживших синяков, которые оставил Гней Арвина. – Как ты могла позволить такому случиться? Тебе стоит усерднее тренироваться.

– Он обошел твои печати. Напал, когда я спала. – Талия опустила глаза и отдернула руку.

– Ты права, дорогая. Твоя слабость – моя ошибка, – госпожа Клио печально улыбнулась, – мы с этим справимся. Посмотри на себя, опять растрепана.

Сайна взглядом указала ей на стул напротив огромного зеркала в резной раме. Талия послушно села, избегая смотреть на свое отражение.

– Мальчишка передал письмо? – Мать осторожно распускала ее косы.

– Я… не знаю, – Талия сглотнула, – я… он же чуть не умер. Наверное, не успел.

– Еще одна моя ошибка. – Сайна покачала головой и достала из-за пояса резной гребень. – Я говорила тебе не рассчитывать на мужчин. Они найдут способ подвести тебя, даже если им придется для этого умереть.

Талия вцепилась босыми пальцами в густой ворс ковра и бросила на мать раздраженный взгляд через отражение.

– Ну разумеется, он полез на талорца, только чтобы насолить мне. Ради чего еще жить мужчинам, как не нам назло.

– Ты еще так молода, дочка. Юность – время ошибок, – госпожа Клио потрепала ее по голове, тут же зачесав выбившиеся волосы, – мне хочется уберечь тебя от самых страшных из них. Зря я подпустила к тебе эту змею. Любовь к нему опасна.

– К Эдере? – Талия не смогла сдержать смешок. – Ты совсем свихнулась в своей паранойе, Сай…

Она пожалела о своей дерзости еще до того, как успела закончить фразу. Липкий холод распустился в солнечном сплетении, точно жадный, плотоядный цветок. Его стремительные побеги поползли по телу. Что-то колючее и неотвратимое бугрилось в венах, распирало изнутри и подбиралось к лицу.

– Что за манеры, Талия? Посмотри на себя.

Талия уронила голову на грудь и зажмурилась. Ей не было больно. К сожалению. Сайна никогда не причиняла ей боли. Талией овладевало отвращение. Невыносимое желание содрать с себя кожу, отмыться изнутри и ни в коем случае себя не видеть.

– Прости, матушка, – пробормотала она, сжав веки так сильно, что заболели глаза.

– Ты не течешь по нему, – наконец неодобрительно вздохнула Сайна. Вязкая гниль растворилась под кожей, и Талия принялась яростно расчесывать руки. Мать шлепнула ее по пальцам и продолжила заниматься прической. – Это, несомненно, хорошо. Но это не значит, что ты к нему не привязалась. Дружить с мужчинами можно лишь тогда, когда их хозяйство принадлежит тебе.

Голос госпожи Клио звучал насмешливо, вот только Талия знала, что мать не шутит. Ее слова даже метафорой не были.

Хотелось съязвить. Однако зудящие изнутри вены напоминали, что не стоит. Сайна ритмично и неторопливо перекладывала пряди, собирая косы. Одни были тонкими, как шнурки, другие, рыхлыми и массивными. Она закрепляла их острыми золотыми шпильками, укладывала слоями, завитками и спиралями. Талии хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Ей повезло иметь густые волосы.

– Я думаю, тебе стоит навестить мальчишку. Спроси его о письме.

– Ты выпустишь меня из Лотии? – Талия осторожно приоткрыла глаза и с недоверием посмотрела на мать.

Сайна поцеловала ее в макушку.

– Мне начинает казаться, что ты не готова. Если хочешь подождать, только скажи. Я терпела двадцать с лишним лет, потерплю еще.

– Нет! – выпалила Талия. Слишком поспешно и отчаяннее, чем хотелось бы. – Нет… матушка. Я готова.

– Детям всегда кажется, что они готовы. Я тоже так думала, – Сайна осторожно закрепила последнюю косу шпилькой и погладила Талию по плечу, – ну хорошо. Хотя твой энтузиазм немного ранит. Я не настолько дурная мать.

Она медленно отошла. Талия услышала шорох ткани по коже. От этого звука к горлу снова подкатила сухая тошнота. Она поднялась, сдерживая постыдную дрожь, и мельком посмотрела на себя в зеркало.

Проступившая паутина почерневших вен еще была видна под кожей.

– Иди ко мне. – Сайна села на край кровати и спустила платье с одного плеча.

Талии не хотелось. Но она встала и на негнущихся ногах приблизилась к ней. Грудь матери была низкой и тяжелой, с крупными воспаленными сосками. Слишком темными, почти фиолетовыми на фоне бледной кожи.

Талия опустилась на колени и поклялась себе, что этот раз – последний.

Материнское молоко пахло медом и падалью. Приторная вязкая сладость разъедала язык. От нее сводило челюсть и корчило все тело.

– Я желаю тебе добра, милая. Ты должна стать сильнее меня. Умнее меня. Мне будет грустно отпускать тебя, ты же знаешь.

Голос Сайны звучал вкрадчивым напевом. Талия держала глаза закрытыми, думала о море и представляла себе его вкус.

Наконец, оттолкнув дочь, Сайна небрежно вернула рукав на место и встала, разминая грудь.

– Гало будет ждать тебя через полчаса. Возьми одно из моих платьев и прикрой лицо. Я присмотрю за тобой, ничего не бойся.

Талия схватила ее за руку.

– Ты отпустишь меня? Поклянись своей волей, что отпустишь меня.

– Если бы это зависело от меня, Талия, я бы нашла способ тебя удержать, – ее лицо казалось бесконечно печальным, – откупись, и станешь свободной. Жаль, что я не смогла воспитать тебя в Лоне. Может, ты бы меньше меня ненавидела.

Сайна ласково разжала пальцы дочери на своем запястье и ушла. Едва закрылась дверь, Талия попыталась исторгнуть из себя все, что ей пришлось проглотить. Как обычно, у нее ничего не вышло. Гниль впиталась, расползлась по венам и стала частью ее самой.

* * *

Талия с вялым интересом разглядывала улицы через узкую щель между занавесок паланкина. После ритуала она обмякла, но не от усталости, а от отвращения и злости. Тело экономило силы, отказывалось чувствовать. Блекли цвета, таяли звуки. Желудок крутило.

Розе Эдеса нечасто удавалось покидать Лотию даже в сопровождении – лысая макушка Гало то и дело загораживала обзор. Талия видела любопытные взгляды, которыми прохожие провожали ее роскошный паланкин из эбенового дерева с голубым парчовым навесом, и отворачивалась, плотнее кутаясь в полупрозрачный капюшон. Талия не находила на Верхних улицах почти ничего интересного. Они казались ей органичным продолжением борделя. Разве что торговали на них не только телом. Патрицианские кварталы были и того хуже. Каждый фут этого пространства сквозил плохо скрываемым лицемерием. Мрамор, лавр и золото – слишком претенциозное жилище для тех, кто каждый вечер визжит подобно свиньям в лотийском борделе.

Ей хотелось побывать ниже. На Средних и Нижних улицах, а лучше и вовсе уехать прочь из города. Во внешнем мире ее глазами был Эдера. Клиенты Лотии тоже с удовольствием рассказывали истории о своих путешествиях, но Талия всегда видела в них желание покрасоваться, браваду и преувеличения. Она была слишком хорошо образованна, чтобы верить в чудовищ размером с дом, людей с песьими головами или подвиги в Мертвых Землях, которыми бахвалился каждый лотийский завсегдатай. Истории Луция были бесхитростными и интересными, хоть и крутились в нескольких кварталах Средних улиц. Только он мог рассказать, как Биола наблевал в фонтан на площади Камены, а потом убедил ноктюрнов, что это форма экспериментальной магии. О кабаке «Под хвостом у гарпии», где два освобожденных раба-тиришарца устроили бракосочетание прямо на столе. О том, как отговаривал пьяного Марка от драки со статуей Демонакта, который якобы призывал сократить налоги на содержание армии.

Луций уже давно не приносил Талии историй. В ее мелком бесе что-то неуловимо изменилось, и она не могла понять – сломалось или, наоборот, встало на место. Отдалился он, потеряв голову, или, напротив, стал ей ближе, когда обзавелся собственными тайнами.

Погрузившись в мысли о Луции, Талия не смогла сдержать смешка. Талорец – во имя всех богов! В этом был весь Эдера: помирать, так с музыкой. Когда Орхо ворвался в ее окно и спас их обоих от Гнея Арвины, она даже не удивилась. Едва не обмочилась от страха, разумеется, – то, что она увидела в ту ночь, превосходило самые смелые байки ветеранов о сражениях с Ордой. Но не удивилась. Не удивилась она и когда на следующий день ей сообщили, что Луций «героически выстоял против талорского шпиона и едва не погиб».

Талорские шпионы не станут уносить своих наивных жертв после боя и спасать им жизнь. Талия знала Эдеру слишком давно. В этой легенде чувствовался его стиль. Позволить людям обмануться самостоятельно. Только сейчас его дерзость распалилась так, словно в нее плеснули горючей смолы. Она ужасала и восхищала одновременно. Заставляла чувствовать себя… трусихой.

Почему она так не могла?

– Эй, красавица, чего притихла? – Гало отвел занавеску и приветливо ей улыбнулся. – Мы почти добрались.

– Оплакиваю твое достоинство, – проворчала Талия, – и свое заодно. Тебе не противно подчиняться моей матери?

– Мне было противно драться за еду с собаками и спать в собственном дерьме, – равнодушно отозвался Гало, – можешь не пытаться привлечь меня на свою сторону. Прости, милая, но мне не понять страдания девицы о неволе, когда ее в жизни блоха за жопу не кусала.

– Ты и половины не знаешь. – Талия метнула в него равнодушный взгляд, который, впрочем, совершенно его не задел.

– Если во второй половине тебя по кругу не имеет команда триремы, ты меня не разжалобишь. За все, что у меня забрала госпожа, она заплатила сторицей. Как и тебе, к слову, но детям положено быть неблагодарными. Мы на месте. – Рабы, которые несли паланкин, остановились. Гало протянул Талии руку, помогая выбраться, и усмехнулся. – Мой тебе совет: хватит ломаться, откупись от матери и иди на все четыре стороны. Пожрешь говна, вернешься, как надоест, унаследуешь Лотию и родишь свою неблагодарную наследницу, которая будет тебя ненавидеть. Цикл жизни.

– Ты мразь, каких поискать, Гало.

– За это меня и держат.

При входе в поместье Авитусов дежурил упитанный раб с живым, подвижным лицом. Гало обменялся с ним парой слов, и тот, поклонившись Талии, повел ее в поместье. У Луция Талия бывала лишь однажды, в глубоком детстве – в день их знакомства.

Тогда она случайно разбила ему голову. Испугалась. Она всегда играла одна в своем внутреннем дворике, а он вдруг вылетел из-за угла – взъерошенный, озлобленный как хорек, сбежавший из силков. От неожиданности она с силой толкнула его, и он ударился о дерево виском. Она помнила его взгляд, полный яростной обиды и ледяного упрямства. Они подрались. Его тошнило. Втайне от матери Талия выбралась из Лотии, чтобы помочь ему дойти до дома. Приветливая рабыня накормила ее маленькими рыбными пирожками с горячим бульоном, подобных которым Талия никогда не ела. Илма зашивала рану на голове маленького патриция, а тот не плакал – сверлил Талию надменным взглядом. В маленьком домике, отделанном деревом, было тепло и сухо. Талии не хотелось возвращаться, но густая гниль требовательно распирала вены. Матушка жестоко наказала ее за эту выходку.

Луций вернулся во внутренний двор Лотии на следующий день. И пирожки принес.

Тот дом сгорел. Талия шла по пустым коридорам с высокими, почти бесконечными потолками и вздрагивала от грубого эха собственных шагов. Поместье Авитусов не поражало богатством, как, к примеру, вилла Корвинов, которую ей удалось посетить однажды. Не впечатляло изящной коллекцией произведений искусства, как дом Брассов. Оно давило пустотой. Массивными колоннами из черного базальта и белого мрамора, строгой тяжеловесной симметрией и педантичной чистотой. Оно казалось противоположным всему, что представлял из себя Луций Эдера.

Раб почтительно указал Талии на высокую дубовую дверь. У ее порога сидела тощая девица в рабской тоге. Присмотревшись, Талия заметила, что она чем-то неуловимо напоминала прошлого «раба» Луция, но скорее мастью, чем чертами лица. Почти такая же смуглая, с высокими скулами. Ее глаза точно прожигали Талию. Совершенно не по-рабски. Впрочем, спустя мгновение этот взгляд неожиданно изменился – девица словно узнала ее.

– Соколица, – деловито сказала она, поднимаясь, и вдруг склонилась к ней, словно принюхиваясь.

Талия отшатнулась. Стылая гниль в ее венах шевельнулась и недовольно заворочалась, напомнив о материнском присмотре.

Что за паноптикум собрал себе Эдера? Тоже какая-нибудь северная диковина? Республика в своем безграничном снобизме игнорировала малые народы и их варварскую магию, пока те не начинали представлять явную угрозу. Талия знала, что дети Тала – не единственное порождение Севера. Самое опасное порождение, заслужившее своей мощью внимание Эдеса, но не единственное. Как минимум еще был Зен, родина ее матери, – с ним тоже приходилось считаться. Она опасливо наблюдала за подвижным лицом девушки. Девочки – она казалась совсем ребенком. Обнюхала Талию с бесцеремонной неприязнью, а потом взглянула на нее с таким неприкрытым сочувствием, что та поспешила обойти ее и скрыться в комнате.

Талия застала Луция за работой. Он сидел, опершись на изголовье кровати, окруженный ворохом бумаг. Уставившись в свиток, он задумчиво покусывал кончик пальца. Было непонятно, читал он или погрузился в свои мысли. Талия ожидала увидеть его разбитым или, того хуже, безумным, но он выглядел… нормальным. Значительно лучше того взъерошенного, измотанного юноши, который явился к ней перед ужином Корвинов. Собранный, лишь немного усталый. На скуластом лице с вечным прищуром всего несколько порезов.

Взгляд Талии невольно соскользнул ниже. Ворот туники лишь наполовину скрывал шрам под ключицей, который резко выделялся на фоне бледной оливковой кожи розоватым теплым блеском. Рельефный, неровно-круглый, он заставлял представить, как разрывается кожа и связки, слышать треск ломающихся костей, от которого холодело нутро.

Эдера выглядел чудо как хорошо. Он был отличным лжецом.

Услышав ее шаги, Луций оторвался от бумаг и рассеянно посмотрел на нее, а потом приветливо прищурился.

– Теперь ты врываешься ко мне без приглашения, Прекрасная? – Он сладко потянулся, выгибая позвоночник, и похлопал по кровати, приглашая Талию сесть. – Матушка знает, что ты здесь?

– К сожалению. – Талия забралась на кровать и взяла один из свитков. Это был чей-то путевой дневник или черновики мемуаров. Она сдвинула бумаги в сторону и, не удержавшись, провела рукой по шраму Луция. Кожа слегка пульсировала и на ощупь была горячей. – Есть смысл спрашивать, в порядке ли ты?

От прикосновения Эдера слегка поморщился. Не болезненно, а скорее стыдливо, как будто жест девушки показался ему неуместно интимным. Он неопределенно повел головой и с отстраненным видом посмотрел в окно.

– Знаешь, на Севере у ханов есть традиция брать себе соколов, – помедлив, сказал он как-то невпопад, – это… что-то вроде советников. Друзей, которые не выбирают слов, когда нужно оспорить сомнительное решение хана, но всегда остаются на его стороне. «Становятся его крыльями, но не боятся клевать его». – Эта фраза явно была цитатой, которую он произнес с легкой насмешкой, и вдруг пристально посмотрел на нее. – Ты на моей стороне, Талия?

– А ты возомнил себя ханом? – Она усмехнулась и растрепала его медовые волосы. – Мне больше нравится часть про критику и клевание. Я бы с удовольствием выклевала тебе печень за то, что ты натворил, да только меня опередил твой раб.

Непривычные чувства смущения, вины и благодарности ворочались в ней, не находя себе места, и лезли наружу сарказмом. Сокол, конечно. Трусливая куропатка. Можно ли быть на чьей-то стороне, если никто в этом тандеме условного доверия не был и не будет до конца честным?

Талия поглядела на Луция со всей теплотой, на которую была способна. Ее было немного.

– Прости меня. Если бы я не…

– Не будь пошлой, – отмахнулся Луций, – нет ничего хуже, чем извинения за то, что не в твоей власти. Это обесценивает само понятие вины. Оставь их на случай, когда накосячишь по-настоящему.

– Во что ты вляпался, Эдера?

– Подумай о том, что уже знаешь, и спроси меня снова, – он растянул тонкие губы в неожиданно мрачной усмешке, – действительно хочешь, чтобы я ответил?

Талия помедлила. Ей стало не по себе. Спроси она Луция еще раз, Сайна узнает его ответ.

– Нет, – ответила она, – я хочу знать, передал ли ты письмо.

– Все сгорело. – Луций не слишком виновато улыбнулся и развел руками. – У меня были причины не сделать этого сразу, но сейчас они уже неактуальны. – Он поднялся с кровати и, шутливо поклонившись, пригласил ее к письменному столу. – Пиши новое, Прекрасная. Я держу слово. Если все еще считаешь это хорошей идеей в свете последних событий. Папочка нашего Париса оказался хуже, чем я ожидал.

– Не тебе критиковать мои идеи. Особенно в свете последних событий, – бросила Талия, пересаживаясь в кресло. Подготовив чистый лист, она задумчиво посмотрела на него. Тот принялся раскладывать по порядку записи дневника, разбросанные на кровати. Разглядывал их на просвет, задумчиво хмуря брови. – Я так и не поблагодарила тебя. Я перед тобой в долгу.

Луций одарил ее похабной улыбкой и томно мурлыкнул.

– Я найду, как распорядиться твоим долгом.

Талия скептически покачала головой, сдерживая смех. Покуда эта шельма ерничает, что-то живое в ней еще теплится.

Текст послания Праймусу она помнила наизусть. Рука двигалась сама собой. Лишь изредка ее пронизывала дрожь. Талия словно не до конца верила в реальность происходящего – пока письмо не было передано, все было сном. Абстрактной мечтой. Это чувство окутало ее, заглушило подступивший было страх и старые сомнения.

– Сколько печатей ты можешь контролировать? – когда она закончила, спросил Луций. Он сидел на краю кровати, вытянув длинные ноги, и смотрел на нее, чуть склонив голову.

– Стабильно – четыре. Максимум пять, но могу сбиться. А что?

– Ничего, просто я выяснил, что, оказывается, я крайне дерьмовый маг. Я даже не знал, что такое возможно. – Он поднялся одним упругим движением и по-кошачьи подошел к ней с заискивающим видом. В глазах цвета первого льда плясали лукавые искры. – А вот ты, Прекрасная, владеешь печатями лучше многих.

Талия отложила стилус и перевернула листок, скрывая улыбку. Луций, которому что-то было нужно, был ее любимой версией Луция. Иногда ей было даже жаль, что он не входил в длинный список ее поклонников. Вот кто был искушенным льстецом.

– Я лучше всех, Эдера. Давай честно, если бы меня не… в общем, при прочих равных, я контролирую печати лучше всех, кого ты знаешь. Нет, ты не так плох, и скорость у тебя выше, чем у большинства военных, но до меня тебе расти и расти.

– Я знал Биолу. – Он колюче улыбнулся.

– Биола был умницей, но создавать заклинания и пользоваться ими – это разные навыки, – откинувшись на спинку кресла, Талия начертила печать барьера, даже не глядя на орнамент, – вы оба слишком полагаетесь на талант и пользуетесь магией едва ли не интуитивно, но Искусство – это не интуитивная магия. Это как… – она помедлила, подбирая сравнение, – танец. Можно иметь врожденную пластику, но хороший танцор техничен. Он отработал движения до автоматизма и имеет множество разных в своем арсенале. Продолжая метафору, контроль нескольких печатей – это как растяжка. Своего рода магический шпагат, который ты тянешь постепенно. А, к примеру, нанесение тавро – статичные позы.

– Ты еще и тавро умеешь делать? – Луций вскинул бровь и рассмеялся. – Роза моя, тебе настолько скучно живется?

– Я Гнев Богов умею делать, патриций, – надменно усмехнулась она, – я умею умножать печати, и я умею шептать заклинания, не теряя их силы. Во всем этом сраном городке я уступаю разве что Гаю Корвину да парочке боевых магов вроде Коракса или Брусселия. Может, еще старикам, но они не в счет. Пусть их тела не одряхлели, но мозги давно превратились в кисель. Никому нет дела, что они умели в прошлом столетии. Гней Арвина застал меня врасплох, но в иных условиях я не оставила бы от него и мокрого места.

Талия посмотрела на Луция со снисходительной улыбкой. Она понимала, что он намеренно спровоцировал ее на браваду, но решила насладиться ей в полной мере. Ее высокомерие было оправданно. В свое время Сайна была разочарована тем, что Талия не унаследовала талант к зенийской ворожбе тела, и приложила все усилия, чтобы дочь овладела магией Искусства, как никто. Она брала плату с клиентов манускриптами, недоступными Младшим магам, добывала особые техники шантажом и подкупом, нанимала учителей.

Впрочем, хозяева невольничьих ям тоже тренируют своих бойцов. Свои уроки Талия отрабатывала. В Лотии она поддерживала все, что держалось на магии.

– Почему ты не сбежала?

– Что?

– От матери, – Луций смотрел на нее с мягким змеиным прищуром, который заставил Талию прикусить язык, – если ты знаешь заклинания Старшей Ветви, то как минимум ты знаешь заклинание перемещения. И ты ненавидишь Сайну. Так почему нет?

Луций смотрел на нее выжидающе. В его взгляде горело холодное любопытство, которое пробуждало в Талии тревогу, заставляло вспоминать их прежние разговоры и гадать, какие еще выводы на ее счет он мог сделать. Догадливая паскуда.

– Ты хочешь, чтобы я ответила?

В недомолвки они играли на равных уже очень давно. Стояли спина к спине и не оборачивались. Каждый со своими тайнами, не знать которые проще и безопаснее, чем объяснить.

Луций молча изучал ее взглядом еще некоторое время. Но наконец лениво махнул рукой.

– Не особо. Знания умножают скорбь, этот урок я усвоил. Впрочем, раз ты мне должна, я возьму с тебя плату. Научи меня, – он усмехнулся и цокнул языком, – танцевать.

– К двадцати годам мальчик созрел для учебы, какая прелесть, – елейным голосом проворковала Талия, – ты будешь слушаться меня и делать, что я скажу? Да я за это доплатить готова. Найду для тебя лучшие розги. Но сперва, – она запечатала свиток с письмом и подвинула его к Луцию, – ты передашь это. Что ты намерен делать дальше, Эдера?

– Учиться, Прекрасная. Наблюдать и учиться. Чтобы в следующий раз получилось спасти всех.

Он взял письмо и неожиданно погладил его большим пальцем – печально и ласково. От этого движения и чего-то щемящего, что Талия увидела на лице друга, ее неожиданно обожгло еще одно новое чувство. Оно прокатилось по гортани едкой волной, защипало в глазах.

Совесть. Кажется, это была совесть.