Мир поглотила боль, и эта боль была хороша. Знакомая, уже родная, она грела и убаюкивала.

Он слышал голоса – взволнованные, успокаивающие, спорящие. Они уходили. Снова возвращались. Он видел золотое сияние через закрытые веки, чувствовал магию кожей.

Кто-то крал его боль. Луций потянулся к ней и вернул усилием воли. Но боль снова отобрали.

Это повторялось раз за разом, пока он наконец не сдался.

Луций очнулся. Свет словно сыпался в глаза сухой пылью. Он, щурясь, осмотрелся. Белое помещение без окон. Единственное украшение – выгравированные на стенах заклинания. Какие-то из покоев Тиберия. Около кровати на низком табурете клевал носом незнакомый старик в несвежей тунике. Луций попытался приподняться на локтях, но, стоило ему завозиться, незнакомец открыл глаза.

– Раздери меня Плутон, я думал, ты никогда не очнешься и я помру тут с тобой, – проворчал он и легким толчком уронил Луция обратно на жесткую подушку, – не ерзай, доерзался уже. Печати печатями, а дырки в тебе были такие, что шлюхи с Нижних улиц позавидовали бы. Повезло тебе, малец, что тавро цело. Ну, первое да второе целы, а третье я залатал, хотя толку с этой вашей блажи… Понаделают себе оберегов от старости, а как дожить до той старости, не заботятся.

Мужчина, который, вероятно, был лекарем – и довольно неплохим, раз его терпели в патрицианском доме, несмотря на такой оригинальный стиль общения, – продолжил ворчать, осматривая Луция и постукивая кончиками пальцев по его груди.

– Сколько я здесь? – просипел Луций и попытался подняться снова, за что получил новый толчок. Горло не болело, просто пересохло. Ничего не болело. И от этого было неуютно.

– Неделю! – отозвался лекарь так возмущенно, словно Луций назло ему пролежал так долго, хотя должен был не больше трех дней. – Я уж думал все, если очухаешься, точно дурачком станешь от потери крови. Ты не дурачок? – Он с подозрением посмотрел на Луция, хмуря кустистые брови. – Давай-ка, голубчик, назови мне имя, статус и какой нынче год.

– Луций Авитус Эдерион, Старшая Ветвь, консулат Корвина и… – он мрачно усмехнулся, – Корвина. Дай воды.

– Политические шутки – добрый знак, – хмыкнул лекарь. Он дал Луцию в руки чашу с прозрачной жидкостью и помог ему подняться. Луций отпил, закашлялся и сморщился. Это была явно не вода. Старик заставил его выпить зелье полностью. – Ты морду-то не вороти, это хорошая микстура. Не только на заклинаниях мир держится. А то, что мертвечиной отдает, так это так и надо. Зря ты на талорца полез, малец, бежать от них надо. Не терпится вам все с Хароном встретиться.

– Его поймали? – спросил Луций, пряча тревогу за гримасой отвращения.

– Какой там, – фыркнул лекарь, – сбежал, говорят. За что налог платим – одни боги знают. Да и прах с ним. В общем, малец, помереть ты не помрешь, но больно будет еще долго. Я оставил тебе шрамы, мне так велели. Под ними плоть свежая, нежная, схватилась, но некрепко. Колоть будет, как заноза. Мандрагорову Печать знаешь?

Луций кивнул. Он провел пальцами по плечу. Кожа в том месте, куда пришелся удар каменного шипа, была тонкая, гладкая и словно чужая – одновременно и онемевшая, и слишком чувствительная.

– Вот и черти ее, когда приспичит. Хотя странный ты, с нее только больше дергался. Да и прах с ней, – махнул он рукой и спешно засобирался, – я тебя денька через три проведаю.

– Позови мою рабыню. Пусть принесет воды.

– Нет, голубчик, позову я господина Авитуса, – лекарь мрачно посмотрел на дверь, – мне нужно работу сдать. Он меня держал тут как собаку на привязи, ни поспать, ни посрать. Дальше уж сами разбирайтесь. Все, бывай. Благодари Фортуну за милость. После встречи с талорцами обычно не выживают.

Старик ушел. Луций проводил его потухшим взглядом. Ему было… пусто. Он свернулся в клубок, принимая тяжелую сонливость, но уснуть снова не смог.

Спустя четверть часа он услышал шаги и голоса за дверью.

– В общем, сынок твой жив, с меня спроса нет, – раздалось уже знакомое ворчание.

– Он мой племянник, – голос дяди звучал раздраженно, – с ним все в порядке?

– Да хоть домашний песик, мое какое дело. Если с ним что и не в порядке, это не по моей части. Я работу сделал.

– Маркус!

– Что Маркус, я у мамы сто два года как Маркус! Говорю же, жив, рот открывает, говорит складно. Корми погуще да пусть спит побольше, скоро снова поскачет. Поболит немного – ну так, чай, поумнеет.

– Отец, прошу, – послышался тихий голос Публия, – отпустим господина Биллария домой. Забери оплату у моего секретаря, Маркус. Твои таланты невероятны. Благодарим тебя.

– Вот так бы сразу, – послышалось удаляющееся бормотание.

Луций подобрался. Дверь открылась, и в комнату вошли Тиберий, потрепанный и осунувшийся, и Публий, на лице которого читалось плохо скрываемое раздражение.

– Луций! – Дядя бросился было к нему, но тут же осекся, видно боясь потревожить, и осторожно сел на край кровати. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, чем должен бы, – сдержанно ответил Луций, поднимаясь и опираясь на изголовье кровати, – спасибо, дядя.

– Во имя всех богов, я едва не сошел с ума, когда нашел тебя. – Тиберий с такой болью смотрел на грудь Луция, что тому захотелось прикрыться. Он еще не успел рассмотреть свои шрамы, но по взгляду дяди догадывался, что выглядят они дурно. – Этот пожар… на беду, я разучился видеть сны о близких. Я был так захвачен войной, что упустил самое важное.

– Не кори себя. Не пристало прорицателю тратить время снов на меня, – Луций завернулся в тонкое покрывало, – девушка, моя служанка, что с ней?

– Тебя сейчас волнуют рабы? – возмутился Публий. Он стоял, скрестив руки, и холодно смотрел на Луция. – Тебе бы сменить подход, когда их выбираешь.

– Публий! – одернул его дядя.

– Что? Ты представляешь, что ты устроил, Луций? – Публий смотрел на него с ледяным давящим прищуром. – Сколько ресурсов я потратил на то, чтобы замять этот скандал? Я хотел продвинуть тебя в квестуру на будущий год, но теперь ты можешь не думать о ней лет пять, пока люди не забудут этот позор. Талорец?! Ты, Эдерион, взял себе в рабы талорца?

– Замолчи! – рявкнул Тиберий и поднялся, заставив Публия отступить на шаг. – Ты забываешься, сын. Мальчику пробило печень и легкие, раздробило ребра, он едва не сгорел, и ты станешь обвинять его в том, что он связался с талорцем? Его обманули, а он бросился сражаться с ним! Без брони, без подготовки, посреди ночи. – Он повернулся к Луцию и спросил с нажимом: – Так?

Луций кивнул.

– Неважно, в чем его обвиняю я, важно, в чем его обвинят остальные, – процедил Публий. – Слухи о том, что они были в сговоре, уже поползли. Пока я их пресекаю, но это все равно что сражаться с муравьями. Такой удар по мне перед выборами!

– Твои выборы – это твоя морока. – Тиберий махнул рукой, указывая сыну на выход. – Если его вздумают обвинить, разорвешь на нем тунику и покажешь его шрамы. Для этого ты их сохранил.

Публий сжал зубы, но смолчал. Он выдохнул, оправил тогу и направился прочь.

– Даже если тебя не обвинят в сговоре с врагом, Луций, тебя обвинят в глупости и будут правы. Люди не изберут идиота. Юность простит тебе это, но нескоро. На твоем месте я бы оставил политику и нашел другое занятие, – бросил он, перед тем как захлопнуть дверь.

Луций проводил его взглядом. Брат видел его именно таким, каким он и хотел сейчас казаться. Люди готовы бесконечно верить в чужую глупость, особенно в глупость молодых. Хочешь, чтобы твою ложь проглотили, – приправь ее пороком.

Дядя мягко положил ладонь ему на руку.

– Видят боги, я бы хотел защитить тебя, Луций. Но моя должность молчалива, я не могу вмешиваться, не могу свидетельствовать, не могу выступать. Не могу встать на твою сторону, так же, как не смог встать рядом с твоим отцом, – он вздохнул, помолчал и встряхнулся, – но я думаю, все обойдется. Публий пригласил едва ли не полсената взглянуть на твои раны. Даже Авл Овикула приходил – и он согласился не выдвигать против тебя обвинений.

– Брат прав. Я виновен в том, что дурак, а это страшнее предательства.

– Ты никогда не был глуп, Луций, – дядя посмотрел на него с какой-то странной улыбкой, – что ты намерен делать теперь?

– Думаю, судьба ведет меня к тому, чтобы я стал сновидцем. – Луций растер шрам под ключицей. Свежая кожа отозвалась противным зудом. – Грехи сновидцев никого не беспокоят.

– Не все, но многие. Ты видел во снах то, что произошло?

– Да. Я просто… не понял. Не поверил. Там ничего не было: ни лиц, ни обстоятельств. Было больно.

Собственная искренность осталась на языке горечью. Луций уставился в стену, избегая взгляда дяди. Ему не приходилось притворяться. Он выглядел подавленным и разбитым, его бесцветный голос чуть дрожал, а по каким причинам – не так важно. Единственное, чего он сейчас боялся, так это расспросов о талорце. Он не был уверен в том, что сможет изобразить должное негодование.

– Сны о себе – страшный бич нашего дела. Чем они ужаснее, тем сложнее, как правило, их избежать. Учись видеть сны о других, мальчик мой. – Тиберий поднялся и ободряюще потрепал Луция по голове. – Ты останешься в этих покоях. Твой дом… там все сгорело. Мне еще не приходилось видеть такого пламени. – На мгновение он замер и покачал головой, словно прогоняя лишние мысли. – Ты спрашивал о рабыне – она жива, служит сейчас при моих покоях. Пришлю ее к тебе. Отдыхай.

Когда он ушел, Луций тяжело поднялся. Голова кружилась. Тело словно забыло, как двигаться, мышцы казались тяжелыми и неловкими. Пол уплывал из-под ног, и каждый шаг ощущался как небольшое падение, от которого сводило пустой желудок. Луций подошел к поблескивающему в углу зеркалу без рамы и вздрогнул, увидев свое отражение.

Четыре рубца – круглых, с неровными, еще припухшими краями и натянутой, точно пенка на молоке, кожей. Благодаря исцеляющим заклинаниям они выглядели так, словно прошло уже несколько месяцев. Два под ключицами были почти симметричными и едва не касались Первого Тавро, защищающего тело от болезней. Ударь Орхо чуть в сторону – Луций бы погиб не от ран, а от обрушившейся на него заразы. Филигранная точность.

Повернувшись к зеркалу спиной, Луций увидел, что сложный орнамент Третьего Тавро тоже был цел. Расчет Публия оставить отметины спереди для демонстрации был разумным. Многие военные из Старшей Ветви оставляли на себе шрамы, которые служили символом их доблести и аргументом в спорах. Луций и сам принял бы такое решение. Касаясь кончиками пальцев тонкой кожи, он завороженно глядел на себя. Орхо хорошо справился со своей задачей. Луций и сам бы себе поверил – до него только сейчас дошло, насколько отчаянным был этот план.

Он поблагодарил бы Фортуну, если бы не знал, что эта сука еще недостаточно над ним поиздевалась.

Луций все-таки остался один. Снова. Посреди мраморной пустоты и людей, с которыми он не мог говорить открыто. С огромным ворохом того, что он не должен был знать, и грузом тайн, которые приходилось хранить.

Рухнув обратно на кровать, он уставился в потолок и провалился в мысли.

– Ради всего сущего, не дергайся.

– Ты понимаешь, что, если ты меня этим порежешь, я себя даже исцелить не смогу, – проворчал Луций, краем глаза косясь на свое отражение в зеркале, – это проклятый камень, я не знаю, где отец его вообще взял.

Орхо держал его за подбородок. Он, красуясь, провернул в ладони клинок. Прозрачное торбенитовое лезвие опасно сверкнуло зеленью.

– Я тебя не порежу, – улыбнулся Орхо, крепко удерживая его лицо, – ты сам на него напорешься, если не прекратишь вертеться.

– Выбрать нормальный нож тебе гордость не позволила? – съязвил Луций.

– Нет, скука. А еще это единственная достаточно острая вещь в этом доме. Теперь заткнись хоть на минуту.

Луций хотел было возразить, но лезвие уже приблизилось к горлу. Орхо брил его быстро, но аккуратно. Луций почти не чувствовал прикосновения холодного камня к коже. Закончив, Орхо спрятал кинжал за широкий пояс, встал позади Луция, чуть наклонившись над ним.

– Больше паникуешь.

– Отращу бороду, чтоб тебя. – Луций бросил на него недовольный взгляд через отражение. В сущности, он не злился, но поставить на место самодовольного талорца хотелось.

– Кошмар какой. Смилуйся.

– Ты сам-то не думал постричься, варвар?

– Если хозяин этого хочет.

Орхо лукаво улыбался, глядя ему прямо в глаза через отражение в зеркале. Его черные пряди рассыпались по плечам Луция. Гладкие и очень тяжелые. Интересно, если сказать – правда отрежет? Зачем они ему? В бою опасно, в быту неудобно. У Луция было столько вопросов, и почему-то ему было неловко их задавать.

– Не хочет.

– Господин! Эй! Да чтоб тебя…

Луция ударили по щеке. Он растерянно моргнул и увидел перед собой припухшие глаза цвета палой листвы и нахмуренные прямые брови Рады. Убедившись, что Луций пришел в себя, она выпрямилась и скрестила руки на груди.

– Ты что делаешь? – Она глядела на него крайне сердито.

– А что я делаю? – Луций поднялся, растирая щеку. Щетина кололась.

Ему казалось, что он не спал, а погрузился в воспоминания и потерялся в них. Теперь он чувствовал себя так, словно выбрался из воды на пронизывающий ветер.

– Ты тонешь в прошлом, – нахмурилась Рада. Отвернувшись, она протянула ему стопку свежей одежды. – Твоя тень и так тонкая, не делай себе хуже. Оденься, господин. Я принесла воды.

– Почему ты еще здесь? – спросил Луций, натягивая мягкую тунику. – Я думал, ты сбежишь во время пожара. И зачем ты меня ударила? – Возмущение вышло запоздалым и оттого неуклюжим.

– Аэд велел мне остаться, и я осталась. Ты споткнулся, и не единожды, господин. Ты звенишь бедой. Я буду тебя защищать.

Луций окинул Раду полным скепсиса взглядом. Тщедушная, угловатая, ростом она едва доходила ему до подбородка. Аэд… так, судя по всему, она говорила об Орхо.

– Во-первых, как ты меня защитишь? Ты сломаешься, если на тебя подуть. – Рада насупилась. – Во-вторых, ты служишь мне, с чего ты слушаешься его приказов?

– Ты меня просто купил. Служить я могу только Аэду.

Луций нахмурился.

– И давно?

Он вспоминал, как нашел Раду, и пытался понять, не мог ли Орхо подстроить это. Она же посмотрела на него взглядом, полным бесконечного терпения, каким смотрят на слабых умом.

– С тех пор, как я родилась посреди зимы и мать согрела меня у костра, – вздохнула она так, словно растолковывала ребенку что-то такое же простое, как запрет на купания в лужах.

Луций ничего не понял. Кроме того, что в глазах Рады он, кажется, связался с чем-то вроде божества. Что ж, если все северные племена считают талорцев богами, то нет ничего удивительного в том, как легко они покорились Орде.

Ему хотелось узнать больше. Зовет ли она Орхо Аэдом? Или это название всего народа Тала на их языке? Но сейчас было не до того. Жестом велев Раде заниматься своими делами, Луций добрался до стола и усилием воли попытался разогнать скрипящий, как старая телега, разум.

Дважды случай ткнул его носом в тайны Корвинов – у этого должен быть какой-то смысл. Они похитили Биолу. Попытались похитить Талию. Кажется, прикончили его отца и сейчас хотят пустить под нож всю Республику. Луцию досталось роковое наследство – он должен был с ним разобраться.

Может, если закончить эту партию, судьба сжалится и оставит его в покое.

Луций прикрыл глаза и провел короткую ревизию нынешнего положения. Он жив и смог избежать обвинения – это хорошо. Его считают жертвой и идиотом – еще лучше. Овикула. Их план сорвался, и он это, конечно, понял. Он мог решить, что связь между Луцием и обещанным наследником Кагана разорвана. Так, в сущности, и было, но Овикуле это знать необязательно.

Луций вытянул чистый пергамент из стопки – благо, дядя всегда держал письменные принадлежности под рукой, чтобы фиксировать сновидения, – и быстро набросал письмо. В нем он в витиеватых выражениях, больше подходящих трагической поэме, намекнул, что нападение на его дом совершил подосланный Великим Ханом убийца. Второй же наследник Тала сумел остаться в безопасности.

Запечатав письмо, Луций подозвал Раду.

– Отдай это Авлу Овикуле в руки. Если тебя не пустят, придумай, что соврать, но ни перед кем, кроме него, не произноси моего имени.

– Хорошо, господин. А какое у тебя имя?

Настала его очередь смотреть на нее как на дурочку.

– Луций Ав… Эдера. Луций Эдера. Как ты умудрилась этого не узнать?

– Ты говорил со мной дважды. Потом прогнал. Потом умер.

– Я не умер.

– Ты дурак, господин. Конечно, умер. Это твоя первая смерть.

– Если хочешь мне хамить, обращайся по имени, – вздохнул Луций и махнул рукой, – нормального раба у меня, видимо, так и не появится.

– Ты собой не владеешь, Луций Эдера, – Рада пожала плечами, – куда тебе владеть другими.

– Иди уже.

Рада ушла. Она успела разложить в комнате бытовые мелочи вроде гребня, масел и таза для умывания, сложила в сундук новую одежду. На кровати Луций нашел небольшой сверток. В нем было то, что уцелело после пожара. Отцовская горловая броня со следами копоти – Рада явно неумело пыталась ее очистить – и проклятый торбенитовый кинжал, которого огонь, казалось, даже не коснулся. Артефакты, которые не смогло уничтожить белое пламя. А может, не захотело.

Луций отрешенно взял клинок и подошел к зеркалу. Пока он брился, лезвие трижды проскальзывало по коже, оставляя мелкие царапины. Их жгло как солью, но Луций почти не замечал этого. Он снова провалился в воспоминания. Позволял памяти говорить с ним тихим голосом на певучем языке Тала. Он словно намеренно измывался над собой, раздирал рану и не давал ей схватиться. Ему не дали сбежать – что ж, по крайней мере, никто не в силах помешать ему запереться в жалости к себе.

– Знаешь, тогда я думал, что мне показалось. Послышалось.

Луций вздрогнул.

Марк Центо стоял за его спиной, изучая его отражение стылым взглядом.

Вот что он забыл. Как же некстати.

– Марк, я еще не раз услышу, какой я идиот, – вздохнул Луций, – да, ты был прав, он действительно оказался… – Он осекся. Не подготовился, не успел натренировать презрение к талорцу. Лицо дернулось, изображая злобу, но она вышла искусственной. – Ты можешь отложить свои нравоучения хотя бы на пару дней? Я…

Рывок за волосы заставил его заткнуться. К горлу прижалась сталь. Луций дернулся и выронил кинжал. Марк оттягивал его голову назад так, что кожа горела. Повернуться было невозможно. Оставалось смотреть в потемневшие от злости глаза Марка через зеркало.

– Я год провел на Рубеже. Я резал их. И я могу отличить их собачью речь, когда слышу ее. – Его голос звучал прямо около уха Луция. Казалось, Марк говорил буднично, но его голос дрожал на звенящем изломе. – Понять не могу, но звуки… я знаю их. Я удивился, когда услышал их от тебя. Ты говорил с талоркой, которая устроила резню в Виледе. Я думал, мне послышалось. Не мог же патриций, сын Республики, говорить на языке врага, – пальцы на затылке Луция сжались, – но мне ведь не показалось. Мне никогда не кажется.

Вот оно что. Об этом Луций забыл. Глупо вышло.

Лезвие прижалось к кадыку. Рука Марка едва заметно дрожала. Он отпустил волосы Луция и потянул ворот его туники. Шов врезался в кожу, тонкая ткань затрещала и разошлась, обнажая грудь. Центо провел пальцами по шрамам – с отвращением и странной бережностью. Свежие рубцы саднили под мозолистой ладонью. Луций сжал зубы и рефлекторно дернулся. От Марка исходил липкий жар и тяжелый запах металла.

– А теперь скажи мне, что ты не предал Эдес. Тебе придется постараться, чтобы я поверил.

Марк не угрожал – он просил.

Луций отрешенно смотрел на свое отражение. Кровь из мелких порезов от проклятого кинжала застыла на щеках черными каплями.

– Если бы предал, я бы ушел с ним.

Он не знал, что Марк увидел в его глазах. Может, отблеск горести, которой Луций позволил прорваться на поверхность. Может, тлеющую ненависть. А может, Марк увидел безразличие, с которым он прижимался к лезвию. Если оно перережет горло, будет немного обидно, но все станет проще.

Марк дрогнул. Его пальцы медленно разжались. Холод стали исчез, позволяя Луцию сделать вдох.

– Правда тебе не к лицу. Ты жалок. Твоего бешеного пса уже убили, Эдера.