Луций задрал плащ и накинул его расшитый край на голову. Солнце палило нещадно, расслаивало воздух на зыбкие волны. От ледяного вина сводило зубы. Под восторженный гул колесницы неслись по утоптанной земле ипподрома. В воздухе клубилась пыль и эйфория. Колесо повозки проскрежетало о камень трибуны – возничий не справился с поводьями, и колесницу швырнуло в стену. В следующее мгновение раздался оглушительный треск и жалобное отчаянное ржание. Правая лошадь летящей следом триги споткнулась об обломки и полетела головой вперед, ломая шею и увлекая за собой всю упряжь. Ее туша навалилась на колесницу, и та разлетелась в щепки. Толпа взорвалась бешеными воплями. Луция передернуло. Он снова приложился к бутыли. Прохладное вино прокатилось по горлу как вода, оставив на языке лишь кислый привкус.

– Сука! Минус двое, – воскликнул Арвина и откинулся на скамье, – я ставил на эту повозку.

– Я говорил, ставь на Калега. Ездит три года и всего раз сломал ногу. – Обращаясь к Арвине, Барбус Биола кричал прямо в ухо Луция, и тот отпихнул его. Байби отобрал у него бутыль и ткнул локтем в ответ.

– К херам Калега, – Луций убрал волосы со лба и хитро улыбнулся, – я ставлю на лошадей. Вон те, в красной триге, – он проследил пальцем за несущейся колесницей, – они из конюшен Брасса. Он выкупает коней, захваченных у Орды. Они быстрее и выносливее наших. Смотри!

Огромный, блестящий на солнце жеребец снес крупом лошадь из соседней повозки, даже не замедлив бег. Атакованная кобыла вильнула, возничий натянул поводья, и колесница перевернулась. Луций издал победный свист и повернулся к Байби.

– Как непатриотично, ставить на ордынских лошадей, – фыркнул Байби, – но вообще-то, именно этой тригой правит Калег.

– Значит, ни у кого нет шансов.

– Арвина, ты проиграл свою ставку еще до начала заезда.

Праймус состроил грустную гримасу, но продержался недолго, расхохотался и продолжил следить за гонкой. На ипподроме осталось всего три колесницы. Байби навалился на Луция и уперся рукой ему в колено – мужчина с передней скамьи загородил ему обзор. Луций щелкнул его по уху, но тот напряженно следил за гонкой и лишь дернул головой, щекоча Луцию нос белыми волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке. Байби был Младшим магом и редкостным раздолбаем, заядлым игроком и кутилой. Скорее всего, он поставил на Калега все деньги, которые у него были. Как, впрочем, и всегда. Деньги не задерживались у него в карманах дольше одного дня. И все же они у него водились.

Байби зарабатывал созданием оригинальных печатей. Частные заклинания были дорогим удовольствием. Некоторые и вовсе становились бесценными, как, например, техника сновидческого тавро Авитусов. Они держались в тайне и передавались внутри семьи. Барбус Биола был гением в этом деле. Сам Луций считался одним из лучших магов в своем поколении и уступал разве что Марку Центо и Талии. Впрочем, Талии проигрывали все – она совершенствовалась в магии не из чувства долга, карьерных целей или нужды в деньгах. Ей просто больше нечем было заняться в Лотии, а в мире нет ничего более мотивирующего, чем скука. С третьим местом Луций худо-бедно мирился, но мастерство Барбуса Биолы больно било по самолюбию. Луций поставил себе цель превзойти его в Искусстве. Но пока превосходил только в пьянстве.

Зеленая колесница разбилась в центре ипподрома. Возница успел спрыгнуть и срезать поводья. Луций запрокинул голову, допил вино и потянул Байби за волосы, чтобы тот наконец отпустил его колено. Тот выругался и пересел к Праймусу. Луций уже успел потерять интерес к гонке и принялся шарить под скамьей в поисках амфоры, как вдруг раздалось громоподобное ржание и лязг металла. Вздрогнув, Луций поднял взгляд и сквозь пыль увидел, как Калега отшвырнуло к барьеру.

Кажется, карьера лучшего возничего последних трех лет закончилась переломом позвоночника. Разочарованный вздох Байби слился с гулом толпы. Белая трига выиграла гонку.

– Что там случилось? – Луций пересел ближе к друзьям, перекинув ногу через скамью, чтобы пропустить выходящих с трибун разочарованных зрителей.

– Смотреть надо было, – проворчал Биола, – твой хваленый конь взбесился, Калега выкинуло вперед.

– Ордынские кони сильнее и быстрее, но норов у них дикий, – Арвина оперся локтем на плечо Байби и ядовито улыбнулся, – не я один сегодня в пролете.

– Но мне одному сегодня нечем оплатить ужин. – Байби мрачно покосился на Праймуса, поблескивая голубыми глазами из-под густых белых ресниц. Биола был альбиносом. Поговаривали, что так боги отметили его, подарив исключительный магический дар. Луций считал, что боги одарили его светлой кожей и белыми, точно седыми, волосами, чтобы отпугивать незнакомцев в тавернах, а с магией Байби справлялся сам.

– Так и быть, ужин сегодня на мне, – Арвина встал, и его хмурые охранники поднялись следом, – в Лотию?

– Какой щедрый, – Байби встал и потянулся, хрустнув суставами, – от Лотии я не откажусь. Девицу оплатишь?

– Не наглей, Младший, – хмыкнул Луций, положив руку ему на плечо, – на лотийскую девку твоего выигрыша не хватило бы.

Они протиснулись к выходу и вышли на широкую улицу Верхнего города. Юпитер одарил Эдес неожиданной для конца сентября жарой, от которой, кажется, плавились здания. Луций подставил лицо под солнечные лучи и зевнул. Жара морила. Хотелось спать. У него слишком давно этого не получалось.

– У меня есть план, – долговязый Байби загородил Луция от солнца, вырывая его из оцепенения, – нужна Печать Покорности для лошадей. Только представь себе, я озолочусь!

– На ставках? Или продашь Брассу? – Луций подавил зевок и двинулся рядом с Биолой. – Плохая идея. Норов дает лошади силу и выносливость, злой конь – быстрый конь.

– С каких это пор ты стал в лошадях разбираться?

– Много читал, – отмахнулся Луций.

– А я все равно попробую, – Байби задумчиво начертил в воздухе несколько символов, сдул их и повернулся к Луцию, – предлагаю пари. Подготовим печати, положим на завтрашних скачках и посмотрим, чья колесница выиграет. Завтра мелкий заезд, всего шестеро участников, больших ставок не будет, можно поэкспериментировать. Ну, скажем, сотня денариев.

Его улыбка была сладкой, как свинцовое вино.

– У тебя нет сотни денариев.

– Я и не проиграю.

– А если проиграешь?

– Если проиграю, стабилизирую печать, продам кому-нибудь и все равно останусь в плюсе. Послушание ведь не только про лошадей, можно и на скот наложить, на собак, рабов, – он почесал подбородок, – с людьми сложнее, но что-нибудь придумаю.

– Что ж, идет. – Луций хлопнул Байби по руке. Азарт согревал грудь и прогонял усталость. – Завтрашняя гонка, сотня денариев, твоя печать против моей. Если победит другая колесница – ничья.

– Что вы задумали? – спросил Арвина, обернувшись.

– Загнать Биолу в долговую яму. – Луций улыбнулся Байби самой очаровательной из своих улыбок.

Тот горделиво поднял подбородок и вскинул белоснежную бровь.

– Выпотрошить карманы этого засранца.

– Поддерживаю оба варианта, – гоготнул Праймус.

* * *

Луций вернулся домой, когда уже стемнело. Несколько часов кряду они играли в морру на троих. Однако, когда стало ясно, что Талия не спустится в общий зал, Арвина потерял интерес к игре и ушел. Какое-то время Байби с Луцием пытались продолжать веселье, но разговор то и дело возвращался к спору о печатях, и вскоре они тоже разошлись. По пути домой хмель успел выветриться, поэтому, прежде чем сесть за стол, Луций наполнил чашу. Откопав в груде пергаментов несколько чистых листов, он уперся локтями в холодный мрамор столешницы и попытался сконцентрироваться. От усталости тело налилось свинцом, зрение утратило остроту. В попытках взбодриться он потер глаза и сдавил пальцами переносицу.

– Ешь. – Орхо поставил рядом с Луцием широкое блюдо. На нем был поджаренный хлеб с вяленой рыбой, маленькие открытые грибные пирожки и россыпь блестящей от меда, невесть откуда взявшейся в Эдесе клюквы.

– Я поел в Лотии, – Луций дернул головой и отодвинул блюдо стилусом, – мне нужно придумать печать, не отвлекай.

Он был голоден. От сладковатого запаха томленых грибов желудок предвкушающе сжимался. Все, что он получил сегодня, – горсть гранатовых зерен да несколько кусков мяса с сатвийским перцем. Губы и язык все еще горели. Борясь со сном, Луций прибегал к любым средствам – к голоду и даже к острой пище, которую ненавидел.

Ладонь Орхо легла на плечо Луция. Он провел большим пальцем по его затылку, наклонился и придвинул тарелку обратно.

– Пусть останется, – улыбнулся он, – мало ли, проголодаешься.

Орхо уселся на пол, прислонившись спиной к скамье, и принялся что-то вырезать из дерева, изредка поглядывая на сосредоточенного на работе Луция. Тот начертил на бумаге первый символ и прикрыл глаза. Борясь с мгновенно накатившей сонливостью, он воспроизвел его в голове и начал мысленно набрасывать следующий, который встал бы правильным элементом в мозаику. Он позволил стилусу двигаться свободно. Иногда открывал глаза, осматривал рисунок и добавлял к готовым элементам орнамента черточки и точки. Погрузившись в процесс, он не заметил, как стал понемногу цеплять с тарелки сочные ягоды клюквы, а потом принялся и за пирожки. Нить рисунка занимала его, увлекала и раззадоривала. Он раздраженно счищал ножом ошибочные линии, выбрасывал листки, начинал заново.

Луций понимал, что взялся за сложную задачу. Создать новую печать за один вечер, да еще и когда мысли от усталости дрожат как желе, – это вызов. Создание печатей давалось не каждому, как искусство живописи или скульптуры. В общем-то, поэтому Байби до сих пор не обнищал и имел достойный заработок, который спускал на кутежи.

В то время как Байби делал ставку на покорность лошади, замысел Луция состоял в том, чтобы расчертить Печать Удачи. В конце концов, именно удача – самое важное в скачках. Куда отскочит камень из-под копыт, швырнет ли ветер гриву коню в глаза, выдержит ли упряжь. Проблема заключалась в том, что такие вещи, как любовь, удача или счастье, были слишком сложны и эфемерны. Не один маг пытался создать Печать Любви – все заканчивалось обычной похотью. Счастье становилось короткой эйфорией, а удача… про удачу Луцию слышать не доводилось.

Наконец, дожевав последний кусочек рыбы, Луций вытянул перед собой лист и критически осмотрел результат. Орнамент вышел легковесным и тонким, что говорило о его недолговечности. Такой не закрепить в тавро и не нанести на заготовку. Эффекта хватит едва на четверть часа. Фортуна неохотно делилась своей силой. Луций оперся ладонями на скамью и, запрокинув голову, стал подбирать заклинание. Он нараспев проговаривал слоги и звуки, пытаясь поймать в голове нужную музыку, и старательно игнорировал внимательный взгляд Орхо, от которого покалывало кожу. Орхо отложил стамеску и наблюдал за ним – молча, но очень настойчиво.

Bonŝanco iras kun la kuraĝa.

Нацарапав под рисунком витые каракули заклинания, Луций снова осмотрел печать издалека, задержав дыхание от предвкушения.

Попытка провалилась.

Луций отшвырнул орнамент в сторону и уронил голову на руки, яростно растирая глаза. Орхо поймал спланировавший ему на колени лист.

– Не вышло?

– Вышло не то, что я хотел. – Луций щелчком отбросил стилус на другой конец стола и наполнил вином опустевшую чашу. – Я рисовал Печать Удачи, но это недоразумение не дает удачу, оно дает иллюзию, что тебе она будет сопутствовать. Такая же чушь, как Печать Блаженства. Проще напиться – эффект гарантирован.

– Удача – это игра с судьбой, а судьбу клеткой не накроешь. С ней все… сложно. – Орхо рассматривал символы, склонив голову. – Зачем тебе это?

– Поспорил с другом, какая печать приведет колесницу к победе на гонках. Он делает Печать Покорности, чтобы приструнить коней.

– Покорность хороша разве что для волов, запряженных в торговые повозки. Покладистый конь гонку не выиграет.

– Я так ему и сказал.

– Учишься. – Орхо сел рядом и улыбнулся. – Может и сработать. К ошибкам приводит страх, а вера в удачу этот страх гасит.

– А еще страх помогает выжить, – проворчал Луций, – хотя возничие не слишком к этому стремятся.

– Я не думал, что вы создаете печати сами. – Орхо бесцеремонно подвинул Луция и улегся на скамью, положив голову ему на колени.

– А откуда они, по-твоему, берутся?

– Не знаю, от ваших богов?

Гладкие волосы щекотали колено. Луций не выдержал и спихнул его.

Орхо бесил Луция своей наглостью. После того как Луций вернулся с Рубежа весь в чужой крови, задыхающийся от паники, Орхо перестал даже для проформы изображать субординацию и послушание.

Луций снова надавил на глаза, пока перед ними не поплыли цветные круги, прогоняя сон и тревожные мысли. Дотянувшись до чаши, он сделал несколько глотков.

– Боги ничего не дают добровольно.

– Как ты это делаешь? – Орхо положил руку под голову. Он смотрел на Луция чуть щурясь. – Как создаешь печати?

– Сложно сказать. Я их… подсматриваю? Просто предполагаю, какой должен быть рисунок, какой символ откуда взять, как он должен выглядеть. Я учился Искусству с детства, я просто… вижу, нахожу правильные звуки. Они существуют сами по себе, их просто нужно подобрать, – не находя верных слов, Луций почесал подбородок, – а как талорцы управляют стихиями?

– А как ты дышишь? – усмехнулся Орхо. – Мы не учимся создавать магию, она в нас есть с рождения. Рвется наружу с первым плачем. Она живет в гневе, боли и тоске. В похоти. Мы учимся себя контролировать. Во всем.

– Ваши младенцы устраивают пожары?

– Маленькому человеку маленький пожар. – Орхо рассмеялся. – Если взрослый талорец потеряет контроль, будет куда жарче.

Взгляд Орхо казался Луцию осязаемым.

– Смотри. – Он расчертил над Орхо символ. Узор на несколько мгновений завис в воздухе и рассыпался золотой пылью, которая исчезла, не успев коснуться лица Орхо. – Это Первая Печать.

– И что она делает?

– Ничего, – Луций пожал плечами и расчертил символ снова, – она не делает абсолютно ничего. У нее даже заклинания нет. Это первое, чему учатся дети. Надрезать воздух, зацепить ниточки магии.

Орхо потянулся пальцами к золотым искрам, но они исчезли раньше, чем он успел их коснуться. Луций вздохнул, допил остатки вина и взял со стола пергамент с неудавшейся печатью.

– Думаешь, это сработает на гонке?

– Храбрость против покорности? Уверен. – Орхо забрал у него лист, аккуратно сложил и поднялся. – Много ты поставил?

– Сотню.

– Транжира.

– Помогаю бедным. У Байби наверняка все получилось, а он сегодня проигрался. – Конец фразы утонул в отчаянном зевке. Талорец поймал его пальцы, когда он снова потянулся к глазам.

– Ты не можешь избегать сна вечно.

Луций отвел взгляд.

Сон о Севере больше не возвращался. Яркие краски полыхающего неба поблекли в памяти и забылись. Он казался сказочным – а вот кошмары, которые терзали его каждую ночь с того момента, как он вернулся с Рубежа, дышали реальностью.

Ослепительное пламя, застилающее взгляд. Горячая липкая кровь, покрывающая тело. Разрывающая, прорастающая изнутри корнями огромного дерева агония, а следом за ней – ничего.

Каждую ночь Луций просыпался, захлебываясь собственными криками и хватаясь за горло. Орхо перехватывал его руки, не давая расцарапать кожу до крови, ложился рядом и подтягивал к себе. Луций вжимался в него спиной и молил богов, чтобы проклятый сон о пылающем небе и бесконечном горизонте не оказался пророческим.

Иначе этим кошмарам тоже суждено было сбыться.

– Лучше бы я потратил время на Печать Бодрости. – Луций нехотя поднялся. – Может, сделать себе такое тавро? Почему никто до этого не додумался? Особенно военные. Легионы солдат, которым не нужен сон, ну не сказка ли!

– Сказка, – Орхо потянул Луция в сторону кровати, – не думаю, что тебе первому пришло это в голову.

Луций чувствовал себя как узник перед казнью.

Свернувшись на кровати, он позволил Орхо взять его за руку, с головой накрылся мехом и сдался.

* * *

Эта ночь прошла лучше прочих.

Луций открыл глаза и с трудом разжал затекшие пальцы. Орхо вскинулся и накрыл ладонью его руки. На его коже остались багровые следы от ногтей Луция. За окном брезжил бледный и неуверенный сизый рассвет. Луцию удалось проспать несколько часов. Немного саднило горло, мышцы ныли от перенапряжения. Луций попытался ухватиться за расплывающиеся образы кошмара, но не смог. Даже касаться этих мыслей было почти физически больно. Пламя, агония, горе и удушающий страх – ни причин, ни контекста. Каждую ночь одно и то же.

– Засыпай, – сказал Орхо, разминая шею. Он сидел у кровати, прислонившись к стене. Под глазами залегли тени. – Еще рано.

– Не смогу. Ты сам-то спал?

– Мне хватит, – Орхо поднялся, – принести воды и завтрак?

Луций удержал его за руку, чувствуя под пальцами припухшие царапины.

– Справлюсь сам. Хочешь, спи здесь.

Орхо медлил, но, когда Луций встал и бросил на него настойчивый взгляд, опустился на подушки.

– Не сбегай, – пробормотал он, утыкаясь лицом в меховое покрывало. С легкой завистью Луций смотрел, как легко Орхо погружается в сон. – А вздумаешь опять следить за Корвинами, бери меня с собой.

– Жизнь дороже, – отозвался Луций.

От семейства Корвинов он давно решил держаться подальше. Пусть хранят свои грязные секреты, он в них больше не полезет.

Луций смотрел на спящего Орхо, пока туман в голове не рассеялся окончательно. Размяв ноющее тело, он направился на кухню. Заспанные рабы дяди долго извинялись за то, что не могли предложить ему ничего лучше остатков вчерашнего ужина, но ему хватило и этого. Набрав на тарелку разной снеди, он уселся завтракать прямо во дворике. Раздражало все. Однообразные вопли косяков уток над головой. Показавшееся из-за горизонта переменчивое бледное солнце. Вяленый окорок с серпом застывшего жира и утопленная в едком гаруме печеная луковица. Раздражали тошнота, головная боль и ноющая от ночных судорог шея.

Раздражение дарило какую-никакую, но бодрость.

Он долго думал над печатью для пари, и ему ничего не приходило в голову. Что может помешать лошади? Что может помочь колесничему? Талант Байби был не только в том, чтобы просто сконструировать оригинальную печать, но и в том, чтобы найти новую идею. Луций долго пытался выжать из себя хоть какой-то замысел. Начертил конструкцию повозки, раздумывал над задачами возницы, но в итоге все же оставил первоначальную мысль, решив положиться на сомнительную Печать Храбрости. В конце концов, это была не последняя его сотня денариев. Уязвленная гордость обойдется еще дешевле.

Солнце стремилось к зениту, а Орхо все еще спал, спрятавшись от его навязчивых лучей на дальней стороне кровати. Меховое одеяло давно лежало на полу. Подушки хаотично разлетелись по кровати. Сам Орхо то и дело фыркал и морщился во сне. Спутанные черные волосы щекотали ему лицо. Поборов желание собрать его шевелюру хотя бы в косу, Луций оделся, подхватил со стола пергамент и ушел.

Народу на ипподроме было немного – ярмарочный день большинство горожан проводили на рынке. Да и гонка обещала быть не слишком интересной. Луций поискал глазами Байби, но тот бессовестно опаздывал.

Радуясь возможности сохранить не только сотню денариев, но и лицо, Луций все же не удержался от эксперимента. Он незаметно положил приготовленную печать на возницу одной из колесниц прямо перед стартом. Возница что-то почувствовал и дернулся, но уже в следующий момент прозвучал сигнал. Печать озарила его рябое землистое лицо дикой восторженной улыбкой. Он хлестнул коней, отправляя их в галоп.

Луций бегом бросился на трибуну.

Выбранный им возница правил колесницу уверенно и жестко. Ни разу не натянул поводья, чтобы снизить скорость. На поворотах позволял коням двигаться свободно и балансировал колесницу собственным весом, склоняясь в противоположную от ограждения сторону. Когда лошадь из биги, гнавшей следом, пробила копытом борт его колесницы, он даже не дрогнул, лишь подогрел своих скакунов ударом кнута.

Благодаря Луцию или по воле случая колесничий выиграл гонку и теперь стоял посреди ипподрома в лавровом венке с мешком монет, задиристо скалясь на выживших соперников. Рабы убирали с поля обломки колесниц, мертвых лошадей и трупы двух не таких удачливых возниц.

Байби так и не появился.