Перрон напоминал переполненный плот посреди моря. Сотни людей, некоторые уже не первый час, ожидали отправления. Последний поезд подошел к платформе всего несколько минут назад, и счастливчики, которым повезло выкупить себе места, постепенно наполняли вагоны. Поезда уходили в целом по расписанию, но их не хватало. Некоторые пассажиры, не успевшие купить билеты, просили проводников взять их хотя бы до следующей станции. Пространство звенело от шума, эха и детского плача, который вспыхивал то там, то здесь, как лесной пожар. К счастью, дождь не попадал сюда: платформы были полностью скрыты под единым навесом. Но в самом конце, там, куда смотрела голова состава, виднелась серебристая стена из дождя, стекающего по гофрированному навесу.

То и дело относительное затишье прерывалось новостью о том, что в трех километрах от вокзала размыло пути и поезда встали. Как правило, в течение часа появлялось опровержение – фотографии от тех, кто уже уехал, – но тревога и страх не утихали.

Богдан держал Катю на руках, наблюдая, как Кристина что-то читает в телефоне и резко двигает пальцем по экрану.

– Перестань, что ты там ищешь? – спросил он, опуская Катю на землю.

Он постоянно забывал, какая взрослая у него дочь, зато спина каждый раз напоминала об этом болью в пояснице.

– Просто новости, – сказала Кристина и убрала телефон в карман.

– Почему папа не едет с нами? – спросила Катя.

Богдан боялся этого вопроса, но Кристина спасла его:

– Папа приедет позже, когда доделает работу.

По лицу девочки было видно: ответ ее не устраивал. Мысль о том, что его дочь слишком умна, чтобы верить глупым отговоркам взрослых, вызвала у Богдана умиление, и он невольно улыбнулся. Хотя доля правды в словах его бывшей жены действительно была. Богдану предстояло разобраться с банкротством его компании. Первый шаг он сделал сегодня: подписал необходимые бумаги. Но оставалось еще много неприятных процедур. Он чувствовал ответственность за сотрудников и убеждал себя, что именно в этом состоит причина, по которой он остается. На самом деле половина тех, о ком он беспокоился, либо покинули город, либо уже находились в пути. Город бежал. Но Богдану бежать не хотелось. Он с горечью подумал, что запустить процесс банкротства оказалось легче, чем он ожидал.

Богдан потратил на строительство своей компании половину жизни, и вот теперь тысячи людей по всей стране проклинают ее, оставшись без домов. Долгое время где-то в глубине души он думал: после того как он поставит свою подпись и запустит этот процесс, жизнь закончится. Словно Богдан – режиссер, который на смелой ноте закончил свой фильм и пустил титры. Он сдался и проиграл, и потому казалось странным оставаться живым, принимать пищу, ходить по улицам, – ему ничего больше не хотелось. Может быть, поэтому последние сутки он посвятил поиску билетов для бывшей жены и дочки – чтобы хоть как-то заставлять себя дышать. И вот сейчас, провожая их на заполненном перроне, он не знал, что будет, когда отойдет поезд. Наверное, теперь-то и должны пойти титры. А если нет? Куда ему идти, что делать? Неизвестность обезоруживала. Ведь та неизвестность, которую Богдану довелось испытать в бизнесе, дышала азартом, вызовом и свободой. Но эта неизвестность была другой – ненужным вакуумом.

– А ты? – спросила Кристина его так, чтобы Катя не услышала.

Дочь в этот момент отвлеклась на девочку лет двух, которая капризничала на руках у матери.

– Я пойду домой.

– Не уедешь? Тогда давай с нами! – В глазах Кристины читалось неподдельное беспокойство.

– Вряд ли твоя мама будет рада увидеть своего бывшего зятя, – усмехнулся Богдан.

– Перестань. Здесь же опасно.

– Я живу на двадцать третьем этаже, не забыла?

– Но все равно… Как ты выберешься, и вообще…

– Вам пора садиться, – сказал он чуть громче, чтобы и Катя обратила внимание.

Возможно, действительно стоило поторопиться. Ранее он видел, как некоторые пытались договориться с проводниками о том, чтобы занять места опоздавших. Лучше пройти в поезд без проволочек. Кристина с дочерью подошла к проводнику и показала два билета.

– Тридцатое и тридцать первое место, направо, – сказал молодой проводник в форме словно на два размера больше нужной.

– Пока, папа, – сказала Катя и потянула к нему руки.

Он присел на корточки и обнял дочь. Хотел что-то шепнуть ей на ухо – он репетировал это весь день, – но все слова его покинули.

– Береги маму, не расстраивай ее, договорились?

– Договорились, если пообещаешь, что приедешь. – Катя отстранилась и испытующе посмотрела на отца.

– Дочь, нам пора, – позвала Кристина.

– Пообещаешь? Пообещай! – крикнула Катя, и Богдану захотелось зажать уши руками.

Он мог бы соврать, но слишком много лгал до этого: клиентам и Кристине. И дочери, наверное, тоже. Раньше он не замечал лжи. А сейчас казалось, что еще одна неправда переполнит какую-то невидимую чашу. К тому же ему не хотелось, чтобы Катя долго его помнила. Вот бы она прожила долгую счастливую жизнь и не оглядывалась на неудачника отца, который однажды исчез.

– Я постараюсь, – соврал он, и глаза Кати наполнились слезами.

Все-таки она была слишком проницательной. Богдан стоял и наблюдал, как проводник помогает девочке подняться по ступеньке в вагон. Вдруг в последний момент бывшая жена обернулась, шагнула к нему и обняла сильно, открыто, как давно не обнимала.

– Поехали с нами, – горячий шепот обжег ухо.

– Ты же сказала мне уйти.

– Я буду бояться за тебя.

– Не надо, – шепнул Богдан куда-то в ее густые волосы. – Не бойся. Я тебя люблю. Всегда любил, даже тогда.

Последняя фраза получилась не очень четкой, говорить стало трудно. Вот что бывает, когда с непривычки произносишь много правды.

Кристина не сказала, что тоже его любит. А ему бы этого хотелось. Но не хотелось бы, чтобы она боялась за него, – пусть будет просто счастлива. Хотя, наверное, это может быть больно – знать, что она счастлива без него. Честно говоря, он просто никогда не думал, что так все и закончится. Что никакого примирения не случится. Он прощался с этими ожиданиями с той же болью, с какой прощался с бывшей женой и дочерью. И все же Богдан чувствовал легкость оттого, что не стал показывать суду то позорное видео. Не стал ни на чем настаивать. Теперь он знал, что так было правильно.

Кристина шагнула в вагон и попыталась задержаться в тамбуре, но следующие пассажиры уже в нетерпении предъявляли билеты, так что им с Катей пришлось пройти дальше. Богдан пошел вдоль поезда, наблюдая, как их фигуры движутся от одного окна к другому. Если подумать, Богдан был совсем рядом – только руку протянуть. Иногда они смотрели в окна и махали ему, но по лицу дочери было видно, что она плачет, и поэтому Богдан молил, чтобы эта пытка закончилась. Наконец они остановились у купе и исчезли за раздвижными дверями. Богдан знал: это хороший момент, чтобы уйти. Но он все же остался, пока поезд не тронулся с неуловимым толчком. Частая дробь дождя по навесу шепнула ему, что они больше никогда не увидятся.