Иногда соучастие в мазохизме оборачивается противостоянием, и тогда верх как будто одерживает садизм. Философ Ролан Барт позволяет себе подчеркнуть: «Мужчины нередко придумывают странные способы, чтобы отомстить женщинам»[127].

Это высказывание, опубликованное задолго до появления порношика, возможно, близко к тому, что подразумевает Эдмунд Берглер в своей книге Fashion and the Unconscious[128] (Мода и бессознательное) или, например, Колин Макдауэлл в книге Dressed to Kill: Sex, Power and Clothes[129] (Убийственная одежда: Секс, власть и одежда).

По мнению представителя постфрейдовского психоанализа американца Берглера, опирающегося на свою работу с модельерами, нельзя говорить о разделенном памятном аспекте. Для него именно чувство унижения и страха по отношению к зависимости от матери составляет ядро будущего поведения некоторых дизайнеров, поведения отторжения женщин, идет ли речь о том, чтобы стеснить их или представить в карикатурном виде, чтобы помешать навредить себе.

Со своей стороны, историк моды Колин Макдауэлл настаивает на отрицании материнского начала и глубинном стремлении модельеров высмеять женщин. Стремлении, которое, как считает этот автор, терпит крах, когда, например, Мадонна выходит за пределы карикатуры, чтобы посмеяться над теми, кто хотел посмеяться над ней…

Возможно, ирония является для юмора тем же, чем порнография для любовных отношений: попыткой добиться господства там, где трудно получить удовольствие… Но с иронией памятная игра теряет свою утонченность, а в карикатуре просвечивает садизм, последний заслон перед беспредметным самовозбуждением, которое, вероятно, ни к чему не приведет.

Если на протяжении разных эпох отношение моды к садомазохизму обеспечивало площадку для представления общих для мужчин и женщин фантазий, подстегивая их соучастие или выводя на сцену их противоборство, то сегодня проявляются другие аспекты.

Крайняя переоценка визуального возбуждения, сконцентрированного на эксгибиционизме-вуайеризме, словно застилает глаза, стараясь скрыть глубинное обеднение процесса сублимации. Предлагаемая сексуальная мешанина, отнюдь не способствующая свободе нравов, лишает остроты эротику, вызывая ее постепенное вырождение в недифференцированное возбуждение.

С другой стороны, атмосфера деградирует также тогда, когда проблема страха кастрации не приводит к мгновенной символизации посредством походки и аксессуаров и сводится к отрицанию, делая обязательным требование, чтобы тело топ-модели было однозначно андрогинным и как можно менее женственным.

И действительно, проблема бисексуальности, тяготеющая к нейтрализации и больше не допускающая никакой игры с психосексуальностью, выходит на первый план, словно страх кастрации таков, что влечет за собой зацикливание на желании стать неотличимым…

Таким образом, на пути проработки психических конфликтов, касающихся разницы полов, страхов и неосознанного чувства вины, имеющих отношение к детским сексуальным желаниям и противостоянию им во взрослом возрасте, встает все больше и больше преград. Не потеряет ли мода одно из своих цивилизационных полномочий, отдавая сейчас приоритет эффектам возбуждения и мобилизации парциальных влечений?

Между тем именно мода, имея самое непосредственное отношение к физическому телу и психике, благодаря сочетанию множества обратимых переменных, к которым она прибегает, и постоянно варьируя дозировку страха кастрации, дефицита и мазохизма, способна обеспечить недолговечное равновесие, которое придает новую самобытность духу времени.