Но порой происходящие изменения провоцируют, прежде всего, ощущение потери. Отношение к себе прежнему и прежние отношения с родителями как будто теряются, и, страшась переживаний, связанных с этой неконтролируемой потерей, человек, чтобы обойти препятствие, пытается вернуться к старому процессу идеализации.

По сравнению, например, с анорексией, «очевидно идеализирующей не сексуализированное тело», компульсивное поведение по отношению к своему образу, вероятно, должно обозначать, что перемены коснулись только того, что находится под контролем. А также, что прегенитальные парциальные влечения (контролируемое анальное влечение, скопическое влечение, проявляющееся в виде эксгибиционизма и вуайеризма) все еще, как таковые, преобладают над либидинозными влечениями.

В этом смысле поведение жертвы моды можно было бы понять как способ «во что бы то ни стало» контролировать изменение, овладеть им с самого начала и не дать ему застать себя врасплох с помощью огромных инвестиций нарциссического либидо и идеализации внешности.

Такая идеализация позволяет понять, почему сексуальность в данном случае носит визуальный характер и направлена на себя самого: выставление напоказ «контролируемого» внешнего вида, подпитываемого взглядом со стороны, позволяет спровоцировать «самоудовлетворение», связанное с восхищением, которое ощущает прежнее тело ребенка, оставшееся под контролем, несмотря на «угрозы» формирования созревшего в половом отношении организма.

При этом визуальная аутосексуальность производит короткое замыкание на внешнем объекте, ценность которого возрастает еще больше благодаря взгляду и нарциссической уверенности, которые он приносит, а не оттого, что он является первым шагом на пути его обольщения, например, началом любовной связи.

Аксессуары, образ, одежда теряют переходную способность, а мода, по правде говоря, отходит на второй план, становясь инструментом радикальной оппозиции к неумолимым половым трансформациям и отделению, которое она предполагает.

Когда отрицание отделения заключается в утверждении, что не существует ничего, чем нельзя было бы обладать, интерес направлен исключительно на аксессуары и одежду, которые, чего бы это ни стоило, обязаны заявлять о том, что ничего не потеряно. Начинается мания, так как то, что потеряно, потеряно на самом деле, и аксессуар служит лишь временным решением. Это метание, вероятно, представляет собой поистине сизифов труд.

Впрочем, мода это отлично поняла, и, возможно, высокая цена и организация воображаемого дефицита желаемого аксессуара способствуют усилению ощущения недоступности, которое удерживает процесс на уровне потребности и нехватки, в пределах того, что возможно исправить. Действительно, будь то из-за отсутствия или из-за неприемлемой цены, но недостижимый объект – это обещание нирваны.

Пусть он «недостижим» для других, но для жертвы моды, которая добивается его первой, он принимает вид фетиша (конкретного объекта, отрицающего изменение), которым она временно владеет. Бренд превращается в фетиш, а его жертва переходит на уровень гибельного мазохизма.

Книга «Тайный мир шопоголика», написанная писательницей Софи Кинселлой, прекрасно иллюстрирует этот процесс[101]. Молодая журналистка Бекки, работающая в журнале, посвященном финансам, ведет очень скромную и одинокую жизнь. Работа и личная жизнь не увлекают ее, ей кажется, что единственное удовольствие приносит абсолютно необдуманная покупка одежды и продуктов дорогих брендов.

Она встречает блестящего бизнесмена и, после разных приключений, прежде всего касающихся ее отношения к своему банковскому счету, она наконец замечает, что он ей нравится (невозможно представить, что ему так повезло бы, не будь он столь богат и известен, что оставляет в недоумении в связи с такого рода знакомством), и позволяет себе сблизиться с ним.

Эта современная сказочка о злоключениях молодой транжиры, поскольку речь идет о брендах и роскошных товарах, начинается и заканчивается письмами ее кредиторов: в ответ на настоятельную потребность купить одежду той или иной марки мгновенно возникает напоминание о цене и ее последствиях в плане финансовых потерь.

В лице этой героини можно отчетливо различить форму раннего аутоэротического действия: Бекки играет партию с самой собой, удовлетворение, получаемое ею при виде кредитных карт и модных товаров, которые она может купить с их помощью, на самом деле очень ограничено и относится к архаичному реестру анальной стадии – единственным симптомом при этом является ее финансовое состояние, и он срабатывает как крайнее средство и как предел как раз перед блокированием банковского счета.

Ей не с кем поговорить: она считает реальность грустной и заурядной, свою собственную жизнь – банальной, своих родителей в начале романа – смешными и неинтересными. И, может быть, для того, чтобы вернуть себе детскую манию величия – она великолепна, и ее родители тоже, – она провоцирует в себе желание быть престижной: ее отношение к шопингу и брендам относится к сфере как минимум мифомании, своеобразного полностью выдуманного семейного романа (она, например, придумывает престижную богатую тетушку), где ей все чаще труднее и труднее удержаться от лжи, превращенной в императив ее собственным гипертрофированным эго, которое реальность никогда не сможет удовлетворить.

При такой конфигурации, когда обретение возможностей взрослого возраста не вызывает интереса, когда роль внешности сводится к сохранению детской мании величия, на тело на протяжении всех этапов жизни (которых не бывает без потерь) будет возложена обязанность занимать позицию отрицания перемены.

Эта несостоятельная позиция «во что бы то ни стало будет поддерживаться» модой, которая благодаря своей особой структуре времени «лечит» хронопатию, связанную с одеждой, не излечивая ее. Желание быть первой и самой модной будет регулярно исполняться модой, но такая «терапия» имеет предел, в том смысле, что она требует постоянного обновления.