Некоторые из главных изменений облика, в данном случае изменения в период полового созревания, преобразующие детское тело во взрослое, не поддаются контролю. Они совершенно не зависят от нашей воли и могут переживаться как своеобразная атака на предыдущий образ самого себя, провоцируя более или менее осознанную тревогу у подростков, сталкивающихся с категоричным понятием «до-после»: до – детское тело, после – взрослое тело со всеми его особенностями сексуального характера, «которые все изменили».

Даже анорексичная девушка, ведущая борьбу с женскими формами, тем не менее не возвращает себе детского тела. А, как подчеркивает психоаналитик Пьер Марти[98], телесные трансформации также сопровождаются трансформацией психической экономики.

Однако, хотя с этим сталкиваются все люди, некоторые обладают такой психической историей, которая с трудом идет на уступки окончательным изменениям. Непредсказуемое психосексуальное будущее пробуждает в них давние страхи. Обычно «родительские объекты» постепенно теряют силу, уступая место первой любви, страстной дружбе и другим «объектам» за пределами семьи. Но в подростковый период, окончание которого позволит снова отдалиться от них, они мгновенно реактивируются в своем эротическом аспекте.

Телесные трансформации меняют расклад всех прежних отношений, и эдипово соперничество (которое заставляет ребенка ревновать родителя того же пола, влюбленного в родителя противоположного пола, если давать этому классическое определение) приобретает тогда более конкретное выражение, так как теперь мы имеем дело со взрослыми телами.

Эти шокирующие трансформации пубертата может смягчить более или менее продолжительный переходный период, когда возникает необходимость в гонке за новинками, он станет чем-то вроде периода акклиматизации к наступлению взрослого возраста, когда нужно разом отказаться от детского тела, от фантастических представлений, которые были так дороги, и от интенсивности особых связей, касающихся вещей и одежды, во взаимоотношениях детей с матерью. Связей, в которых большое значение придается прикосновению и взгляду.

Таким образом, девочка, ощущавшая, что мать находила ее очаровательной в пышном платьице, должна мало-помалу согласиться с тем, что родительский взгляд больше не является доминирующим ориентиром в ее отношениях с другими людьми. Весь язык тела и одежды должен постепенно утратить силу для того, чтобы ему на смену пришли другие взгляды и другие отношения.

В подростковом возрасте процесс постепенного, более или менее умеренного отделения проявляется в виде повторяющихся отказов от привычного гардероба и возвращений к нему, когда, например, переходят от свободного пуловера к облегающим майкам или от джинсов багги к обтягивающим джинсам, и этот процесс может быть направлен на установление отношения к моде как к игре.

В лучшем случае воспоминание об этих детских отношениях и постепенные переходы, которые пришлось совершить, чтобы достичь взрослого возраста, подталкивают к сублимации. Тогда они могут участвовать в «совместном творении» самого себя, когда новое становится результатом помощи, которую оказывает личному стремлению знакомство с «творцами моды».

Тогда модельеры и бренды выполняют роль переходных ресурсов, в том смысле, который придает этому Винникотт[99], проиллюстрированных примером с игрой с медицинским шпателем: блестящий шпатель оставляют рядом с ребенком, он привлекает ребенка, тот берет его и смотрит, согласна ли мать, а потом бросает его. Для того чтобы шпатель стал служить связью и движущей силой для переходного психического пространства между ребенком и матерью, поводом для личного творчества с опорой на пространство, которым мать позволяет завладеть ребенку, взрослый должен вернуть шпатель ребенку.

Если воспроизвести этот сценарий, модная одежда сможет приобрести другое значение, оставаясь при этом носителем напоминания о прошлом: на память приходит уже не сияющий взгляд матери, одевающей своего ребенка (если повторить высказывания психоаналитика Рене Руссильона[100]), а сам предмет модной одежды. Тогда он становится совместной формой творения между, с одной стороны, взглядом матери, связью с ней и старыми вещами, и с другой стороны – актуальной психической инвестицией своего «я», которая может происходить посредством современного культурного пространства и, таким образом, обогащаться им.