Через бессознательную тягу взрослых к всемогуществу детских желаний устанавливается своего рода смешение языков между взрослыми и детьми[84]. В самом деле, свойственное детям желание обольщения побуждает их к взрослению, чтобы иметь возможность обольщать так же, как взрослые. Однако если на это бессознательное желание дается такой же бессознательный ответ, состоящий в том, что, будучи детьми, они так же обольстительны, как взрослые, и даже больше, то что же остается в качестве проекта на будущее?

Невозможно сформировать никакого идеала собственного «я», который можно было бы спроецировать перед собой и который мог бы стать движущей силой взросления. А если образ лишен недостатков, если, на взгляд других людей, он уже слишком «совершенный», ни один созидательный выбор не представляется необходимым: в своеобразной путанице будущего и настоящего, времени, которое нельзя повернуть назад, и где нет возможности подождать, доминирует возбуждение. В сиюминутном настоящем слишком сильное сближение превращается в тяжелую ношу и помеху для психического здоровья ребенка.

В сказках часто прибегают к описаниям одежды, чтобы выразить различные этапы, которые должен пройти ребенок, достигая взрослого возраста: сказка «Ослиная шкура», отличающаяся пикантной иронией, прекрасно иллюстрирует смысл этих этапов и их рисков через желания родителей.

На смертном одре мать прекрасной принцессы берет со своего мужа-короля обещание, что он снова женится «только на той принцессе, которая будет краше и лучше, чем она». Шарль Перро уточняет: «Предположительно, королева, не страдавшая от недостатка себялюбия, потребовала такую клятву, не веря, что можно найти на свете хотя бы одну женщину, которая могла бы сравняться с ней, думая, что так король наверняка никогда не женится. Но король считает, что его дочь намного превосходит красотой его жену: „Ее молодость, приятная свежесть и прекрасный цвет лица воспламеняют короля…“»

Делая вид, что сожалеет о сложной ситуации – молоденькая девушка со слишком рано умершей нарциссической матерью борется против кровосмесительных желаний отца, не способного подавить их, – крестная юной героини, фея Сирень, сознательно провоцирует ее развитие своими странными советами.

Чтобы помешать притязаниям короля, молодой принцессе следует все более и более экстравагантными просьбами заставить своего отца поверить в то, что она стала чем-то вроде fashion victim (жертвы моды), снимая одно и тут же запрашивая другое платье и в конце концов требуя от него самой драгоценной жертвы, источника его богатства – осла, шкуру которого она наденет на себя…

Что за странная идея просить мужчину и получать от него все более и более роскошные платья для того, чтобы отвадить его! Цель всех превратностей этой сказки в том, чтобы одновременно показать силу кровосмесительных влечений и повторяющиеся попытки обольщения-уклонения, которые, весьма окольными путями встречаясь с силой запрета – поскольку дочери приходится поучать отца, – позволяют в итоге найти приемлемого партнера вне семьи.

Кровосмесительный и полный соблазна подтекст, филигранно выписанный в сказке «Ослиная шкура», сегодня как будто значительно более замаскирован и в то же время значительно более очевиден. Так как то, что продвигается посредством «модного ребенка», наделенного некой формой передачи преждевременного соблазна, относится к прегенитальной сексуальности, к эксгибиционизму, не встречавшемуся с запретом инцеста.

Девушка из сказки «Ослиная шкура», борющаяся с эдиповым комплексом и чувствами своего отца, ищет помощи у взрослой женщины-феи, чтобы преодолеть нечто вроде межпоколенческого барьера, и обзаводится для этого очень странным, но эффективным, поскольку оно позволяет ей ускользнуть, одеянием. Она прячется под звериной шкурой, чтобы начать свою собственную жизнь…

Сегодня принцесса из «Ослиной шкуры» может найти поддержку в своем стремлении к обольщению, и ей будет сложнее выбраться из ловушки своих роскошных одежд. Разумеется, она не вышла бы замуж за своего отца, но все-таки ей было бы нелегко встретить другого мужчину. Когда доминирует желание межпоколенческой близости, то, из-за разницы в зрелости, проистекающее из него нарциссическое единомыслие имеет неравную ценность для обоих: ребенок может потерять в нем целый пласт возможностей психического развития.

Действительно, время, следующее за преодолением эдипова комплекса, латентный период – это время инвестиций во внешний мир и культурные познания, важнейшее время десексуализации, которое подготавливает переход к отрочеству и помогает ему. Для того, чтобы оно случилось, нужно, чтобы детские прегенитальные и половые влечения были достаточно подавлены и сублимированы.

Однако, если детский эксгибиционизм слишком поощряется вуайеризмом взрослых, он сохраняется, как своего рода НЛО, и, вероятно, таким образом открывает путь к преобладанию визуальной аутосексуальности, то есть сексуальности без реального объекта, несущей на себе следы детского прегенитального стремления к обольщению.

Панцирь, предохраняющий от будущих отношений во взрослой сексуальной жизни, созданный для защиты от излишних побуждений в детстве, принимает тогда обманчивый вид: в нем отражается кажущаяся легкость, с которой человек любит показывать себя, раскрываться, но, с учетом его вуайеристской склонности, взгляд другого человека привлекает его гораздо больше, чем попытка эротического обольщения.

Главным следствием всего этого является то, что детство больше не рассматривается как особый момент жизни, с его темпом, его желаниями и заботами, поскольку взрослые вносят все в единый реестр, для того чтобы продолжать быть его частью.

Другое важное следствие: отрочество кажется единственным возмутителем спокойствия этого так называемого прекрасного единства… И, за неимением возможности опираться на достаточно спокойные, нежные и десексуализированные периоды в отношениях со взрослыми, проработать побудительную силу влечения в это время будет намного сложнее.

Как логическое следствие своей эволюции, молодые люди посредством выбора одежды, а именно идентифицирующего временного выбора (например, желание иметь длинное черное пальто, как у Нео[85], когда подрастаешь на 15 см) через моду передают свое продвижение вперед в процессе обретения самостоятельности.

Иногда этот переход будет проходить через череду брендов, предназначенных для них, своего рода подростковой униформы из разряда готового платья, обозначающей их принадлежность к группе, которая отличается от семьи. Чтобы это происходило относительно безмятежно, необходимо, чтобы взрослые соглашались оставаться теми, кто в данный момент олицетворяет то, что осталось позади, то, что has been [было], то, что out [вышло из моды].

Как с ноткой удовлетворения в голосе говорила мне о своей матери одна юная пациентка, в детстве считавшая ее не очень модной женщиной: «Вот как я поняла, что моя мать отстает от моды: судя по сочетанию цветов, это было совсем не то!»

Постепенная сепарация может произойти благодаря согласию взрослых, которые должны «пережить»[86] атаки подростков. Что касается моды, то если такой эволюции не случается, поколенческие различия превращаются в обычную разницу форматов: маленький формат для одних, большой формат для других, и с точки зрения коммерции ребенок становится «целевым объектом небольшого размера»…