Действительно ли мадмуазель Акселла А., молодая «очень броская» пациентка, играет с модой, когда приходит в мой кабинет в образе рок-звезды, хотя сама она – инфантильная молодая женщина хрупкого телосложения?

Пирсинг на брови, несколько сережек в каждом ухе и наряды, начиная с разрезанных и надетых друг на друга маек с довольно широкими, чуть ли не спадающими с нее брюками и заканчивая колготками в сеточку под очень короткой юбкой, дополненными вдобавок кедами с носочками. Все ее топы обнажают живот ниже пупка, а из-под брюк, в зависимости от их фасона, выглядывает край стрингов. Ее лицу и очень молодежным повадкам чужда вульгарность.

Поражает контраст между ее желаниями и внешним видом. Эта девушка пришла к психоаналитику для того, чтобы решить проблемы, связанные с ее стремлением к самостоятельности, которой, по ее мнению, можно добиться, если положиться на ее манеру преподносить себя и одеваться.

В первые недели нашей общей работы ее облик не раз оставлял меня в замешательстве, особенно когда она слишком обнажалась, очевидно, ничуть не осознавая провокационного вида своего наряда, потому что ничто в ее высказываниях или ее поведении не давало повода так думать. Акселла «посылает» сигнал, которому явно чего-то недостает, поскольку ее соблазнительная обнаженность не производит нужного впечатления.

Мы столкнулись с двусмысленностью, которая, видимо, сводится к тому, что она, бессознательно или нет, играет на контрасте, который можно было бы сформулировать следующим образом: «Я одета так, словно иду танцевать необузданный рок, но на самом деле собираюсь кататься на роликах», лишая таким образом рок-н-ролл всей его двойственной и эротической значимости.

Эта явная несостыковка не оставляет меня равнодушной, и я с удивлением спрашиваю себя, позволила бы я своей дочери так одеваться. У меня даже возникает запоздалая мысль насчет организации консультаций: иногда мне хочется предложить ей встретиться утром, чтобы не допустить, чтобы она вечером возвращалась домой в подобном наряде.

Это возможность не нарушить (и успеть понять) очевидную удивительную и парадоксальную связь между соблазном и целомудрием. Несоответствие между ее словами, инфантильным поведением и манерой одеваться отсылает нас ко всем «классическим» знакам показного и скрытого обольщения, а также вопросу об эротичности нижнего белья и пупка…

В своей очень поучительной работе об эротической значимости пупка зоолог, этолог и художник-сюрреалист Десмон Моррис подчеркивает, что «учебники по половому воспитанию не ошибались, настаивая на очарованности молодых любовников, пытливо разглядывающих тело своих партнеров». И далее: «Эротический потенциал женского пупка иногда доходит до фетишизма… В одном документе американского Центра пупка под названием „Архитектура пупка“ насчитывается не менее девяти различных его форм»[67].

У этой юной пациентки открытый пупок становится загадкой, вызывающей вопрос об ее одновременно прямолинейном и довольно расплывчатом желании обольщения. Мода высвобождает желание обольщать, соответствующее ее личной позиции (поскольку это модно, она может все себе позволить), и оно, отдаваясь рикошетом, вероятно, приводит эту девушку и ее психоаналитика к форме подавления эмоций, связанных с особого рода эротикой, одновременно присутствующей и отсутствующей…

Если только не принять эту загадку такой, какая она есть, что я и предлагаю себе сделать, пока получше не разберусь, в чем заключается ее смысл.

Чему соответствует этот образ? Не желает ли Акселла походить на сексуально агрессивных рок-звезд, которыми она восхищается и клипы с которыми смотрит один за другим? Если принять эту гипотезу, то ее желание, видимо, полностью поддерживается одеждой, при этом ничто из ее личной жизни – как она о ней рассказывает – в действительности не соответствует этому, так как ее по-прежнему занимают мысли, сконцентрированные исключительно на отношениях внутри семьи.

Служит ли ее внешний вид сообщением для ее родителей, демонстрацией силы для парадоксальной деэротизации тела с целью избежать возрождения подавленных сексуальных желаний и выраженной языком, напоминающим язык отрицания детской сексуальности? «Я действительно могу носить то, что мне нравится, не думая об осуждении, поскольку все вокруг меня согласны не видеть в этом сексуальной озабоченности», – как бы говорит она.

Таким образом эта женщина хотела подвести также и меня к пониманию своей специфической формы отрицания сексуальности, и, возможно, в этом был весь смысл очевидной несостыковки.

Когда однажды она пришла ко мне в военной форме и грубых башмаках – новой «современной униформе», мне легко было понять по столь радикальному «модному ходу», что таким образом она продолжает варьировать способы подхода к вопросу своей сексуальной идентичности. Смена нарядов имела значение почти психодраматической игровой попытки, игрушечного набора инструментов, своеобразного момента развития, фантастической сиюминутной перемены, происходящей в отношениях с ее окружением и со мной.

Впрочем, эти изменения, сопровождавшие эволюцию конструирования собственной женской идентичности, приняли впоследствии параметры игры с модой, где некоторые из них, сводившиеся к ее ставшему более осознанным желанию обольщать, смогли пробрести некоторую специфику.