Когда кое-кто из модельеров доходит до того, что объявляет своим моделям: «Ну вот, я берусь за это»[54], можно вообразить, что женщина, лишенная ярко выраженной женственности, охотно идет на фантасмагорическую операцию. «Творец-кутюрье» показывает тем самым, что передает отдельные черты своего собственного идеализированного телесного нарциссизма, создавая женский гибрид «творец-модель», с которым он сможет слиться на время торжества собственного «я».

Благодаря андрогинной поддержке своей манекенщицы модельеру, вероятно, удастся в течение короткого времени осознанно пережить одно из выражений своего нарциссического желания: «То, что я создаю, я надеваю на себя через ее посредничество; в сущности, я задумал это для того, чтобы носить самому».

Как бы то ни было и каким бы ни было искусство, механизмы художественного творчества неоднозначны, и можно предположить, что характер творческой работы, связанный с подобным типом переноса, весьма отличается от того, что задействует уровень прототипа материнского объекта – первичного объекта, который вдохновляет творчество.

Когда, например, такой модельер, как Ив Сен-Лоран, говорит, словно грезит наяву, в то время как работает над платьем для дефиле: «Я вспоминаю о шарфе, который надевала моя мать, он был из органди, как эта ткань», мы имеем дело со встречей после разлуки и переносом путем воспоминания.

Смокинг, созданный Ивом Сен-Лораном, давал возможность сыграть на «мужском-женском началах», это был намек на женщину, решившую на один вечер подчеркнуть двусмысленность своей мужественности. Сейчас андрогиния как будто должна проявиться в самом теле, потому что «гибридный перенос», возможно, больше не довольствуется одной лишь внешностью «на время ношения наряда».

Наряду с идентифицирующим стилем, прибегающим к модельному женскому образу, который, как скрытый след, вновь приходит на память, когда мы видим манекенщицу, речь скорее пойдет о более прямой идентификации, даже о проекции. Теперь сам модельер, так же как любой человек, дает себе право проявляться в каждой топ-модели. А женщина, чье тело остается на стадии подростка, облегчает этот тип слияния-переноса…

Между тем напряжение – через внутреннее принуждение, которого требует необходимость оставаться очень худой,– не снимается, как корсет, и «коварная замена» этого самого корсета на мускулатуру не проходит без последствий, как отмечает историк искусства и философ Франс Борель[55].

Обратимая и сиюминутная игра с андрогинией сегодня действительно уступает место форме андрогинии через обязательное затушевывание, через нейтрализацию женственности. Что наводит на мысль о том, что формы (скрытой или нет) гомосексуальности, складывающиеся между модельером и моделями, вероятно, выражаются в общей притягательности андрогинии.

Она стала ориентиром, признаком психической бисексуальности[56], которая, в данном случае, вместо того чтобы усиливать ментальную жизнь и влечение – что предполагает не упразднение или обострение половых различий, а их релятивизацию[57], – пойдет, вероятно, по пути нейтрализации.

Что сказать об этом движении? Женщина, «следящая за модой», должна вписываться в очень маленькие размеры, приближающиеся к размерам доподросткового возраста. Не все девушки и женщины анорексичны, но очень многие из них постоянно следят за фигурой. Мы живем в эпоху, когда желание сохранить 36-й [42] размер или поставить перед собой цель добиться его становится самоцелью. Происходит ли это только потому, что в отделах модных магазинов приятнее причислять себя к женщинам, носящим небольшой размер одежды? Сохранить девичью фигуру, будучи женщиной, – вот вызов, который не столь банален, как кажется.

Впрочем, на вопрос одной журналистки: «Донателла воплощает собой женщину Версаче?» Донателла Версаче отвечает не без удивления: «Безусловно, с моей тысячью и одним страхом – быть недостаточно красивой, недостаточно худой, недостаточно совершенной, недостаточно чувственной, недостаточно умной… Я не знаю ни одной женщины, у которой не было бы таких страхов, даже самая потрясающая из манекенщиц находит у себя недостатки. Каждая из нас стремится достичь совершенства»[58].

Донателла Версаче, сестра сверхталантливого модельера, – сама дизайнер и деловая женщина с необычной судьбой. По мере того, что она говорит, становятся очевидными ее приоритеты: сразу за красотой следует худоба! Даже если присутствуют ум и чувственность… Честь спасена!

Стремление к худобе – это стремление оставаться юной, в возрасте до полового созревания, так как физиологически в этот период проявляются половые признаки и, как правило, женские тела округляются. Речь, наверное, идет о том, чтобы сохранить «прежнюю» внешность. И, несомненно, контроль за весом, когда женщина доходит до анорексии, – это «эффективный» способ борьбы с половой зрелостью: никаких так называемых женских форм, никаких месячных, а также никаких признаков материнства.

Таким образом, топ-модель становится как бы воплощением девочки, ставшей женщиной, но создающей иллюзию того, что она не достигла полового созревания. Очень высокий рост создает впечатление, что мы имеем дело со сложившимся человеком, которому, благодаря какому-то трюку, удалось повзрослеть без всякого намека на женские формы.

Гибрид «большой – маленький», «женщины – мужчины», «вешалки – живые женщины». Так модельеры превращаются в современных Пигмалионов для этих странных существ – бабочек, которые иногда обжигают крылья, не выдержав всего объема усилий, которые необходимо приложить…