Мы познакомились с Тамарой Романовной Грачевой в 2019 году. В МИА «Россия сегодня» перед великим праздником для ветеранов была устроена встреча, где вспоминали о днях войны. Я попросил у этой приветливой, улыбающейся женщины о небольшом интервью[23]. Ее рассказ тронул меня до глубины души, я перевел материал на арабский язык. Накануне 9 Мая в рамках материалов о Победе интервью вышло на нашей новостной ленте.

История мужества и находчивости маленькой девочки в морозном Ленинграде внушала надежду и веру в лучшее в этом мире. Это был пример человеческой стойкости и непоколебимости. Я захотел встретиться с героиней интервью еще раз, и Тамара Романовна любезно пригласила меня в гости.

В книге С. Магаеевой и Л. Тервонен «Блокадные дети», которую Тамара Романовна подарила мне, ей посвящена шестая глава «Недетские подвиги». На двух с половиной страницах рассказывается о подвиге 14-летнего ребенка в охваченной войной стране.

– Тамара Романовна, как началась блокада?

– Немец шагал быстро, а Европа принимала его с цветами. Он дошел до Ленинграда, который мешал ему выйти на Москву и Балтику. Гитлер хотел уничтожить город. Гитлеровским войскам это не удалось, тогда они решили, что заморят нас голодом, и окружили город. Единственный путь, который остался, – это Дорога жизни через Ладогу. Сейчас это озеро называют морем, и у него серьезный характер.

– Расскажите об этом подробнее, пожалуйста.

– Сначала по дну этого озера проложили кабель, он шел с этой стороны, от деревни Коккорево (там на самом деле несколько деревень). А на другом берегу – деревня Кобона, это уже Большая земля. Из деревни Коккорево, если была зима, перевозили людей и груз «полуторки», это такие грузовики, – 33 км до Кобоны. Летом использовали баржи. Они привозили в Ленинград продовольствие и вывозили раненых, детей и все, что для фронта и Победы изготавливали заводы Ленинграда. Эта Дорога жизни очень многое сделала не только для Ленинграда, но и для Победы. Вам лучше поехать в Кобону, к Маркову Сергею Владимировичу, директору музея. Не пожалеете – такого материала, который у него есть, нигде не найдете. Я два раза в год вожу туда ветеранов Великой Отечественной войны – жителей блокадного Ленинграда. И каждый раз узнаем что-то новое, интересное. Вам покажут, что сейчас достают со дна Ладожского озера, ремонтируют и передают в музеи. А я была подростком, работала в Ленинграде. Мне уже 92 года, многие подробности, конечно, стала забывать.

Вы знаете, в городе было много заводов, частично они были эвакуированы, а оставшиеся – перепрофилированы: все для фронта, все для Победы. И делали снаряды, и ремонтировали танки, и шили ватники. Делалось все, что нужно было для фронта. Кого могли, взяли на фронт, в военкоматы в 1941 году стояла очередь добровольцев, когда объявили войну. А кого не взяли по каким-то причинам, они все в блокадном Ленинграде ушли в ополчение. Женщин послали на передовую, которая проходила по окраине города. В Ленинграде не было света, не было воды, не работала канализация, мороз с 1941-го на 1942-й достигал 40 градусов и ниже. И самое главное – город постоянно бомбили. Немцы бомбят, улетают, играет отбой. Снова сигнал воздушной тревоги – минут через 10 начинается обстрел города, обстреливают до тех пор, пока [другие самолеты] не заправились и не прилетели снова бомбить. В такой ситуации не все выдерживали, в особенности дети.

На заводах работали женщины и старики, как правило, с завода не уходили, там похлебку работникам давали. Детей было некуда деть, а у кого были бабушка и дедушка, того с ними оставляли. Подростки тоже стояли на ящиках за станком. Я один день стояла у конвейера, но только один день, а так занималась телефонной связью. Надо было ремонтировать кабели.

Я была на Васильевском острове, когда мне поступила информация о повреждении – в гавани, где детский дом. Были такие детские дома, куда отправляли детей, у которых не было дедушек и бабушек. Подошла к дому, а около него стоят две «полуторки», чтобы отвезти детей на Ладогу. Их должны были отправить в Кобону. У них в детском саду не работал телефон. Я его исправила, и заведующая попросила меня поехать в одной из «полуторок» на Ладогу – в саду была только одна воспитательница, она оставалась с другими детьми. Конечно, я села с детьми в машину.

Приехали, детям дали по сухарику и кружке компота. Потом их посадили на баржу. На них были белые панамки. Баржа отошла от берега не очень далеко, налетели два фашистских самолета и разбомбили ее.

Представьте, что было на берегу, когда по воде поплыли белые панамки.

— Сколько вам было лет, когда вы занимались телефонной связью?

– Шел 14-й год. В моей трудовой книжке записан стаж – с декабря 1942 года, именно тогда мы пришли в училище. Мы официально стали учащимися ремесленного училища № 55. Нас собрали в исполкоме, 15 подростков, и привели в классы для обучения на улице Чехова, Некрасовская АТС. Там нас учили многому: ремонтировать телефоны, восстанавливать порванные бомбами подземные магистральные кабели (тогда в дома к абоненту распределительные кабели шли воздушным путем). Центральный телефонный узел находился на улице Герцена, 20. Во дворе был одноэтажный домик, где мы должны были жить, но после бомбежки он сгорел, и нас расселили на набережной Фонтанки, дом 14, в ремесленном училище связи № 55. Я была самая младшая. В апреле 1944 года меня наградили медалью «За оборону Ленинграда», за выполнение спецзаданий Ленфронта по связи, и награждали как раз как учащуюся ремесленного училища № 55.

Однажды по радио объявили, что на продуктовые карточки, на мясные талоны на Конном рынке будут давать яичный порошок. Наши [хлебные] карточки, моя – на 125 грамм и мамина – на 250 – остались на столе, а с продуктовыми, моей и своей, она ушла на Конный рынок. Мама упала перед санитарной машиной, и ее положили в эту машину и увезли в госпиталь. Я ничего не знала. Не приходит домой сутки, двое, трое… Мама получала зарплату 8-го и 22-го числа, и 8 июня мама отправила бабушку с братом в деревню, в Новгородскую область, Боровичский район, а я должна была с ее получки поехать, то есть 22-го числа. А 22 июня началась война, и мы остались с мамой вдвоем.

И вот она ушла за яичным порошком и не вернулась… На третьи сутки я поднялась, взяла карточки и, держась за стенки, пошла в булочную. Туда хлеб привозили на лошадях, потом лошадей всех съели и стали возить на «полуторках». Стояли большие очереди, поскольку хлеб с опозданием завозили, и вообще очередь вставала заранее. Когда подошла моя очередь, я попросила продавщицу: «Тетенька, отрежьте мне за два дня. Мама не пришла, трое суток уже. Но, может, придет». И она отрезала мне хлеб. Она отрезала вот так, вдоль буханки, и положила на весы. И еще она добавила маленький кусочек. Мне очень хотелось есть, и я, естественно, потянулась за этим кусочком, чтобы запихнуть его в рот. И в это время другая рука схватила этот хлеб, лежащий на весах. Парень, подросток постарше меня, сразу начал пихать хлеб в рот. И я, естественно, тоже начала у него отнимать хлеб. Мы, оба дистрофики, упали. И, отнимая этот хлеб друг у друга, мы его, конечно, съели и собрали крошки с пола. А когда я поднялась и попросила тетеньку отрезать хлеба еще, «хотя бы за один день», она сказала «давай карточку», на что я ей ответила: так карточку вы мне не отдали. В итоге у нее карточки нет, у меня карточки нет, на полу карточки нет. То есть хлебных карточек нет, продуктовых карточек [моих] тоже нет.

Я пошла домой умирать. Легла. Умирать не хотелось.

Очень много было вшей. Рукой вытаскиваешь сразу несколько штук. Бабушка рассказывала, что, когда корабль тонет, с него бегут крысы. И когда человек умирает, так с него бегут вши. Наверное, у меня уже были галлюцинации, когда я вернулась без карточек домой. И лежа на кровати, я вдруг увидела такую картину: горы, и на них пасется стадо овец или коз… И от меня уходили вши, я понимала, что умираю.

Мне было недалеко до Невского, 174, там был исполком. Только там я могла получить карточки, другого [адреса] не знала, ведь мама получала карточки, а не я.

Вышла на улицу Исполкомскую, дошла до Невского, повернула. Здесь находился наш исполком Смольненский. Вошла. Там еще было несколько ступеней, и я уже не смогла идти, решила ползти. Какой-то мужчина увидел, что я ползу. Подбежал. И чувствую, меня подхватили сильные руки. Слышу: «Тамара, а почему ты не эвакуировалась со школой?» (Школа была напротив Невской лавры.) Это был отец Кириллиной Аллочки, с которой мы вместе учились. Все четыре года сидели за одной партой и дружили. Объяснила ему, что ходила весь сентябрь в школу, и никого там не было, мне никто ничего не говорил. Он сказал, что в октябре Аллочку и других детей эвакуировали. Я ответила, что в октябре уже туда не ходила. Говорю ему это, а он меня берет на руки и несет в конференц-зал. Там 14 подростков, им по 14–16 лет, они все старше меня. Он меня туда принес и сказал: «Сейчас придут “полуторки”, и мы вас отвезем в госпиталь, вас подлечат. А потом вы будете жить на Центральном телефонном узле, а учиться на Некрасовской АТС». Там были как раз эти классы, и нас там учили, как срастить кабель, как заменить его. Готовили сандружинниц. Мы ремонтировали только подземные магистральные кабели, а распределительные шли воздушкой.

Помогали нам солдаты, которые были на этом телефонном узле. Кабель прокладывается, потом его надо прозвонить – всему этому нас учили. Телефоны были очень простые. Висел вот такой ящик, аппарат номер 8, на нем две кнопки – А и Б. Нажимаешь кнопочку, и на одном из этих номеров – на А или Б – тебе отвечает телефонистка и соединяет. И этот телефон несложно было отремонтировать. Но чтобы загорелась у телефонистки лампочка, когда ты нажимаешь кнопочку, к этой кнопочке надо было подводить «землю». Одним словом, учили нас ремонтировать телефон, заменять кабель – его надо было срастить, спаять, надеть муфту, запаять. Одновременно готовили из нас санинструкторов, читали лекции. В декабре 1942 года нам вручали удостоверения: «монтер-спайщик», «сандружинник», где было написано «с правом работы в военное время», и третье удостоверение – о том, что являюсь бойцом МПВО[24] и уже приписана как боец к 53-му домохозяйству.

В Ленинграде многие ушли в ополчение, и была местная противовоздушная оборона. И мы, бойцы, гасили «зажигалки»[25]. На чердаках были щипцы, тяжеленные щипцы (чтобы хватать ими зажигательные бомбы и тушить их в бочках с водой или песком). И мы таскали воду в бочки или поднимали песок на крышу, на чердак. Такими были бойцы МПВО, как и я.

Мы жили на Фонтанке, 14. Там недалеко был мост, где «Чижик-Пыжик». Туда принято бросать монетки.

— От мамы, соответственно, никаких вестей не поступало?

– Никаких. О маме я узнала 18 января 1943 года…

Я шла домой, чтобы переодеться, был день прорыва блокады Ленинграда. Мне нужно было пройти со Среднего проспекта и выйти на Большой, выйти на этот мост. Через мост я перешла к началу Дворцовой площади – началу Невского, по Невскому надо было пройти до Московского вокзала, а дальше шел Старый Невский, так он назывался.

Вы понимаете, людей не было… были тела людей. Город, заваленный трупами. В квартирах трупы. Мне полагалось отмечать по 53-му домохозяйству, сколько трупов, сколько детей. Трупы свозить надо было тоже нам из квартир, они вывозились во двор. Мы ходили вдвоем с Танечкой Красовской. В один из дней мы шли по моим квартирам, а в следующий день – по ее квартирам.

– И какие вести вы получили от мамы?

– Иду домой по Старому Невскому, объявляют по радио: «Прорыв блокады!» Город ликовал. Вот эти дистрофики, которые сидели по домам, теперь вели кого-то под руки, был и смех, и радость. Все тянулись к этой площади, к Невской лавре, и я тоже пошла туда. Люди смеялись, обнимались и шутили. Это было 18 января [1943 года]. Улицы никак не убирались, и первое, что запомнилось: лежал снег, были протоптаны тропинки, где-то люди сидели на куче снега, обнимались.

Такая картина: я подошла к воротам, ворота в лавру закрыты, у ворот стоит человек, который показался мне дедушкой. Был он дедушкой или нет, не знаю. Он думал, что кричит – потому что так широко раскрывал рот, – но было видно, что у него нет сил сильно кричать: «Слава бойцам Ленинградского фронта! Слава бойцам Волховского фронта! Слава балтийским морячкам!» И было «ура», и это «ура» вдруг закричали все на площади. Это было до слез. Я ревела. Вот такая была радость. Все радовались.

А мне нужно было остановку пройти назад, чтобы прийти на мою Конную улицу. Я иду туда, на Конную улицу, домой, и навстречу мне управдом, тетя Шура, и говорит: «Тамара, так ты живая? Ты же столько времени не получала карточки! Где ты была? Мы с твоей мамой решили, что ты умерла…» И рассказывает мне, что мама упала перед санитарной машиной, ее отвезли в госпиталь, и теперь она работает в госпитале санитаркой. Я спросила: где? Она повела меня в этот госпиталь. Он располагался в школе. Там была широкая парадная лестница, потом две короткие в стороны. И я увидела, что эту широкую лестницу моет мама. И тетя Шура кричит ей: «Дуся, посмотри, кого я к тебе привела!»

Мне кажется, я побежала. Я заплакала. А мама побежала вниз. И на середине мы обнялись и сели на этой лестнице. Так я встретилась с мамой.

Мама умерла уже здесь, в Москве, и похоронена на Долгопрудненском кладбище.

– Расскажите, пожалуйста, как вы спасли жизнь человеку в блокадном Ленинграде.

– Разбомбило дом, и погиб надсмотрщик связи Васильевского острова. Фамилия его была Бичан. Меня посадили в «полуторку». Я сижу с водителем, два солдата в кузове. Там нужен был кабель, телефоны, этот Бичан обслуживал связь [Васильевского острова]. Я объяснила, что мне нужно найти место рядом с телефонным шкафом, куда приходит магистраль со станции и откуда потом идет распределение. Дом, где жил Бичан, разбомбили, они все погибли, и не одна семья погибла. Мы ехали по Большому проспекту, потом по Среднему проспекту, потом по 7-й линии, и солдат показывает: «Вон там шкаф». От шкафа нужно было протянуть провод 5–10 метров. И вот мы подъехали туда, к этому зданию. Все было обшарпанное и поврежденное от осколков. Мы вошли туда, это оказалась гробовая мастерская. Входим, здесь окно, куда я должна провести кабель. Стол и два стула, а там проем – двери не было, но был проем в другое помещение. Справа стоит крышка гроба, а на полу гроб. В гробу лежит человек. Был холод, но, даже несмотря на это, стояла неимоверная вонь, потому что он, наверное, уже давно там лежал. Уже не вставал. Но он смотрел, он был живой. Он был накрыт белым материалом наподобие штор.

– В каком году и когда точно это было?

– Ноябрь или декабрь 1942 года – на улице снег лежал. Подошла к нему: «Дяденька, можно мне здесь поработать?» Два солдата были со мной. Стояли гробы, рядом – обрезки досок, которые называли колобашками. В мастерской очень холодно. «У вас же есть колобашки, есть стружки», – говорю. Он пытался что-то ответить, но ничего невозможно было понять. Я встала на колени перед ним: «Я хочу здесь сделать диспетчерскую, но мне нужно будет остаться здесь с вами. Вы не будете возражать?» Он говорит: «Делайте что хотите, я давно не встаю. Я умираю». Там было все: и колобашки, и гробы. Один солдат в итоге притащил гроб, начал делать мне постель. Второй принес снег в ведре и затопил буржуйку.

В общем, один затопил печку, второй принес ведро [со снегом]. В ведре было немного воды. А мне нужно было телефон ставить. Я подключила телефон и сообщила, что связь есть. А мне сообщили, какой номер отдан. Осталось только найти в этом шкафу эту пару, там ведь стояли такие боксы…

– Что было с этим мужчиной – он умирал от голода? И сколько ему было лет на вид?

– Да, от холода и голода. Он вообще уже сдался, все. Умирал. И, наверное, умер бы, если бы мы не приехали. Он казался обросшим стариком. И у него было полно вшей.

– Что вы стали делать, Тамара Романовна?

– Солдатик, который занимался водой, сообщил, что вода закипела. Нашел в этом хозяйстве кружку. Чая не было, просто кипяток. Солдат начал его поить с ложечки. Я подключила телефон, созвонилась с бюро ремонта узла связи. Солдатам нужно было уезжать. А мне остаться. И мы с ним остались…

Однажды раздался телефонный звонок: «Не работает телефон на хлебозаводе». Я пошла на хлебозавод. Там исправила телефон. Директор сказал: «Пойдемте в подсобку, мы вас чаем напоим». И вот меня привели в подсобку, там были стены синего цвета и такие темные шкафчики, стоял стол и стул. Потом пришли женщины. На одной – брюки, которые когда-то были светлыми, и куртка, сверху огромный фартук, из этого фартука она высыпает на стол, за который меня посадила, сахарный песок. А вторая вытащила и положила буханку хлеба. И говорят мне: вы отламывайте хлеб и макайте в сахар. Целая буханка хлеба, горка сахара… После того как женщины ушли, говорю директору: «Можно я возьму с собой? Умирает гробовщик. Можно мне это взять?» Он сказал: «Если понесешь через проходную – арестуют, расстреляют, и не важно, сколько тебе лет. А меня расстреляют за то, что я это допустил. Тебе это надо?»

Вы думаете, я есть не хотела? Конечно, хотела. И с удовольствием бы макала этот хлеб в сахарный песок. Но не могла, когда знала, что там умирает человек.

Спасибо, говорю ему, не надо мне ничего, ни чая, ничего.

Хотела встать и уйти и даже встала. Он остановил меня: «Подожди немножко, посиди».

Принес вафельное полотенце (вы, наверное, не знаете, что это такое, оно сшито по краям в виде мешка) и говорит: держи. И смахивает сахар в мешок. Потом разрезает буханку вдоль и кладет туда же. Повесил мешок на плечо, сверху повесил противогаз, и так мы с ним пошли.

– Повесил противогаз, чтобы не видно было мешка, правильно?

– Все равно, по-моему, было видно. Но нас охрана не остановила, он же был директором. И ничего не проверяли. Мы вышли из проходной, и, когда завернули за угол, он мне отдал этот мешок: «Ну все, иди к своему гробовщику».

Пришла с целой буханкой хлеба, встала на колени (как иначе, ведь гроб стоит на полу), отломила от хлеба кусочек. Его руки все время были под темной тряпкой, и вдруг эти руки выскакивают, и не за этим кусочком, а за большим. Схватил его и сразу в рот. Стал жевать. У него были такие сумасшедшие огромные глаза. Темно-карие. Мне даже стало немного страшно. Но я знала, что если он много съест, то будет заворот кишок и он умрет, нельзя на голодный желудок столько есть.

И я ему сказала: «Это все вам, и там есть сахар. Я буду макать и кормить вас. Это все ваше, это все вам, но есть больше нельзя».

Но он почти и не слышал.

И когда я поняла, что почти половины буханки уже нет, я у него, конечно, это отняла.

– А он остался лежать?

– Конечно, он не вставал. Слушайте, он так начал плакать и тянуть руки. Я сказала: «Попозже! Все будет – и есть, и макать, и сделаем чай». Под чаем, конечно, подразумевался просто кипяток. Вот так.

А еще… Я никому не рассказывала, но вам расскажу. На Неве стояли корабли, там тоже нужна телефонная связь. И там тоже обязательно кормили. Первый раз было страшно. Морячки помогали. Когда я начала спускаться, мне казалось, что ступеньки вот такого размера. Очень узенькие ступеньки. Сил ведь не было. Я была дистрофиком. И один матросик взял меня на руки.

В общем, меня посадили за стол в камбузе. Принесли тарелку борща, настоящего борща. Я уже и не помнила, когда ела настоящий борщ… И конечно, я его съела. Принесли и хлеб, не буханку, а нарезанный кусочками хлеб. А потом говорят: «Сейчас принесем макароны по-флотски». Опять была такая же глубокая тарелка. Так было в первый раз.

Я сложила эти макароны по-флотски в компрессную бумагу, которая у меня была в санитарной сумке. И принесла гробовщику.

Что хочу сказать… Дважды я сама лично забиралась на предпоследний столб, там всегда был запас [провода] на случай, если что-то где-то оборвется, всегда был провод закручен. Я обрезала, откусывала один кусочек кусачками и бежала в свою гробовую мастерскую. А там уже поступает сигнал: телефон в такой-то воинской части не работает. Я знала, в какую воинскую часть надо идти, и шла. Дважды сама делала повреждение. Если бы об этом узнали, то меня бы точно расстреляли за то, что порчу связь в воинской части. Я это делала, чтобы попасть на судно и чтобы меня там покормили.

Мне была положена похлебка, и хлеб стали давать не 120, а 300 грамм, а потом нас кормили, когда перевели в ремесленное училище. Забрали карточки. Я обслуживала Васильевский остров и питаться должна была туда ходить.

– При этом остались жить в мастерской? И сколько времени прошло с тех пор, как вы его нашли в этом здании?

– Месяц, а может, и больше. Я и жила, и работала там до 18 января, к этому времени он у меня уже ходил. Но, во-первых, там была такая вонь… После того как натопили печку, она стала еще сильнее. Я у него спросила, есть ли здесь какая-то одежда, чтобы его переодеть.

– Он тогда еще не вставал?

– Еще не вставал, да. Он мне даже не мог помочь, когда я вытаскивала его из гроба. Я расстелила тряпку, которую принесла, и просто переворачивала его, мне ведь было сложно справиться с ним, он был тяжелый. Вот он лег, перевернула его. Мне нужно было все это снять с него и просто выбросить. Но гроб тоже уже провонял. Гроб я на улицу утащила. И из подсобки притащила другой гроб. Из деревянных стружек сделала ему новую постель. Воду тоже надо было достать, чтобы просто вымыть его на полу.

– Солдаты больше не возвращались?

– Нет, никто не возвращался. Потом он поднялся и начал ходить. В училище давали похлебку, первое и второе, я могла ему что-то принести. Но он ведь тоже должен был получать карточки. Наверное, в силу того, что он перестал получать [их], его посчитали [погибшим], не знаю. Когда мне нужно было, я пошла за карточками, но как-то не подумала, что он тоже должен получать карточки, раз живой.

– Как он встал на ноги?

– Ну как? Поднялся. Однажды сам поднялся.

– Сколько времени уже прошло к этому моменту – полтора месяца, два?

– Нет, наверное, больше.

– Вы все время были с ним?

– Да. И 18 января, уходя, я ему сказала, чтобы он записал на бумажке все повреждения, о которых ему будут говорить. Сказала, что вернусь и исправлю все повреждения, а сейчас пойду домой и переоденусь.

Когда я была у моряков, спросила у них, могут ли они мне дать хоть одну тельняшку, и рассказала, кому это нужно. Так они мне и тельняшку дали, и кальсоны. Когда я уходила, он уже встал. Конечно, он плохо ходил, но встал, уже поднялся. И потом он у меня в этой тельняшке ходил.

Ну а когда я ушла и встретилась с мамой 18 января, а потом вернулась… Вы знаете, у меня, наверное, стали отказывать ноги, просто не могла ходить. Я уже стала думать, что не надо было что-то носить. Но это было военное время, и нас по-другому воспитывали. И я знала, что у нас все для фронта и для Победы. Знала, что должна была это делать. В итоге меня перевели в бюро ремонта. И конечно, я там больше не появлялась.

— То есть вы больше с ним не виделись, да?

– Нет, мы виделись, он начал там работать. Он ведь гробовщик – там же, в мастерской, и жил. Не знаю, было ли у него какое-то другое жилье.

— Что он вам сказал, когда к нему вернулись силы и он восстановился?

– Он сказал, что записал, какие были повреждения.

— Он это сказал?

– Да. (Смеется.)

— А вам спасибо не сказал?

– Все время говорил: «Дочка, спасибо», ничего не могу сказать. Но дальше о его судьбе ничего не знаю, было не до этого.

Самого главного не сказала – отец ушел из семьи в 1938 году, еще до начала финской войны, в другую семью. У меня был брат. И мы остались жить вчетвером: мама, бабушка, брат и я. И вот в мой день рождения приходит женщина и ищет маму (мама вышла). И говорит, что она жена бывшего мужа моей мамы – Степанова Романа Степановича. И что он осужден по политической статье и находится в тюрьме, в «Крестах», и что их должны угнать по этапу. Он хотел попрощаться с детьми и сказать им, что он никакой не политический преступник. Мама, я и Лева поехали в «Кресты». Это было 26 мая 1941 года. «Кресты» находились далеко от нас. Нас привели в то место, где было свидание. Мы сидели здесь – решетка, за решеткой часовой, и где-то там дальше был отец. Он пытался говорить, что он никакой не политический преступник. Нас предупреждали: разговоры на эту тему прекратить или свидание будет окончено. Свидание было недолгим, мы попрощались и ушли.

— А как вы потом встретили отца?

– Был 1943 год. Никандров, наш главный инженер, звонит: «Тамара, поступила заявка, нам некого послать. К тебе вышла “полуторка”. По указанию обкома партии надо установить телефон. Номер уже подан на коробку, так что ты его найдешь. Канал Грибоедова, 22, квартира 72». Это недалеко от храма Спаса на Крови.

Одним словом, сначала я искала нужную коробку. Посмотрела, где находится квартира 72. Коробка была на улице, она находилась высоко, нужна была высокая стремянка. Попросила солдат, которые меня привезли, а также водителей найти стремянку. А в квартиру дверь мне открыла женщина, там бегали двое детей, мальчик и девочка, ненамного меня младше. Это была отдельная квартира, не коммуналка. Я сказала, что мне нужно поставить телефон по указанию обкома партии, и спросила, где его ставить. Она меня провела в комнату. Это была спальня. Я посмотрела в окно, и, представляете, коробка оказалась прямо под этим окном, то есть мне надо было просто бросить конец туда и в коробке все подсоединить. И у меня получилось быстро установить этот телефон. Я позвонила Никандрову и говорю: «Звоните мне». И сама позвонила ему, все работало. Но он меня попросил остаться минут на 20. Могут, сказал, позвонить из обкома, и будет лучше, если я отвечу сама. Я сидела ждала. Но не дождалась, перезвонила и говорю, что мне надо идти на Васильевский остров, теперь меня уже не повезут. Он мне сказал: хорошо.

И вот подхожу к двери – там была квадратная прихожая с двойными дверьми – открываю первую дверь, и в этот момент дверь на лестницу тоже открывается, и я вижу человека, который похож на моего отца. Но ведь я тогда понимала, что он ушел по этапу. Мы с ним простились в 1941 году, а шел уже 1943 год. И я даже немного попятилась: пусть входит, хозяин же вошел.

(Это мне уже мама рассказывала и бабушка: отец никак не хотел назвать меня Тамарой. Мама выступала за имя Тамара, а он – Валя. Он ушел, когда мне было 9 лет. В 1938 году мне было уже 9 лет. Он меня называл Дока.)

…И вдруг он мне говорит: «Дока, ты как меня нашла?»

Уже нечего было сомневаться, что это отец.

Я ему говорю: так ты же по этапу… Ничего не понимаю. По указанию обкома партии, человеку, осужденному… Ну просто не могло такого быть в советское время.

— То есть его отпустили, он был реабилитирован?

– Да. Он мне рассказал, что их не успели отправить. Немец быстро подошел к Пулковским высотам, была кровавая битва, погибло два батальона. Отец был в штрафном батальоне, от которого осталось три человека. Все трое ранены. Отец и ранен, и контужен. Их повезли в госпиталь в Ленинграде и довезли только двоих, третий умер в дороге. Но не отступили, отстояли высоты.

Это было самое продолжительное интервью в моей журналистской практике. Более двух часов я слушал рассказ удивительного человека, на детство которого пришлись тяжелейшие испытания и великие подвиги… Впереди у 14-летней девочки была долгая счастливая жизнь, знакомство с мужем в горах и поездки на Домбай, альпинистская молодость и дни, наполненные апостольским служением Союзу блокадников Ленинграда. Собираясь домой, бросаю взгляд на плакат, подаренный Тамаре Романовне на 80 лет, на котором изображены заснеженные вершины со словами: «Горы. Мои лучшие годы… Многоуважаемой Тамаре Романовне Грачевой в день 80-летия от уважающего ее необычайный человеческий талант и искренность души. Валерий Беленикин».