В джунглях Индии смена времён года происходит очень незаметно – можно сказать, там только два времени года: дождливое и сухое, – но если присмотреться повнимательнее и понаблюдать не только за состоянием неба, а обратить внимание и на почву, то обнаружатся все четыре наших времени года, которые сменяются своим обычным чередом. Особенно удивительна в джунглях весна, но это не наша весна, которая одевает леса новой листвой, а поля и луга – новыми цветами и травами. Весна в джунглях изгоняет всё старое, полумёртвое, потерявшее зелень и свежесть – всё, что переносила, терпела робкая, несмелая, мягкая земля. Весна должна вдохнуть новую, молодую жизнь в одряхлевшую землю. И свою задачу она выполняет так хорошо, что нигде в мире нет такой прелестной весны, как в джунглях.

Ещё вчера всё кругом выглядело вялым, утомлённым; запахи с трудом передвигались в тяжёлом, неподвижном воздухе и казались затхлыми, удушливыми. И вот происходит быстрая перемена, которую нельзя описать – можно только почувствовать. Для глаза как будто всё осталось по-старому, как будто ничего не изменилось, но вдруг в воздухе повеяло чем-то новым, наполняющим тело бодростью, радостью, и сразу звери джунглей оживились: зашевелили усами, зашныряли, – шерсть с их боков стала клочьями валиться на землю. Вот с неба брызнул мелкий, едва ощутимый дождик, и как по волшебству все деревья, кустарники, бамбуковые заросли, мхи и травы, словно пробудившись ото сна, стали бурно расти. Днём и ночью воздух теперь был наполнен неугомонным непрерывным жужжанием, звоном. Этот особый шум не может быть приписан ни пчёлам, ни струящимся потокам, ни ветру, пробегающему по вершинам деревьев. Этот странный, неумолкающий звучный шум есть песня молодой, возрождающейся природы, голос надвигающейся весны.

Всякий год до сих пор приближение весны приводило Маугли в особенное, восторженное состояние. Первым из всех жителей джунглей он находил и приносил только что распустившийся весенний глазок; первым замечал на скучном безоблачном небе лёгкую кучку весенних облаков. Не было места в джунглях, где бы ни звучал тогда его весёлый, оживлённый голос: сегодня здесь, на мокрых полянах, сверкающих бесчисленными цветами; завтра – соревнуясь с хором лягушек или же передразнивая маленьких сов, неумолчно ухающих весенними светлыми ночами.

Для Маугли, как и для других обитателей джунглей, весна была временем оживления: с раннего утра и до позднего вечера он был на ногах. Для него ничего не стоило пробежать за день восемьдесят, а то и больше, километров только для того, чтобы нарвать цветов. И даже после таких прогулок он возвращался радостный, сияющий, с венком из каких-нибудь необычных цветов. Такие весенние прогулки он совершал один, без всегдашних четырёх спутников: те на это время покидали его и уходили к другим волкам и с ними пели свои песни. Пока бродил в одиночестве по джунглям, Маугли мог слышать то там, то здесь их ворчание, странное отрывистое завывание. Такие звуки обитатели джунглей издают только весной, когда их голоса становятся другими. Эта перемена голосов – одна из причин, почему весна в джунглях называется временем новых песен.

Когда пришла его семнадцатая весна, Маугли почувствовал, что желудок у него стал, как выражалась Багира, другим. Не успели ещё молодые побеги бамбука покрыться тёмными пятнами, как Маугли овладело какое-то странное томление. Ощущая появление новых запахов, он с тоской ожидал утра, но когда оно наступало и павлин Мао, сверкая бронзой, лазурью и золотом, приветствовал его громким криком, разносившимся среди утреннего тумана, Маугли чувствовал, что голос замирает у него в горле и что по всему телу: от самых кончиков пальцев до корней волос – пробегает непонятная дрожь. Ему вдруг начинало казаться (отчего – он не мог объяснить), что он очень несчастлив. Внимательно осматривая своё тело – не напоролся ли на какой-нибудь сучок – и ничего не находя, он впадал в уныние.

Павлин Мао приветствовал громким криком появление новых запахов, его поддержали другие птицы, а со скал на берегу Вайнганги им ответил хриплый, нечто среднее между криком орла и ржанием лошади, голос Багиры. Сверху, с покрывшихся свежей зеленью ветвей, неслись завывания и крики обезьяньего племени. Но когда Маугли, слушая все эти звуки, не смог справиться с желанием ответить павлину Мао, из груди его вырывался лишь тихий шёпот, полный печали.

Маугли стоял грустный и смотрел вверх. Сквозь просветы между ветвями виднелись толпы кривлявшихся обезьян, а внизу, на полянке, отплясывал павлин Мао, распустив свой великолепный хвост, и кричал:

– Пошли новые запахи, Маленький брат! Доброй охоты, Маленький брат! Что же ты молчишь?

– Доброй охоты, Маленький брат! – прокричал сверху и коршун Чиль, спускаясь вниз со своей подругой.

Парочка пронеслись так близко, что едва не задела Маугли крыльями.

Лёгкий весенний дождь прошёл полосой по джунглям, освежая молодые листья; на небе легла двойная радуга; воздух задрожал от первого весеннего грома. Звонкий шум затих на некоторое время, и его сменил разноголосый крик многочисленных племён джунглей. Все приветствовали весну, за исключением разве что Маугли, который с тревогой спрашивал себя: «Что со мной такое? Вроде ел и пил хорошо, а горло моё тем не менее горит, грудь что-то сжимает, точно после того пятнистого корня, который черепаха Оо считает самым чистым кормом. В желудке моём творится что-то неладное, и я срываюсь по пустякам на Багиру и прочих обитателей джунглей. Мне становится то жарко, то холодно; меня что-то тревожит, но что именно – не знаю. Может, надо хорошенько пробежаться – например, за эти горы, к Северным болотам? Да, это будет замечательная прогулка. Похоже, из-за слишком лёгкой охоты в последнее время я немного отяжелел. А может, и мои друзья не откажутся составить мне компанию: им тоже будет полезно, а то слишком уж разжирели».

Маугли крикнул, прислушался, затем ещё раз крикнул и ещё, но никто так и не отозвался. Его братья были очень далеко и не могли услышать зов, потому что пели весенние песни про луну, про охоту на замбара вместе с другими волками стаи. Правда, было ещё светло, но в такое время народ джунглей не делает особого различия между днём и ночью. Раздосадованный, Маугли издал резкий гневный крик, но в ответ услышал лишь насмешливое мяуканье пятнистой кошки джунглей, что лазает по деревьям в поисках птичьих гнёзд. Маугли в бешенстве аж затрясся и уже готов был пустить в дело свой нож, но вовремя спохватился и постарался совладать с гневом, приняв презрительно-высокомерный вид. Но это оказалось излишним: никто не обращал на него ни малейшего внимания. Лицо его приняло злое выражение, и, нахмурив брови, он побежал с горы вниз. По дороге ему попадались какие-то обитатели джунглей, но никто из них не остановил его, не поприветствовал, не заговорил – каждый спешил по своим делам.

Злобой на всех и вся наполнилось сердце Маугли, хотя в глубине души он и сознавал, что не прав.

«Да, – кипятился Маугли, – когда с Декана приходят красные собаки или когда Красный Цветок распускается среди бамбука, все джунгли бегут к Маугли, заклиная великим словом слона, но стоит только расцвести весеннему глазку или заплясать голоногому павлину

Мао, как все будто сходят с ума, точно их перекусали собаки… Да что же это такое! Именем быка, сохранившего мне жизнь, спрашиваю: господин я джунглей или нет?»

В это время пара молодых волков бежала вниз по тропинке, выискивая какое-нибудь укромное местечко, чтобы выяснить отношения, так как Закон джунглей, как известно, запрещает вступать в драку на виду у стаи. Шерсть на их спинах стояла дыбом, они рычали друг на друга и в любой момент готовы были сцепиться. Маугли бросился на них, схватил по волку в каждую руку и расшвырял в разные стороны, как это делал не раз раньше во время игр или охоты, но в весенние бои волков до сих пор не вмешивался. Волки тут же вскочили и кинулись опять друг на друга с таким остервенением, что опрокинули Маугли на землю и, не теряя времени, с яростью сцепились, покатившись по земле. Мгновение спустя Маугли был уже на ногах. Выхватив нож, оскалив зубы, он готов был уложить обоих драчунов за то только, что те не вняли его запрету, хотя по Закону всякий волк имеет полное право биться сколько угодно. Маугли прыгнул к волкам и, изогнувшись, стал выжидать удобного момента, чтобы одним ударом пронзить обоих, но тут рычащий клубок подкатился ему под ноги, и, не удержавшись, он рухнул на землю. В тот же миг почувствовал, как покидают его силы, а рука сама собой опускается. Спрятав нож, он отошёл в сторону и в недоумении подумал: «Похоже, я съел что-нибудь ядовитое. С того времени, как разогнал совет стаи Красным Цветком, как убил Шер-Хана, никто не мог меня свалить на землю. И вот теперь я упал от толчка двух совсем зелёных волков! Очевидно, из меня вышла вся сила, и теперь мне остаётся только умереть».

Волки продолжали драться до тех пор, пока один из них не оставил поле битвы и не убежал. А Маугли всё сидел на измятой окровавленной траве, тупо переводя взор с предмета на предмет, весь во власти такого гнетущего чувства одиночества, какого он ещё не испытывал до сих пор.

Охоту в этот день он закончил рано, поел совсем немного, только для того, чтобы запастись силами для весенней прогулки, которую собирался предпринять, да и невесело было есть одному. В джунгли между тем пришла великолепная «белая ночь», когда всякая зелёная былинка поднимается настолько, как в другое время не поднялась бы и за месяц. Ветка, которая ещё вчера была сухой и безжизненной, за одну ночь наполнялась соками. Ноги Маугли погружались в густой тёплый ковёр свежей травы, совсем ещё мягкой, не успевшей обрести острых жёстких стеблей. Многочисленные голоса джунглей слились в один общий мощный хор новых песен, которые, казалось, испускало даже яркое лунное сияние, сверкавшее в прудах, на скалах, пробиравшееся между стволами деревьев и лианами, искрившееся на миллионах листьев.

Как ни тяжело было на душе у Маугли, но стоило лишь встать на ноги, чтобы пуститься в путь, он сразу почувствовал облегчение и даже принялся громко петь. Маугли не бежал, а скорее летел вдоль склона горы, направляясь к Северным болотам, через самое сердце джунглей. Густой мягкий ковёр под ногами делал неслышными его шаги. Обыкновенному человеку стоило бы немалого труда пробраться среди густых травянистых зарослей, но Маугли благодаря необычайной силе своих мускулов проносился через них как пёрышко. Ни гнилой ствол, ни камень, срывавшийся из-под его ноги, ни на мгновение не замедляли его лёгкий и быстрый бег. Когда ему надоедало передвигаться на ногах, он взбирался на вершины деревьев по какой-нибудь первой попавшейся лиане и продолжал свой путь по ветвям по способу обезьян. Если ему вновь хотелось оказаться на земле, он падал с громадной высоты вниз, описав в воздухе красивую кривую линию. Ему попадались на пути ущелья, из которых несло удушающей сыростью, наполненной густым ароматом ночных цветов, сплошь покрывавших лианы. Воздух здесь был так тяжёл, что Маугли едва не задыхался. Местами он бежал по тёмным тропам, обнажённая земля которых была испещрена правильными тёмными и светлыми лунными пятнами, давая впечатление узорчатого мраморного пола под сводами старинного храма. Местами ему приходилось пробираться по высокой траве, которая обливала его тёплой росой, или прыгать по гребням обнажённых утёсов.

В одном месте путь его пролегал по скалистой гряде, и ему приходилось перепрыгивать с камня на камень над лисьими норами, обитатели которых с испугом смотрели на невиданное существо… Из гущи кустарника местами до него доносился странный звук – словно кто-то что-то пилил. Это кабан точил о ствол дерева клыки. Случилось ему наткнуться и на самого зверя: глаза его сверкали диким огнём, морду покрывала пена. В одном месте он услышал тяжёлое сопение и удар рогов, а свернув в сторону, откуда доносились звуки, наткнулся на пару замбаров, которые топтались на месте, сцепившись рогами.

Проходя через протоки, Маугли слышал рёв крокодила Джакалы, издали напоминавший мычание быка. Однажды наткнулся на клубок змей, и те злобно бросились на нарушителя их уединения, но, прежде чем успели нанести удар, тот был уже далеко.