Прошёл год со времени великой битвы на берегах Вайнганги, где нашёл свой конец Акела. Маугли теперь было около семнадцати лет, но выглядел он гораздо старше, так как постоянное движение на открытом воздухе, обильная и здоровая пища, частые купания – а в жаркую пору Маугли почти не вылезал из воды – придали его телу рослость и крепость далеко не по летам. Когда возникала нужда взобраться на высокое дерево, чтобы рассмотреть дорогу, он по целому часу мог висеть на одной руке, уцепившись за ветку; мог остановить на полном скаку и даже перебросить через себя молодого оленя; у него хватало силы опрокинуть большого чёрного кабана, который обитает в Северных болотах.

Народ джунглей, который раньше боялся его из-за превосходства в уме, теперь стал бояться просто из-за того, что сильный. Когда Маугли не торопясь проходил по джунглям, весть об этом бежала далеко впереди, и все обитатели торопились отойти в сторону, чтобы освободить ему дорогу. При всём этом его глаза оставались по-прежнему мягкими и приветливыми, и даже когда он бился с врагом, в них не загорался тот дикий огонь, который всегда сверкал во взоре Багиры. Но годы внесли нечто новое в выражение этих глаз: они стали особенно проницательными, в них всегда присутствовало странное возбуждение, которого не могла понять даже Багира. Не раз пантера спрашивала об этом самого Маугли, но тот вместо ответа только улыбался, смотрел на неё из-под своих длинных ресниц, и, как всегда, она отворачивала голову, признавая в нём своего господина.

– Разве по моим глазам не видно, что я чувствую? Например, меня огорчает, если не повезло на охоте, а если голоден, то и вовсе чувствую себя несчастным.

– Если ты и хочешь есть, то по твоим глазам этого не видно. Чем бы ты ни занимался: охотился ли, набивал желудок или купался, – твои глаза всегда одинаковы, как камни на берегу реки.

Однажды Маугли и Багира лежали на склоне холма, возвышавшегося над берегами Вайнганги. Внизу, над долиной, белым пологом стелился утренний туман. Взошло солнце и озолотило своими лучами волнующееся туманное море, по мягкой траве, где отдыхали Маугли и Багира, побежали полосы света. Сухой период года подходил к концу. Листья на деревьях выглядели мёртвыми и посылали сверху сухой безжизненный шелест, когда среди тишины набегал вдруг порыв ветра. На голой ветке куста, под которым лежала Багира, сохранился один листок, который всё время дрожал и вертелся. Багира смотрела на этот беспокойный листок и чувствовала какое-то странное возбуждение. Быстро вскочив, она с шумом втянула воздух, опрокинулась на спину и, катаясь по земле, принялась махать лапами, стараясь поймать этот сухой листок.

– Приближается поворот года: скоро джунгли заживут по-новому, – глубокомысленно проговорила пантера. – Наступает пора песен, и листок знает это, оттого так и дрожит. Приходят хорошие времена.

– Нет, ещё не скоро: смотри, трава ещё мёртвая, – возразил Маугли, выдирая клок травы. – Придётся подождать с новыми песнями. Весенний глазок и тот не думает ещё распускаться.

Весенним глазком обитатели джунглей называли низкорослое растение с красными воронковидными, похожими на восковые лепестками, которым ранней весной покрыты все холмы и луга.

– Послушай, Багира, разве прилично чёрной пантере почтенного возраста валяться в траве брюхом кверху и болтать лапами в воздухе, как какой-нибудь обыкновенной лесной кошке?

Пантера, по-видимому, думала о чём-то своём и не слушала Маугли, только урчала и мурлыкала, и ему пришлось повысить голос:

– Я говорю, прилично ли чёрной пантере так выть, фыркать и кататься? Подумай, что о тебе станут говорить, – ведь мы с тобой господа джунглей!

– Слышу, слышу, человеческий детёныш! – ответила Багира, перекувыркнувшись через голову и, наконец, усевшись. Выпадавшая клочьями зимняя шерсть её была вся серая от пыли. – Конечно, мы с тобой господа джунглей, потому что никого сильнее и умнее Маугли здесь нет.

В голосе Багиры явно слышалась усмешка, и это заставило Маугли оглянуться и повнимательнее на неё посмотреть. Язык джунглей весьма своеобразен, смысл многих выражений всецело зависит от тона, которым они произносятся.

– Разве я не права? Что ты так смотришь? Или, быть может, я сказала что-нибудь обидное? Человеческий детёныш считает неприличным, что ли, полежать на траве? Или господам джунглей это непозволительно?

Но Маугли уже почти не слушал Пантеру: опершись на колени локтями, смотрел на противоположный берег, откуда доносилось пока ещё робкое, неуверенное птичье пение. Эти первые звуки весны были не более чем слабой тенью той полной, сильной весенней песни, которую эта самая птичка споёт позже. Неужели Багира

уловила эти первые робкие звуки весны, которые и стали причиной её беспокойства?

– Слышишь? Вот она, новая песня! Пришло её время.

– Да, слышу, но почему ты вся дрожишь? Неужели тебе холодно? Ведь солнце уже высоко и печёт так сильно.

– Это поёт Ферао, красный дятел, – словно про себя, как будто не слышала Маугли, проговорила Багира. – Если он пробует голос, значит, мне пора.

Пантера принялась мурлыкать себе под нос, стараясь припомнить свою песню, но забытый мотив никак не давался, и она начала терять терпение.

– Напрасно поёшь: в окрестностях нет дичи, – лениво произнёс Маугли, про которого Багира, казалось, совсем забыла.

– Маленький братец! Где у тебя уши? Разве это охотничья песня? Я стараюсь припомнить другую, которую надо петь с наступлением новых времён.

– Ах да, совсем забыл про время ваших новых песен. Помню, что вы тогда бросаете меня и куда-то убегаете, – проворчал Маугли.

– Что правда, то правда, Маленький братец. Но ведь мы ненадолго исчезаем… – виновато потупилась Багира.

– Да, но зато все сразу! – раздражённо возразил Маугли, вскакивая с места. – Вы убегаете, а я, господин джунглей, должен бродить один. Припомни, год назад, когда мне понадобилось принести пучок сахарного тростника с полей у человеческих селений, я попросил тебя отыскать Хатхи и передать ему мою просьбу.

– Так он и пришёл к тебе… правда, не в тот самый день, а двумя, кажется, днями позже. Зато и принёс тогда целую охапку, так что тебе хватило бы её до самых новых дождей. Но в любом случае я тут ни при чём.

– В том-то и дело, что он не пришёл ко мне в ту ночь, когда я просил. Вместо этого носился по джунглям до самого рассвета как сумасшедший, ревел, трубил, нисколько не думая о том, что его могут услышать. После него тогда осталась в джунглях дорога как от трёх слонов. Он дошёл до того, что пустился в пляс прямо перед хижинами человечьей стаи, несмотря на то что тогда была полная луна. Я как раз вышел на охоту, и он едва на меня не наскочил, но хоть бы остановился! Вот так вы поступаете с господином джунглей!

– Да пойми ты наконец: было время новых песен, – повторила Багира прежним виноватым тоном. – Или, может, Маленький брат, ты забыл тогда про волшебные слова? Впрочем, давай оставим этот разговор и лучше послушаем Ферао! Слышишь, как заливается?

Скверное настроение, казалось, покинуло Маугли, гнев его перекипел, и, растянувшись на земле, он заложил руки под голову, закрыл глаза и сонным голосом предложил:

– Давай, Багира, немного соснём! К тому же я чувствую небольшую тяжесть в желудке. Пододвинь-ка свой бок под мою голову!

Пантера растянулась около Маугли, но не очень охотно, судя по её вздоху. Ей хотелось не спать, а слушать Ферао, который то и дело неутомимо повторял свою песенку, чтобы исполнить её во всём блеске, когда придёт пора.