Маугли подплыл к берегу, покатался в траве, чтобы поскорее обсохнуть, и затем вместе с Каа направился к Холодным Пещерам, тому самому покинутому людьми городу среди джунглей, куда раньше затащили его обезьяны. Маугли больше не испытывал перед ними страха: напротив, теперь бандерлоги страшно боялись его. Их племена блуждали среди джунглей, и в Холодных Пещерах было пустынно и тихо.

Каа пробрался к полуразрушенному павильону цариц, который стоял среди террасы, проскользнул сквозь груду наваленных обломков и пропал в глубине полуоб-валившейся лестницы, которая вела из середины павильона в глубину подземелья. Маугли произнёс нужные слова: «Мы с вами одной крови, вы и я», – и пополз на четвереньках за Каа. Так они довольно долго пробирались по отлогому проходу, пока после многочисленных изгибов и поворотов не подползли к месту, где корень огромного дерева, возвышавшегося над ними на несколько метров, проделал отверстие в стене, выдавив большой камень. Проскользнув в это отверстие, они очутились под широким сводом, который в некоторых местах был продырявлен корнями деревьев, благодаря чему струи света сверху местами проникали сюда и слабо освещали обширное сводчатое помещение.

– Надёжное убежище, – сказал Маугли, поднимаясь на ноги и осматриваясь. – Одно только плохо: слишком длинная дорога, чтобы сюда можно было приходить каждый день. Но что же здесь такого особенного?

– А разве ничего? – раздался голос из глубины помещения, и перед глазами Маугли шевельнулось что-то белое.

Скоро он разобрал среди полумрака, что перед ним вытянувшаяся вверх передней частью туловища огромнейшая кобра: таких ему ещё не приходилось видеть – не менее двух метров в длину, цвета старой слоновой кости. Даже пятна на её капюшоне, похожие на очки, и те выцвели, стали жёлтыми, а глаза были красные, как рубины. Всё вместе делало её удивительным существом.

– Доброй охоты! – сказал Маугли, который в любом положении своей жизни оставался приветливым.

– Ну что, как вам здесь? – спросила белая кобра, не отвечая на приветствие. – Каков великий, окружённый стенами город со своей сотней слонов, двумя десятками тысяч лошадей и бесчисленными стадами скота? Город царя двадцати царей? Я стала глуха от старости и уже давно не слышу звуков военных гонгов.

– Над нашими головами нет ничего, кроме джунглей, – удивлённо проговорил Маугли. – Из слонов я знаю только Хатхи с сыновьями. Багира перебила всех лошадей, а буйволы… А что такое царь?

– Ведь я же говорил тебе, – мягко произнёс Каа, обращаясь к кобре, – три недели назад, что никакого города здесь нет.

– Как нет? Что вы говорите! Город, огромный город среди леса, с воротами, в окружении стен с башнями! Такой город есть, он не может исчезнуть. Его построили ещё раньше, чем отец моего отца вышел из яйца. Этот город будет стоять и тогда, когда сын моего сына станет таким же белым, как я. Саломди, сын Чандрабиджи, сына Виеджи, сына Егазури, построил этот город в дни Баппа Равала. А вы сами-то чей скот?

– Это потерянный след. Я не понимаю, о чём она говорит, – сказал Маугли Каа.

– Ия тоже не понимаю. Она очень стара. Послушай, Белый Капюшон, здесь только джунгли и больше ничего, и так было с самого начала.

– Тогда кто же он? – спросила белая кобра. – Он, что теперь стоит так бесстрашно предо мной; он, который не знает царя; он, который своими человечьими губами говорит на нашем языке? Кто он такой, с ножом и со змеиным языком?

– Меня зовут Маугли. Я из джунглей, принадлежу к племени волков, а Каа мой брат. А вот кто ты?

– Я страж царских сокровищ, курун. Раджа положил надо мной камень в то время, когда моя кожа была ещё тёмная, для того чтобы я карала смертью тех, кто попытался бы похитить эти сокровища. Когда сокровища опустили сюда, я слышала песни браминов, моих повелителей.

«Гмм… Брамины… Мне однажды приходилось иметь дело с брамином в человечьей стае, и я знаю, что это такое», – подумал Маугли.

– Вот уже пять раз с тех пор, как я сторожу сокровища, поднимался надо мной камень, но лишь для того, чтобы лечь ещё плотнее, и ни разу не сдвигался совсем. Нет на свете сокровищ, подобных этим, но прошло уже много времени с тех пор, как поднимался камень, и я начинаю думать, что мой город забыт.

– Да нет же здесь никакого города! Взгляни вверх. Вон там корни больших деревьев повырывали камни со своих мест, – попытался ещё раз убедить белую кобру Каа.

– Два-три раза люди находили сюда дорогу, – упорно, не слушая возражений, продолжила та. – Но я не слышала их голосов, пока не подходила к ним, в то время как они рылись здесь в темноте. Тогда они вскрикивали, но тут же замолкали. И вот теперь вы приходите вдвоём, человек и питон, с ложью на языке и хотите заставить меня поверить, что моего города больше нет и что сторожить нечего. Люди хоть и мало, но с годами меняются, я же не меняюсь никогда! И до тех пор, пока брамины не придут сюда с песнями, которые я знаю, чтобы поднять опять надо мной камень, и пока не напоят меня тёплым молоком, как это было тогда, и не выведут опять на дневной свет, я, и только я, а никто другой, останусь стражем царских сокровищ! Вы говорите, что город умер и что корни деревьев вросли в эти стены? Тогда подходите и берите то, что вам нравится. На земле нет других сокровищ, подобных этим. Ты, человек со змеиным языком, если сумеешь уйти отсюда живым тем самым путём, которым пришёл, тогда все цари станут твоими слугами!

– Опять потерянный след! – спокойно, будто самому себе, проговорил Маугли. – Неужели шакал смог пробраться так глубоко в землю и искусать белую кобру? Нет никакого сомнения: она безумна… Белый Капюшон, да здесь вообще ничего нет!

– О боги солнца и луны! Вразумите же этого мальчика! – прошипела кобра. – Так и быть. Прежде чем закроются навсегда твои глаза, я сделаю для тебя эту милость и покажу, что здесь есть. Так смотри же, смотри на то, что ещё не видел ни один человек!

– Нехорошо поступает в джунглях тот, кто говорит мне о милости, – процедил сквозь зубы Маугли. – Но здесь темно, а в темноте всё выглядит иначе. Ну хорошо, я посмотрю, если это доставит тебе удовольствие.

Он обвёл взглядом всё подземелье и поднял с пола горсть чего-то сверкающего.

– О, да это очень походит на те штучки, с которыми, я видел, постоянно играли люди, когда я был в человечьей стае. Только эти жёлтые, а те были потемнее.

Он высыпал блестящие кружочки на пол и пошёл дальше. Всё подземелье было завалено на глубину полутора метров золотыми и серебряными монетами, которые высыпались из сгнивших мешков, где первоначально хранились, и слежались плотным слоем, как песок на морском берегу при отливе. Кое-где из-под груды монет выступали, подобно остаткам судна, погребённого под слоем песка, дорогие паланкины, усеянные драгоценными камнями, кованные золотом и серебром и сверкавшие карбункулами и бирюзой, – такие переносили слоны. Тут же валялись покрытые эмалью носилки для цариц, с золотыми рукоятками и кольцами. У стен стояли золотые канделябры, увешанные нитями изумрудов. В других местах высились массивные, высотой не меньше полутора метра, фигуры забытых богов целиком из серебра, с глазами из драгоценных камней. Тут же висели боевые доспехи, покрытые золотом и увешанные бахромой из почерневших жемчужин; шлемы, усеянные по рёбрам кроваво-красными рубинами; щиты из панциря черепахи и кожи носорога, натянутые на золотые рамы и усыпанные по краям изумрудами; ножны для мечей, обсыпанные алмазами, шпаги и охотничьи ножи с драгоценными рукоятками. Золотые кадильницы, переносные алтари и священные сосуды, которые никогда не видели дневного света, гребни, амфоры для благовоний; кольца для носа, браслеты, перстни, ожерелья, повязки, пояса – всё это имелось в несметном количестве, всё блистало золотом, серебром и камнями.

Белый Капюшон была права: эти сокровища, которые скопились благодаря столетиям войн, грабежей, торговли и тяжёлых податей, что платил народ, были бесценны. Запас одних лишь монет не имел себе равного по стоимости, если даже оставить в стороне всё остальное. Вес только золота и серебра в этих драгоценностях наверняка составил бы не одну сотню килограммов. Даже теперь ещё у каждого индусского владетельного князя, как бы ни был он беден, имеется своя потайная кладовая, которая периодически пополняется. И хотя более просвещённые из таких князей время от времени отправляют на буйволах в казначейство сорок-пятьдесят подвод, нагруженных серебром, для обмена на государственные бумаги, всю остальную, притом значительно большую, часть своих сокровищ хранят у себя, и только они сами знают, как велика их стоимость.

Но Маугли, конечно, не мог понимать настоящего значения всего того, что увидел. Больше всего его заинтересовали ножи, но поскольку ни один не пришёлся ему по руке так, как собственный, повертел их и бросил назад. В конце концов он наткнулся на вещь, которая действительно его поразила. Она лежала рядом с паланкином, полузасыпанным слоем монет. Это был анкус, остроконечная палка с крючком, похожая на небольшой багор – таким погоняют слонов, – на конце рукоятки которого сверкал огромный рубин, следующие двадцать сантиметров были усеяны необработанной бирюзой, а ниже её украшал растительный орнамент: изумруды и рубины на фоне холодного зелёного камня. Верхняя часть рукоятки была из чистой слоновой кости, а стальные остриё и крючок украшала инкрустация золотом с изображением диких слонов. Именно эти рисунки и привлекли внимание Маугли.

Белая кобра подползла к нему и, сверля глазами, спросила:

– Ну что? Разве не стоит всё это какой-то ничтожной жизни? Разве я не оказала тебе великую милость, показав свои сокровища?

– Нет, потому что я ничего не понимаю. Все эти вещи жёсткие и холодные, совершенно непригодные для еды, но вот эта, – Маугли показал кобре анкус, который держал в руках, – мне нравится, и я хотел бы её забрать, чтобы рассмотреть при солнечном свете. Если всё это действительно принадлежит тебе, дай мне эту вещицу, а я принесу за это лягушек.

Белая кобра аж затряслась от радости, злобно оскалившись:

– Конечно, я могу её тебе отдать, да и всё остальное тоже, но лишь на то время, пока ты будешь здесь.

– Нет, так я не хочу: здесь темно и холодно. Я уйду в джунгли и возьму эту вещь с собой.

– Взгляни под ноги. Что ты там видишь?

Маугли нагнулся, поднял что-то белёсое и лоснящееся и спокойно сказал:

– Похоже, это человеческий череп. Вот ещё один.

– Это осталось от тех, кто приходил сюда и хотел забрать сокровища, давно, много лет назад. Я немного побеседовала с ними здесь, в темноте, они успокоились навсегда и с тех пор лежат.

– Но, повторяю, к чему мне всё то, что ты зовёшь сокровищами? Если позволишь мне унести вот эту вещь, буду очень тебе благодарен, ну а если нет, тоже не особенно расстроюсь. Я никогда не воевал с ядовитым племенем, к тому же мне известно заклятие.

– Здесь оно не имеет силы: есть всего одно слово, и знаю его только я.

При этих словах Каа встрепенулся, сверкая глазами, и прошипел:

– А кто просил меня привести человека?

– Я, конечно, я, – усмехнулась кобра. – Уж очень давно я не видела людей, а этот ещё и говорит по-нашему.

– Но ведь речь идёт об убийстве. Как я без него вернусь в джунгли? Что скажу нашему народу? – возмутился Каа.

– Никто пока об убийстве не говорит, так что успокойся, жирный охотник на обезьян. Не горячись так! А то мне стоит лишь коснуться твоей шеи, и джунгли больше тебя не увидят. Если человек попадает сюда, то уйти не должен. На то я и страж города царей!

– Повторяю ещё раз, ты, белый червь мрака: здесь нет никакого города, а есть только джунгли – расстилаются повсюду! – воскликнул Каа.

– Но сокровища остаются сокровищами, и потому что должно быть сделано, будет сделано. Вот погоди немного, Каа, житель скал, сейчас будет весело. Здесь достаточно места, так что немного поиграем с мальчиком в кошки-мышки!

Маугли положил руку на голову Каа, успокаивая, и тихо проговорил:

– Пусть Белый Капюшон позабавится. Ей хочется, чтобы я показал себя. Не мешай: она просто меня не знает.

Маугли опустил анкус остриём вниз и в следующее мгновение метнул в землю. Пролетев около самой головы, он попал в капюшон и пригвоздил кобру к полу. Тут же Каа всей своей тяжестью навалился на судорожно извивавшееся тело, не давая змее сдвинуться с места. Красные глаза её злобно сверкали, а голова и оставшаяся свободной часть шеи – больше пятнадцати сантиметров – бешено метались, нанося удары направо и налево.

– Убивай! – воскликнул Каа, когда Маугли опустил руку за ножом.

– Нет! Я убиваю только для того, чтобы добыть себе пищу. Мы поступим иначе. Смотри!

Маугли схватил кобру за голову около капюшона, остриём ножа открыл ей рот и показал страшные ядовитые зубы на верхней челюсти, только сгнившие и совершенно чёрные. Белая кобра осталась без яда, как это бывает со змеями.

– Да от неё теперь никакого толка! – рассмеялся Маугли и, подняв анкус, освободил кобру. – Для сокровищ царей нужен другой сторож. А ты, Белый Капюшон, можешь играть и бегать сколько хочешь!

– Я опозорена. Лучше убей! – прошипела кобра.

– Что-то мы слишком много говорим сегодня об убийстве. Нам пора. Эту вещь я возьму с собой как награду за то, что сражался с тобой и победил.

– Только берегись: как бы эта вещь, которую хочешь унести, не убила тебя самого. В ней – смерть. Хорошенько запомни это! Её одной хватит, чтобы убить всех жителей моего города. Недолго эта вещь будет принадлежать тебе, человек из джунглей! Недолго и тем, кто возьмёт её у тебя. Она будет убивать и убивать; все, к кому она попадёт, будут убивать ради неё. Пусть моя сила высохла, анкус будет продолжать моё дело, потому что имя ему – Смерть. Он сама смерть! И всегда будет нести с собой смерть!

Не обращая внимания на злобное шипение змеи, Маугли вслед за Каа прополз в отверстие, через которое они попали сюда, и, бросив назад последний взор, увидел, как белая кобра бешено бьётся головой о золотое изображение бога, лежавшее на полу, и шипит:

– Смерть, смерть!..