Генри долго вслушивался в размеренное дыхание Агнес, затем повернулся, нежно коснулся губами ее лба, натянул одежду и покинул комнату. Почти не сломлен, почти счастлив. Он быстро пересек коридор, юркнул в гостевую спальню и выдохнул, прижавшись лбом к двери, – с маниакальной страстью мечтал сохранить то прекрасное, то редкое, что у них было, в тайне. Лишь для себя.

– Критянин сказал, что все критяне лжецы. Сказал ли он правду? – бесцветным, погруженным вглубь себя голосом спросила Грейс.

Пронизанный необъяснимым трепетом, он резко обернулся. Жидкий свет лампы смутно освещал спальню и уверенно сидящую фигуру на банкетке в изножье кровати. Облаченная с ног до головы в светло-голубое – кружева и рюши, лишь из-под подола виднелись черные грубые ботинки, – Грейс походила на призрак. Именно в тот миг в нем окончательно пробудилось мрачное осознание неприглядной действительности.

– Что?

– Парадокс Эпименида… Он любил такие безделушки.

Генри напрягся, точно его заперли в камере с умалишенной. И кто такой этот «он»? Эпименид? Или кто-то менее мертвый? Филипп? Фредерик? Он качнул головой, отгоняя от себя эти совершенно нелепые мысли.

– Надеюсь, вы перестали страдать по ней? – уже живее спросила она.

– Еще один парадокс?

Ее рот тронула бледная улыбка.

– А вы быстро учитесь.

– Что вы здесь делаете?

– Это мой дом.

Он застегнул рубашку под самое горло. Руки до сих пор заметно дрожали.

– Скажите, что ей было хорошо.

Он помялся, облизнув пересохшие губы, ощутил, как вспыхнули кончики ушей, совсем как у подростка, но отрицание потеряло всякий смысл.

– Да. Ей было хорошо.

– А вам?

– Грейс, я не думаю, что это уместно…

– Бросьте, Генри, люди живут на этой земле слишком долго, чтобы между мужчиной и женщиной могло произойти что-то новое.

Он должен был поспорить, отстоять границы, сказать, что она не имеет к этому отношения, но не хватило сил, ведь именно она впустила его в свой дом, ожидая того, что случилось этой ночью.

– И мне.

– Хорошо.

Генри перевел взгляд на часы – стрелки клонились к пяти.

– Почему вы не спите?

– Раннее утро – лучшее время для прогулок. Вам так не кажется?

– Чаща Лидсов теперь едва ли отличное место для прогулок.

– Знаю, Генри. Для вас это скрипящий пыльный особняк и жуткий заросший лес, но это мой дом.

– Как и для девушек, что похоронены там?

Она поднялась на ноги, выпрямившись струной.

– Позавтракаем? После такой ночи вам наверняка хочется есть.

– Нет. Я хочу правды. Пришло ваше время, Грейс, рассказать мне правду. Вы же для этого меня позвали. Устроили все это…

– Вы имеете в виду секс с моей тетушкой?

– Я не планировал такого.

Это не имело никакого смысла, но они словно поменялись местами, точно ему не больше двадцати, а ей почти пятьдесят. Он не удивился бы, если бы она провела ему лекцию о важности использования контрацепции.

– Разве? Что же тогда случилось? Вы случайно упали между ее раздвинутых ног?

– Называйте как хотите.

– Я не осуждаю, Генри. Вы разбиты, и она разбита.

– Вы хотели меня собрать?

– Я хотела собрать ее. Вы просто вовремя подвернулись под руку.

– Мне тоже нужно стать цельным.

– А вы не стали?

– Мне нужна правда.

Мирным вихрем она покинула комнату, шаги эхом отдавались по коридору. Стайн гневной тенью спешил за ней вдоль старых рам и таких же старых картин. Род Лидсов: все белоснежны, изящны как на подбор. Он пошел бы за ней на край света и дальше, упал бы на колени и ползал в ее ногах, молил и унижался – что угодно, лишь бы она сказала ему правду. Ведь в этом мире тяжелых портьер и золотых подсвечников честность не имела ценности, особенно та, что касалась девочек, за спинами которых таких роскошеств не было, они замнут уродливую правду под дорогие ковры благодаря лицам по связям с общественностью, как делали сотни лет до этого – разве что должности назывались иначе, – и пойдут дальше, оставив Генри одной из жертв несчастного случая.

– Вы знаете, где спрятаны остальные. И я знаю, что вы знаете.

Она обернулась, и голубые глаза пронзили его, словно копьем.

– Пообещайте не ранить Агнес. Пообещайте не ранить то, что ей дорого.

– Я никогда не хотел ее ранить.

– Но вы раните ее. Это неизбежно.

– Почему?

– Потому что вы уйдете.

– Уйду.

– Одевайтесь! – отчеканила она, резко стирая все, что было до, как формулу с доски, зная, что он все равно восстановит написанное или убьет ее, пытаясь. – Нам нужно прогуляться.

Так он и поступил: вернулся в комнату, умылся, наскоро натянул ботинки и пальто и встретил ее у входа, молча последовав за ней в чащу Лидсов, охваченный зловещей тревогой. Куда бы они ни шли, перед глазами висела дымка, серо-белая завеса, точно кто-то накурил. Оказавшись у старого строения – склепа Лидсов, – Генри замешкался. Решительность покинула его, лавиной накрыл неописуемый, необъятный страх.

– Вы хотите правду. Но готовы ли вы к ней?

Ответом на ее вопрос был его кивок. Склеп окутал запах плесени и влажных камней, стылость льнула к коже – не обратив внимания ни на одну эпитафию, Грейс проследовала к северной стене и, склонившись, нажала на кирпич; словно по волшебству, стена расступилась перед ними.

Грейс выудила из кармана фонарик, хоть и небольшой, но он давал достаточно света, чтобы не споткнуться во тьме. Около двадцати минут они двигались по тоннелю, следуя за маленьким дрожащим кружком света. Это было потерянное, давно забытое место, которое интересовало лишь пауков и крыс.

Покинув его, они оказались в подземелье, где каждый шаг отзывался эхом, где все провоняло прелостью и сыростью – этот запах сочился из стен, как кровь. Как можно провести тут хоть несколько минут, не говоря о часах, спрашивал себя Генри. Грейс подошла к столу – Генри лишь догадывался, что это стол, – и зажгла лампу. Тусклый свет подарил ему возможность видеть. Подземелье походило на кабинет, мастерскую и в то же время на нечто вроде убойного пункта, морга и часовни. Одну из стен, точно мухи – труп, облепили рисунки: животные в разрезе – лисы, белки, бобры, косули, – изображенные с завидной, но маниакальной и безжалостной точностью – было в этом что-то дьявольски жуткое. К горлу Генри подкатила тошнота, когда он понял, что все срисовано с натуры: кое-где на рисунках остались кровавые пятна. Повсюду были расставлены свечи, под потолком, на ржавом крюке, висела толстая цепь, которая, судя по виду, вполне могла выдержать человека.

– Что это за место? Как вы его нашли?

– Мне помогли.

– Кто?

– Моя мать.

Он уставился на нее в неприкрытом изумлении.

– Знаю, – примирительно вскинула она руку ладонью наружу, – я знаю, как абсурдно это звучит. Но я не собираюсь убеждать вас в своей правде. И, в общем-то, это не имеет значения.

– Что же имеет?

– Подойдите сюда, Генри.

Он обогнул стол, и Грейс вытащила нижний ящик, который поставила на столешницу. Внутри прятался томик «Фауста». Грейс смахнула с него пыль, точно с древнего артефакта, и протянула Генри. В страницах был вырезан тайник с фотокарточками: юные тела в неестественных позах – совершенно нетипичные фотографии с мест преступления; девушки лучились святостью, умиротворением и казались спящими, но Генри знал, что они мертвы.

На последней карточке он увидел Кристину. Прошло полтора года, и он давно утратил веру в то, что найдет ее живой, но тот беспокойный вечер, когда он в тихой панике бродил по улицам в поисках дочери, ярко встал перед глазами. Кто? Что? Почему? Прижав фото к груди, он дал волю слезам.

– Мне жаль, Генри. Мне очень жаль.