Через открытые окна в комнату пробралась прохлада летнего вечера, свежесть скошенной травы, жужжание беспокойных насекомых и сладость цветения. Грейс поежилась, потерев плечи. Фред вошел без стука и поставил поднос на порядком измятую кровать. Подъездные дорожки усыпали полицейские машины, окрасив ночь в мигающий синий, за воротами толпились настырные журналисты и операторы с камерами наперевес, но сегодня, как и во все предыдущие дни, поиски Мэри не увенчались успехом.

– Агнес сказала, ты плохо себя чувствуешь, я принес чай. – Фред устроился рядом и положил ее безвольную голову себе на плечо.

– Когда мы так отдалились друг от друга?

– После смерти Полли?

– Нет. Позже…

– Даже если ты сомневаешься в себе, не стоит сомневаться во мне. Ты всегда была и будешь моим лучшим другом.

– Нет. – Она так резко выпрямилась, что в шее у нее что-то хрустнуло. Теперь она видела не лицо любимого брата, а застывшую маску, надетую поверх морды чудовища в попытке сойти за человека. – Мы не друзья – мы семья.

– И поэтому мы никогда не расстанемся. Кровь превыше всего.

– А как же Майкл?

Он громко выдохнул через нос и заправил ее выбившуюся прядь за ухо медленным, снисходительным движением: мол, какая же ты дурочка.

– Ты солгал полиции. Мэри никогда его не боялась.

– Так или иначе приходится оставлять кого-то позади, – сказал он с размеренной тяжестью, точно слова вырезали из него силой.

Грейс с минуту внимательно изучала его. Ни одно его слово не значило то, что значило, в глубине всегда зияло потайное дно, как в ящике фокусника, где за зеркальной стеной крылся другой, истинный смысл.

– Я думала, это он оставил тебя.

– Тебя так волнует Майкл?

– Меня волнуешь ты. То, что ты делаешь… Зачем ты это делаешь?

– Все возникло из хаоса, и все должно обратиться в хаос. Вскоре Майкл тоже это поймет.

В Грейс всегда тлели догадки разной степени ясности о том, что такое ее брат, и они крепли с каждым днем, прорастая в ней чудовищным осознанием. Она предпочла бы променять здравый рассудок на новую, лишенную жестокости душу для Фреда, но граница, что отрезала ее от иллюзий, была навсегда пресечена, когда перед ее глазами предстали фотографии мертвых девушек, что Фред оставил у нее на кровати в тот злополучный день после признания в убийстве. На следующее утро фотографии исчезли, он сыграл с ней жестокую шутку, снова натянув маску незнающей добродетели: ты запуталась, Грейси, тебе приснилось. Но Мэри все же исчезла – это несомненно произошло. Назад в мириады догадок и снов уже не воротиться.

– Неужели тебе интересен кто-то несломленный, когда у тебя есть сломленная я?

– Ты не сломлена. Никогда не будешь сломлена. В этом заключается проклятие и сила Лидсов.

– Нет, Фред, ты сломал меня. Ты разбил меня. И я не знаю, как собрать себя воедино. Для всех я странная, сумасшедшая…

– Какое нам дело до того, что думают другие? Они всего лишь кучка болванов.

– Чего ты хочешь?

– Вернуть религию. Вернуть Игру. Наш рай.

– Он исчез… много лет назад.

– И я скучаю.

Грейс обессиленно легла на кровать, словно была не в силах держать себя прямо. Фред охотно устроился рядом, взглянув в ее лицо, как в зеркало.

– О чем ты думаешь, когда совершаешь убийство? О добре и зле?

– Нет. Их не существует.

– Существуют. Граница очень размыта, но она есть.

– И где же она проходит?

– Убийство невинных – зло. Желание убивать невиновных – зло. Ты совершаешь зло, отнимая их души.

Фред хмыкнул и сделал это с такой легкостью и манерностью, с таким пренебрежением к тому злу, которое творил, что Грейс онемела – с каждым днем и часом они все меньше походили друг на друга. Она темнела, истончалась – сломанная роза, а он, напротив, ярчал, цвел буйным цветом, как весенний сад, отнимая ее жизненные силы.

– Ты понятия не имеешь, что есть убийство. После смерти Полли все изменилось. Я переступил границу, за которую не воротиться. Я словно был сожжен дотла, а потом возродился из пепла. После этого я начал жить так, как всегда хотел.

– Как же?

– Без страха.

– Ты никогда ничего не боялся.

– Список действительно был очень коротким, но после того дня я освободился и понял, что все бессмысленно. Nihil verum est licet omnia [105]. Совершенно все.

Он придвинулся ближе, угрожающе навис над ней, проведя рукой по бархату ее щеки.

– Любая граница лишь видимость, Грейси. Все вещи происходят из необходимости [106]. Одна из них – желание, чувственное и неукротимое, обладать этой свободой, силой, могуществом. Ты не ощущала подобного никогда в жизни. Отец много лет скрывал это, но именно это он чувствовал, пытая нас.

Его рука спустилась к ее шее, нежно обхватив – пульс Грейс бился в его ладони пойманной бабочкой.

– На всякое зло считаю я тебя способным, поэтому и требую от тебя добра [107].

Язык древних и великих – только такой понимала его извращенная натура, и Грейс обратилась к нему с надеждой, хотя в его глазах, в зрачках, помутневших в пелене безумия, не читалось ни капли понимания, лишь дикое желание: разорвать на ней платье, задушить, разрезать на куски, поглотить – сделать частью себя.

– Когда-то ты был добр. Помнишь? Ты обнимал и укрывал меня, когда я просыпалась, крича от кошмаров. В нас есть добро и зло. И каждый день мы выбираем. Добро можно избрать. Ты это делал и можешь сделать снова.

– Я хочу показать тебе мой мир, – шепнул он ей в губы. – Я знаю, отец подавил это в тебе, и ты сама продолжаешь давить это в себе. Тебя научили быть такой, но ты не такая, ибо ты часть меня. – Рука опустилась на грудь, туда, где билось сердце. – Эта часть просится наружу, и ты не должна противиться ей, желая заслужить его похвалу, потому что его больше нет. Я знаю, чем ты занимаешься по ночам под одеялом. Ты пыталась не издавать ни звука, но все равно получалось громче, чем ты хотела…

– Это не преступление.

– Ничто в этом мире не преступление.

Он провел рукой по шрамам на ее коленках.

– И я могу показать тебе это.

– Убийство?

– Свободу.

Все детство они играли в Игру, придумывали тайный язык, храня постыдные и страшные секреты, спасали друг друга от холодного гнева отца, но Фред не знал, как и сама Грейс до недавнего времени, что причиной ее повиновения было неосознанное стремление смягчить леденящие душу пристрастия, пугающие ее в брате.

– Мы возродим наш рай, Грейси, и будем там одни. А потом у нас появится то, что навеки свяжет нас друг с другом.

Его рука переместилась с коленей ей на живот и заботливо погладила, словно там уже теплилась жизнь.

– Да, Грейси. Он возьмет лучшее от нас двоих, и не будет никого могущественнее в этом мире. Он будет готов принять смерть только от нашей руки.

Она уставилась невидящим взглядом на трещины в потолке – их смазывали круги, что плыли у нее перед глазами, как от камешка, брошенного в воду. На миг она позволила себе окунуться в страшное будущее, но лишь урывками, и тут же отринула эти мысли.

– Мне очень холодно, – прошептала она.

Фред взял ее запястье и коснулся точки пульса. Прикосновение получилось настолько чувственным, настолько нежным, что по ее коже побежали мурашки. Ее смелость и решимость дали трещину. Отец научил ее любить бездумно и без оглядки, даже то, что разрушало ее: его тренировки, теорию, Фреда – все звенья одной цепи. Их и без того осталось немного, во что же она превратится, если исчезнет последнее?

– Выпей чаю, он еще теплый.

Он сел и потянул ее за собой, передав чашку.

– А потом ты расскажешь мне, как освободиться? – спросила она тем же тоном, каким задавала все вопросы в детстве, и он улыбнулся, отметив ее податливую покорность.

– Да, Грейси.

– Останешься со мной?

– Хочешь, чтобы я остался?

– Да. Останься на ночь… Но тебе придется взять свое одеяло.

– Не поделишься?

– Мне слишком холодно, чтобы делиться.

Она крепко обняла чашку двумя руками и отпила глоток. Когда Фред покинул комнату, судорожно вскочила – ноги едва держали, – полезла в ящик стола, где давно хранила флакон, доверху наполненный перетертыми в порошок таблетками, которыми он пичкал ее, стремясь подавить волю и потушить разум. Она высыпала содержимое в чашку и старательно перемешала, охваченная мучительным желанием избавиться от него. Оно пылало в ней неистовым и болезненным огнем, не яростным, не мстительным, но непостижимо отчаянным, как у животного в капкане, отгрызающего себе лапу, чтобы спастись.

Она обезоружила его послушанием, позволила ему снова рассказать об их рае. Вместе они выпили чай и забрались на кровать. Все, что он когда-то пытался ей скормить, теперь бежало по его синеватым венам. Умиротворенный и смиренный, он свернулся на кровати и положил голову ей на колени, как делал еще мальчишкой, отчего у Грейс тоскливо защемило сердце. Она гладила его прекрасное лицо и запускала дрожащие пальцы в его мягкие волосы, не в силах насытиться нежностью к нему.

Непримиримая ненависть и бесконечная любовь к брату пылали в груди, разрезая ее беспощадным ножом правосудия изнутри. Фредди… ее часть. Очень большая часть. Его боль всегда ощущалась как своя. И она должна это сделать – бросить щит, за которым пряталась все это время, и схватить копье. Принести ему боль. Принести ее себе. Философия утилитаризма: наилучшее действие – то, которое приносит наибольшее счастье наибольшему числу людей – ее благородство выльется в жестокость. Жизнь без вкусов и запахов – его погубило преимущество, которое она ему подарила.

– Помнишь, – шепнула она, – однажды летом, когда мы были совсем детьми, ты поймал осу и накрыл ее стаканом. Ты сказал, что если ее желание жить достаточно сильно, то она станет сильнее и выберется. Эволюционируй или умри.

В его взгляде было все: десятки чуждых ему чувств и сотни невысказанных вопросов, что рвали ее душу в клочья. На его лицо упала слеза, крупная и чистая, – в ней тоже было все.