Детектив Барн налил кофе в кружку с рыжей линией внутри и откинулся на спинку кресла. Подтяжки натянулись на груди. Его лицо не выражало никаких эмоций, словно не случилось ничего из ряда вон выходящего, хотя Кристина исчезла две недели назад и никто до сих пор не имел ни малейшего понятия о том, где она находится.

– Что, если бы это была ваша дочь? – спросил Джеймс, отвлекая детектива от поедания обеда. Кабинет пропах тошнотворным поке с тунцом. Кофе уже остыл, и Барн поморщился, сделав глоток. Джеймс усмехнулся про себя – хоть что-то омрачало день этого никчемного бездельника.

– У меня нет детей, мистер Стайн. Но, поверьте, мы делаем все от нас зависящее. Вы и ваша жена можете не сомневаться, мы вернем Кристину домой.

– Хочу взглянуть на отчет, который вы ведете по ее делу. Где он? – Он подался вперед и сгреб со стола очередную стопку бумажек. – Что это?

Детектив встал, нагнулся через стол и выхватил их.

– Это документы по другому делу, мистер Стайн. У меня дел невпроворот.

– Что-то не похоже. Вы вообще делаете что-то, кроме чирканья на них? Пьете кофе? Обедаете? Расслабляетесь в удобном кресле?

– Должен заметить, что это кресло какое угодно, но только не удобное, – невозмутимо парировал Барн.

Джеймс вскочил с места и с грохотом сгреб все бумаги, ручки, коробки и монитор со стола.

– Что из этого помогает вам в расследовании?

Джеймс распахнул двери и в отчаянии выкрикнул:

– Когда, черт возьми, кто-то поднимет задницу и начнет выполнять свои обязанности?

Привычный гул участка затих. Этой безрассудной, но действенной выходкой он приковал к себе внимание всех полицейских. Выбежал в общий зал, и детектив потрусил за ним в судорожной неловкой попытке угомонить, но Джеймс оттолкнул его.

– Моя шестнадцатилетняя дочь исчезла две недели назад! Вы представляете, что могло случиться с ней за такой срок? Она хорошая девочка и не сбежала бы по своей воле. А вы сидите здесь, в теплом и светлом участке, и даже пальцем не шевелите. Ваш идеальный мир отчетов и бумажек! – Он скинул еще несколько на пол с ближайшего стола, потянув за ними проводной телефон и подставку для ручек. В застывшей тишине все шуршало и громыхало особенно громко, с истерической ноткой. – Вы сидите здесь, пока моя дочь умирает. Если бы только вы знали, как меня тошнит от вас и от вашего идеального мира, потому что он… не идеален! – Он схватился за монитор, но не успел его поднять – полицейские живо скрутили его и бросили в камеру временного содержания.

Он сопротивлялся, но недолго, вяло – очень устал, – точно тряпичная кукла обмяк на скамье, словно ему нужно было это время, когда он волей-неволей остался один на один с мыслями, хотя и здесь – в пристанище серости и уныния – они угнетали не меньше.

– Легче? – спросил Барн спустя пару часов, показавшись за железными прутьями.

– У меня сегодня занятия – я потеряю работу, – загробным голосом ответил Джеймс.

– Вас простят, – буднично отметил детектив, встретившись с измученным взглядом. – Да, простят, – кивнул он, – таким, как вы, теперь многое будут прощать.

Таким потерянным? Сломленным? Осиротевшим?

– Я ненавижу вас, бобби, – сказал он, испепеляя его глазами, испещренными красными прожилками – в последнее время не спал дольше четырех часов за ночь.

– Думаете, вы первый, кто говорит мне это?

Джеймс плелся за Барном по длинному коридору, освещенному холодно-синеватым светом, покидал участок с болезненным чувством опустошения в груди. Та незначительная надежда, что у него была, повесилась в серой камере.

Месяцы сменяли друг друга в серой пелене мучительной неизвестности, стирая малейшую надежду найти Кристину живой.

Солнце клонилось за горизонт, и его умирающие лучи окрасили небо в кроваво-оранжевый цвет, точно кто-то располосовал его ножом. В воздухе пахло влагой, дождем, но тот так и не начался. Джеймс вернулся домой с работы, снял со стены фотографию дочери, поцеловал и спрятал в ящик комода.

Кристина билась сердцем в теле их семьи – они ждали ее долгие годы – тщетно. Врачи твердили, что они с женой несовместимы; прежде чем Маргарет забеременела, пережили семь выкидышей и череду нескончаемых ссор и немых обид, что значительно подточили их любовь. Беременность давалась ей нелегко: тяжелый токсикоз – ее рвало на протяжении всего срока, она едва вставала с кровати, но когда девочка появилась на свет, все страдания окупились с лихвой. Столько лет у них ничего не получалось, и если бы не вышло и в этот раз, то они, уже опытные супруги, снявшие очки слепой влюбленности, истерзанные неудачами и горем, оставили бы попытки и расстались. Кристина росла между ними маленьким, но очень крепким мостиком, укрепляя их дружбу и уважение друг к другу и успешно скрывая отсутствие былой любви. Он – учитель, она – медсестра, но ни скромный доход, ни старый дом не омрачали их счастья, пока у них была Кристина. Девочка-ангел: никогда не доставляла проблем, не плакала, не повышала голос – удобная мишень для отпетых подонков, с ужасом про себя думал Джеймс, считая ее святой; порой ему казалось, что дочь уйдет в монастырь – настолько она была отрешена от мира. Он любил ее скромность, спокойный нрав, глубокую погруженность в себя. Он любил ее.

Дом покрылся налетом неизбывной, звенящей печали; место преступления, где в каждом углу находились все новые улики, напоминания из прошлого: шарфы и кофты на спинках стульев, флакончик духов на полке в ванной, карандаши и ручки, закатившиеся под мебель, потрепанные блокноты с ее поэзией, старые детские рисунки на холодильнике. Став подростком, Кристина редко рисовала, но ни Джеймс, ни Маргарет не находили в себе сил снять и упрятать эти рисунки, как и все ее вещи, втайне надеясь, что их хозяйка вернется. Он плеснул в стакан воды и вместе с ним – теперь он всегда предпочитал таскать что-нибудь с собой, чтобы не ощущать презрение и немое страдание жены, сменившее дни и часы бурных, рвущих душу истерик, так остро, – двинулся на второй этаж, в спальню.

Прежде чем войти, постучал.

– Это я…

Ответа не последовало.

– Ты не представляешь, что сегодня произошло… – затараторил он с напускной веселостью, которую надевал как маску, чтобы хоть как-то поддерживать видимость нормальности, – дернул за ручку и вошел в спальню. Кровать заправлена. Наполовину пустой шкаф.

Мостик сломан, и за дымкой, на другом берегу, стоял он, напоминая ей день ото дня о том, с какой неистовой болью у нее хлещет из груди.

Для Джеймса наступила зима.