В закатном солнце облака замерли на небе, застыли, словно кровь – густая и теплая. Слова в голове Майкла разбредались, как люди по мегаполису, он сгорбился и осунулся на заднем сиденье, время от времени посматривая на Грейс Лидс. Умирающий свет ошеломительно багровых сумерек очерчивал ее аристократичный профиль, вплетался в волосы и горел в них краснотой. Майклу почудилось, что они несутся прямиком в ад.

– Что было дальше? – спросила Грейс, разрезав тишину.

– Дальше? Все говорили, что Эд попал на небо, но я был на похоронах и все видел. Тогда я еще подумал: «Разве небо не наверху?» Я плохо помню то время. Я ожил, лишь когда поступил в Лидс-холл и познакомился с Фредом. Он заменил мне всех.

– И теперь, когда не стало и Фреда…

– Мне нужен новый ориентир. – Это все казалось одновременно простым и очень сложным, точно формула, которую кто-то пишет на доске, а после стирает и заставляет писать ее по памяти. – Мне самому это не под силу, но, может быть… – «Может быть, им будешь ты?» – спросил он про себя.

– Им должен стать ты. Ты сам, – сказала Грейс, точно прочитав его мысли, и он даже отпрянул, вжавшись в угол, подальше от ее цепких глаз и ума. – Ты смотрел лекцию Майкла Сэндела «Моральная сторона убийства»?

– Что? – У Майкла внутри все похолодело. Грейс знала, что произошло тем вечером, когда исчезла Мэри? Знала о нем… – Да, – сглотнул он, – мистер Кирн ее всем показывал.

– И что ты об этом думаешь?

– О чем именно?

– Об убийстве. Его моральной стороне. Ты за рулем вагонетки. На путях пять человек. Тормоза отказали. Ты собьешь всех насмерть. Но на другом съезде всего один человек. Ты можешь свернуть и сбить лишь одного вместо пятерых?

– Этичность поступка зависит от его последствий. Я знаю, что такое консеквенциализм. Кирн и про это рассказывал.

– Пятерых или одного?

– Я бы позволил случиться тому, что должно. Не стал бы выбирать.

– Это тоже выбор. Если у тебя есть возможность спасти пятерых, но ты ничего не делаешь – значит, их смерть на твоей совести.

– Возможность не равна обязанности.

– Сознательно пренебречь человечностью – значит принять участие в злодеянии. Бездействие – все еще выбор. И он – твоя ответственность. Не выбирая, ты выбираешь.

– Никто не хочет быть убийцей. Это простая мораль.

– Мораль. Так в этом все дело? Смотреть, как мир горит, оставаясь с чистыми руками?

– Ну а что бы выбрала ты? Пятерых вместо одного?

– Дело не в количестве, но в качестве.

– То есть если бы ты знала, что те пятеро – воры и насильники, ты бы позволила им умереть.

– Философия утилитаризма: правильно и должно поступать так, чтобы умножать общее счастье. Моральная ценность поведения или поступка определяется его полезностью. Убить убийцу – значит спасти десятки жизней.

– И самому стать убийцей.

– Солдатом. В этом мире существуют убийцы и солдаты. Убивающий невинного – убийца, убивающий убийцу – солдат. У кого-то должно быть достаточно смелости, чтобы замарать руки.

– Это всего лишь игра слов.

– Нет, у них разные цели и мотивы. После завершения войны солдат не жаждет убивать снова и снова, как убийца.

– Но вы, верующие, считаете убийство грехом.

– Религия здесь ни при чем.

– Разве таким образом ты не отнимаешь у Бога работу? Он ведь ждет покаяния.

– Что нам даст покаяние преступника? Его душу? У тех душ, что он забрал, такого варианта не было. И он тоже его не заслужил.

– Кто-то может подумать так и про солдата.

– Что, если у тебя обнаружат рак? Ты ведь позволишь врачам уничтожить раковые клетки, не будешь ждать, пока рак убьет здоровые и даст метастазы?

– Ты извращаешь.

– Ничуть.

– Разве твой отец поступал не так же?

– Все верующие – сумасшедшие, в той или иной степени.

– Все сумасшедшие, в той или иной степени.

– И это тоже правда.

– Значит, ты не веришь в Бога?

– А ты?

Майкл долго молчал в попытке собрать все резко навалившиеся мысли воедино. Весь этот разговор походил на туманный день, он поддерживал его, совершенно не осознавая для чего.

– Верю. Но не в того, о котором все говорят. Есть какая-то сила, но я не знаю, что это. Она не следит за нами, не нуждается в представителях, и ей безразлично, веришь ли ты в нее.

– Но ты веришь?

– Верю.

– Почему?

– Я слишком слаб, чтобы отвечать за свою жизнь. Постоянно ищу что-то, кого-то, кто повел бы меня, защитил. – Он спрятал лицо в ладонях. – Это так нелепо.

– Нет, это очень по-человечески. Мы пытаемся убедить сами себя в том, что кто-то создал нас, заботится о нас или, по крайней мере, наблюдает. И мы горделивы, так зациклены на своем виде, что верим, будто кто-то уготовит всем нам спасение или наказание, будто кому-то не все равно.

– И что же, этого не будет? Тогда зачем поступать хорошо или плохо? Зачем проводить эту грань?

– Потому что, если ты поступаешь плохо, ты теряешь самое ценное.

– Что же?

– Покой.