Эдмунду Парсонсу исполнилось восемнадцать лет в канун Рождества, и ради этого важного события океан пересек Майкл Парсонс – дед Майкла (в честь которого он и был назван – робкая и не очень-то удачная попытка Джейсона угодить отцу) – высокий, подтянутый, стеклянно‐холодный и донельзя величественный. Зрелый, но язык не поворачивался назвать его дедушкой. Майкл-старший не умел или не хотел проявлять симпатию к близким, но неродного внука любил непривычно открыто и искренне: его самообладание, такт, ум и, как он сам говорил, толковость, этот мальчишка далеко пойдет. Чужаков дед всегда ценил превыше родной крови – из-за чего Майкл боялся его и безмолвно сторонился, – впрочем, Эдмунда он чужаком не считал и то и дело зазывал обратно в Америку.

Мистер Парсонс не был верующим, но часто говорил, что Эд родился раньше Иисуса на два дня, а значит, что-то в этой жизни да понимает. И в какой-то мере так оно и было. Для Майкла брат стал Иисусом и спасением, божеством и надеждой. Надеждой на лучшую жизнь вдали от отца и его беспричинной злобы и наказаний. До приезда Эдмунда и деда Майкл лежал поперек стола в течение нескольких часов – отец высек его с особой жестокостью – и теперь не мог усидеть на месте дольше пары минут. Однако даже боль угасла, когда в дверном проеме появилось родное лицо в обрамлении льняных волос, а потом и второе – исчерченное морщинами, с волосами и бородой, знатно тронутыми сединой. Эд походил если не на Иисуса, то на ангела, посланного спасти их с сестрой, уговорив деда забрать их с собой в Атланту.

От Майкла не укрылась перемена в отношениях отца и Эда. Ранее брат пусть и молчаливо, но противился тирании Джейсона, вставляя ему палки в колеса каждый раз, когда появлялась возможность; теперь же, под покровительством деда, Эдмунд лучился благостью и спокойствием в центре семейного торжества, смирился с сущностью отчима, выказывая ему уважение, которое юный мозг и горячая душа Майкла спутали с принятием и даже любовью, отчего он мигом разочаровался в брате, в собственных мечтах, где они втроем – Майкл, Эд и Кэти – навеки покидают этот дом и всех его обитателей.

Майкл вцепился в подлокотники кресла до белизны костяшек. Его сердце заполонила ярость. После окончания обучения в Лидс-холле Эдмунд, покорившись уговорам деда, решил вернуться в Америку. Майкл плыл в нестройном гуле поздравлений и звона бокалов, что затихали и растворялись, точно его опустили под воду – черно-белый немой фильм. Гадкая жизнь наваливалась бетонной плитой – жизнь без Эда.

Не в силах больше терпеть боль, Майкл вскочил из-за стола и выбежал на улицу, едва не сбив с ног кого-то из гостей – он не знал никого из этих людей. Пронесся через голый сад по дорожке, запорошенной снегом. Яд, что за столько лет пропитал стены их дома, гнался за ним черной волной, и он уносил ноги, забывая дышать. Щеки саднило холодом. Из глаз хлынули слезы.

Шаги скрипели за ним по снегу.

– Майкл! Майкл!

Все плыло кругом. Казалось, слезы замерзнут в глазах и покроются коркой льда. Он ослепнет и никогда не увидит этих мерзких лиц, этих чудовищных предателей. Все они лжецы! Никому нельзя доверять.

– Да остановись ты!

Поверхность озера, в котором им никогда не разрешали купаться без присмотра, укрыл слой льда и снега. Ноги скользили, разъезжались в стороны, и бежать было все сложнее. Он уже и не знал, куда бежит и зачем, но это стало делом чести и гордости – показать брату, насколько предстоящий отъезд ранил его.

Морозную тишь разрезал чудовищный треск. Майкл обернулся – посередине озера зияла дыра, а Эдмунда и след простыл. Кинуться на помощь, нырнуть за ним и, подобно герою, спасти, как прежде делал Эд. Спасти и слезно молить остаться, но в тот ужасный миг в обезоруживающем потрясении Майкл погружался в затягивающее болото беспросветного оцепенения. Драгоценное время бежало, а он так и не пошевелился, невидящим взглядом уставившись на дыру во льду.

Мама с распростертыми, точно крылья, руками, всклокоченными волосами и влажными глазами прижала его к теплой груди, но из ее безопасных объятий его вырвали крепкие щупальца, принявшись раздирать на части вопросами. Лед трещал за спиной. Охваченный смятением, дед вцепился в тщедушное тельце внука, тряс его, замерзшего и ошарашенного, как старый хрипящий радиоприемник, едва не ломая, и кричал – пропитался вонью табака, – но слова проходили сквозь, не добираясь до сознания.

Дом объяли молчаливый ужас и тихие перешептывания. Майкл сидел у камина, дрожа в ознобе и апатично глядя в пространство. Малышка Кэти забилась в угол, наблюдая за всем со стороны. Мама вдруг исчезла, и кухня резко опустела.

А потом раздался душераздирающий крик.