Майкл пазлом вошел в мозаику больничного распорядка: лекарства, арт-терапия, запах моющего средства, которым всегда пах пол с утра, пресная еда, которую подавали на небьющихся пластиковых тарелках, собрания, крики по вечерам – все стало естественным и закономерным, и когда пришло время покидать клинику, он совершенно… потерялся. Подобно младенцу, он жил в чреве матери – маленьком и безопасном, а теперь его безжалостно вырывали в мир, где ему не хотелось быть. Что за свет? Что за запахи? Что за звуки? Все такое незнакомое, далекое, чужое. Как жить в этом мире? Здесь все такое странное, зловещее, опасное и быстро меняющееся…

Отец ни разу не навестил его в больнице и не позволил Кэти, приехала лишь Кэтрин, впрочем, встреча вышла сухая и безжизненная.

– Как я могла все это упустить? Я же смотрела.

– Ты смотрела не туда.

После потери очередного ребенка ее точно стерли с доски, она все таяла и выцветала, украшенная дорогой одеждой, которая ее больше не радовала.

Режущая боль в глазах и вечная мерзлота превратили мир Майкла в точку, замкнутый круг страданий. Он и Грейс ступали вдоль серых могильных плит молча. Акры земли, отведенные под ничто. Отчего смерти отводится так много места среди живых? Это было похоже на турпоездку в ад, где вспыхивал один котел воспоминаний за другим, и Майклу она давалась слишком тяжело. Скрип снега под ногами придавал действу истерическую и в то же время меланхоличную нотку.

– Ты уверена, что мы идем в правильном направлении? – поинтересовался наконец Майкл, подавляя острое желание как пятилетний малыш упасть на колени, вцепиться в мамину юбку и просить, молить сквозь слезы уйти отсюда. Но то была не мама, а Грейс – с ней он пошел бы на край света, но молчание создавало неприятное напряжение, которое могло дать трещину, выпустив тьму.

– Да. – Грейс сильнее закуталась в пальто, едва ли подходившее для такого морозного дня. Майкл предложил ей шарф, искренне желая позаботиться, но она отказалась.

– Я умру… умру, если пойду дальше, – прохрипел он.

– И умрешь, если не пойдешь. Поэтому мы пойдем дальше.

Несколько тихих минут они шагали под аккомпанемент снежного скрипа и сухого карканья взлохмаченных ворон, следящих за ними всезнающими глазами-пуговками. Грейс остановилась у очередного надгробия. Майкл потупил взгляд на свои сапоги, запорошенные снегом, словно сахарной пудрой.

Грейс наклонилась к надгробию и заботливо протерла его от снега. Майкл отвернулся в попытке переключить внимание, но зимний пейзаж расползался пятнами, слезил глаза – он почти ослеп, словно в замерзших кристаллах припрятали растертое стекло, и невольно представил, как моет им лицо, а то кровоточит от мелких порезов.

Он помнил, что написано на камне, но предпочел бы забыть, предпочитал забывать долгие годы, чтобы не занять место рядом, позаботиться о Кэти, как и обещал. Он вздрогнул, ощутив руку Грейс на плече, хотя жест отличался нежностью и был едва уловим.

– Тебе придется отпустить его.

Майкл с силой сжал челюсти, сдерживая внутри то ли слезы, то ли крик. На плите было выбито имя Эдмунда Парсонса.

– Ты общаешься с ним…

– Ведь он все еще жив.

– Но не для мира. Ты видишь разницу?

Он выпустил воздух через стиснутые зубы – пар растаял в зимней мгле. До сих пор искал его ночами, метался во сне по молчаливым пустым коридорам: окна и двери нараспашку, но не шелохнется ни занавеска, ни цветы в вазах – дух и жизнь навсегда покинули дом.

– Иногда я забываю. Мне нравится… забывать. – Он потер кулаками глаза, провел языком по пересохшим холодным губам. – Только он мне и помогает.

– Он и есть ты. Ты сам.

– Многие верят в Бога, которого никогда не увидят, другие поклоняются дьяволу… И они общаются, возводят храмы и даже убивают за свою веру. Никто не называет их сумасшедшими.

– Мы договорились не использовать эти ярлыки.

– Но я ведь сумасшедший, Грейс. Я псих. У меня внутри все шестеренки перепутаны. Не понимаю, что происходит, словно стенки черепа вымазаны дегтем. Я никогда не стану тем, кто тебе нужен.

Она взяла его лицо в свои ледяные ладони.

– Истинно сумасшедший никогда не признает себя сумасшедшим.

– Моя кровь стала слишком чистой… Я просто… мне нужен кто-то, кому я смогу доверять.

– Ты можешь доверять мне, потому что мне знакомо это чувство.

– Чувство?

– Потери.

И это было совершенно правильное слово – потеря. Не утрата. Ведь ничего не было утрачено – было отнято. Отнято все самое лучшее. Майкл чувствовал себя ограбленным, словно кто-то наглым, бесцеремонным и варварским образом вломился в его дом и украл самое драгоценное, избив хозяина до смерти. Лишь его дух носится по миру, пока тело дрожит в агонии. Ему казалось, что все случившееся просто не могло произойти, что это какая-то шутка, невозможная ошибка и что он должен и найдет способ все вернуть, отмотать жизнь на тот злополучный день и остаться за столом – и он возвращался десятки, сотни раз с помощью пакетиков, что мял в карманах брюк.

Грейс прижалась к его груди, и он заключил ее в благодарные объятия. Узы казались куда крепче, когда связывали их за пределами больничных стен.

– Ты мне очень дорог, Майкл.

Он сжал ее сильнее, вобрав в себя ее аромат: холодный, но не пугающий, уже родной. Непреодолимая потребность, безудержное стремление, глубокая привязанность, трепетное, почти суеверное благоговение. Нет, он не был влюблен. Он любил ее, и с каждым днем падал в эту пучину все быстрее и глубже, и хотел падать дальше.

Она отстранилась, заглянув ему в глаза. Как и всегда, идеальная молочная девушка с викторианской картины.

– Самое страшное после его смерти было то, что я носил тот день в себе. Я помню все так… четко… Снег, переливающийся на свету, мороз, кусающий щеки, кристально ясное небо – ни облачка, как с картины, пламя камина, крики матери – никогда прежде, сколько бы отец ни измывался над ней, я не слышал, чтобы она так кричала. И лица… так много чужих лиц. Но лишь его выделялось из толпы – доброе и живое. – Он зажмурился, точно ему было больно смотреть на мир. – Я хочу, чтобы меня похоронили здесь. Рядом с ним. – И уже более живо добавил: – Само собой, после моей смерти.

– Дельное замечание.

Грейс достала из кармана рисунок и протянула Майклу – с него ему улыбались два мальчика: один помладше, с карими глазами, другой – уже юноша – с серо-зелеными. Рисунок из туманного прошлого.

– Нашла в твоей комнате.

– Он неудачно получился. В реальности был куда красивее.

– Как он умер?

Это воспоминание – такое далекое и в то же время такое свежее. Майкл аккуратно, почти с хирургической бережностью сложил лист и спрятал в карман. Ближе к сердцу.

– Я убил его.