– Мой дед, Артур Лидс. Выдающийся человек, – сказал Фредерик, указав на портрет властного мужчины в позолоченной раме.

– Грейс говорила, он издевался над собственной семьей, – ответила Мэри.

– Грейс услышала несколько историй и сделала неверные выводы. Склонна к принятию скоропалительных решений, которым впоследствии никогда не изменяет. Этим она пошла в отца. Артур был непростым человеком, но то, что он сделал для школы, трудно переоценить. Именно он позволил девушкам переступить порог Лидс-холла. У его жены, нашей бабушки, было великолепное образование, и он понимал, как важно, чтобы женщины имели возможность получать его не на дому, не с частными преподавателями, а в школе, более того, чтобы такую возможность имели малоимущие студенты. В какой-то степени мы должны быть благодарны ему за то, что ты здесь.

Когда вереница картин с мертвыми родственниками иссякла, Фред рассказал Мэри историю каждой занимательной вещицы, что встретилась им на пути, и показал богатую библиотеку. Влюбленная Мэри с присущим ей тактом и вежливостью внимала каждому слову, однако огонек нетерпения в ее душе разгорался все сильнее, и Фред с жестокостью испытывал ее выдержку, отдаляя момент встречи с Грейс, но Игре чистая душа была неподвластна, и, присев на диван в гостиной, Мэри в робком нетерпении спросила:

– Грейс знает, что я здесь?

– Она неважно себя чувствует.

– Что значит неважно?

Фред устроился рядом и любовно накрыл белую ручку Мэри своей.

– Возможно, нам придется поместить Грейс в клинику.

Лицо Мэри потеряло всякие краски, но решительность ее не иссякла, заставив Фреда напрячься.

– Я хочу ее видеть. Что, если… если у нас больше не будет такой возможности?

– Это может ранить. Ее состояние и вид могут ранить любого, кто хоть сколько-нибудь любит ее. Я не хочу этого для нее. Мы оба не хотим этого для тебя.

– Прошу, Фред, уговори ее спуститься. Мне нужно… я должна извиниться за то, как повела себя, за то, сколько глупостей наговорила ей. Мне очень жаль. Она больна и не заслужила такого обращения. Разве ей не станет лучше, если мы помиримся?

Фред коснулся ее ладони легким поцелуем. То внимание и забота, что он оказывал ей, все еще будоражили, но они же сыграли злую шутку с его намерениями – Мэри перенасытилась им, и он больше не имел над ней той власти, какая была у него вначале, которую он когда-то имел над Майклом. Каждый раз Мэри, сама того не подозревая, ведь темных намерений она не ведала, выскальзывала из-под его дурного влияния. Он опасался, что это зерно недоверия, которое теперь явственно ощущал, поселила в Мэри Грейс, и всевозможными способами переносил, тянул со встречей в страхе перед их тайным альянсом, который бы расстроил его жестокий долгоиграющий план.

Признав поражение и невозможность тянуть далее, Фред, подобно маленькому, но очень ядовитому пауку продолжил плести свою сеть в попытке отвернуть Мэри и Грейс друг от друга навсегда. Ведомый лишь темными помыслами, он отправился на кухню, вскипятил воду и с особой педантичностью расставил чайник и чашки на подносе, а после сунул руку во внутренний карман, где хранил источник безумия сестры – лиловый, подобно вереску, – высыпал в чашку и, хорошенько размешав, направился было в спальню Грейс, однако от его внимания не ускользнула тень, метнувшаяся по стене в коридоре.

Рука с такой силой сжала чашку, что та едва не треснула.

Игра кончена.

Будь Фред кем-то другим, он бы почувствовал устрашающий грохот, с которым все в одночасье разбилось, и опустил бы руки. Но на то он и был Фредом. Его самообладание пошатнулось лишь на секунду, а после он попросил прислугу отнести чашку Грейс, взял еще одну, наполнил обычным чаем и как ни в чем не бывало вернулся в гостиную в стремлении любыми средствами залатать порванное полотно доверия, смешать чувства и подозрения Мэри в такую густую несъедобную кашу, что она отринет желание ее есть.

Мэри сидела на краешке дивана, чинно положив одну руку на другую, будто в попытке удержать саму себя от крика. Их взгляды встретились через комнату, изнывающую от дорогих украшений и мебели, но все предметы расплывались, теряя четкость перед ужасающей правдой. Побледневшие губы Мэри изогнулись в тревожно-пластиковой улыбке, за которой она неумело скрывала свою осведомленность.

– Что сказала Грейс? – Подбородок Мэри дрожал.

– Я еще не был у Грейс. Она очень разозлилась бы, если бы спустилась в гостиную и не увидела чая.

– Грейс не такая…

– Знаю, в это трудно поверить, когда кто-то так дорог. Но мне она тоже дорога.

– Что же ты с ней делаешь?

На долю секунды в попытке изобразить удивление он потерял хладнокровие.

– О чем ты?

– Ты что-то подсыпал в чай. Я видела.

– Ты следила за мной? – спросил он, воздев брови, как будто в шутку, и, тяжело вздохнув, устроился рядом и взял ее руку в свою. – Этот порошок мне посоветовал лечащий врач Грейс. Она отказывается пить лекарства, забивается в угол и не говорит со мной неделями, как только видит таблетки, так что это единственный способ помочь ей. Это всего лишь травы – ничего опасного, но они помогают ей спокойно спать. Вот, – он взял чашку, – можешь попробовать. Они просто успокаивают.

На глаза Мэри навернулись слезы, крупные и чистые, и Фред ужаснулся от неспособности постичь их причину.

– Правда? – шепнула она, отчаянно хватаясь за ниточку надежды, милосердия, неблагоразумия влюбленности.

– Я люблю Грейс не меньше твоего. Она – все, что у меня есть. Я бы никогда не навредил ей. Я бы отдал жизнь за нее. – Он отставил чашку и притянул Мэри к себе. – Прости, прости, если напугал тебя. Я так давно забочусь о ней, и порой приходится быть изобретательным.

Мэри опустила голову на его грудь и заплакала от бессилия. Фред целовал ее в макушку, шептал нежные слова, и Мэри смиренно позволяла себя убаюкивать, оборачиваться вокруг нее очередным тугим кольцом. Подними она взгляд поверх руки, гладившей ее не занятую грязными помыслами голову, и увидев беспощадное лицо палача, она бы ужаснулась.

– Я знаю, что Грейс дорога тебе, и, когда ей станет лучше, вы обязательно помиритесь. Я очень этого хочу, потому что вы – самые дорогие люди, которые у меня есть. Я люблю вас безмерно. Хочешь… хочешь, я попрошу Агнес, чтобы она позволила тебе остаться у нас на лето?

Мэри отпрянула. Заплаканные глаза попытались сосредоточиться на расплывающемся пятне, в которое превратилось лицо Фреда.

– Я уверен, Агнес не будет против. Мы проведем все лето вместе. Только ты, я и Грейс. Будем обедать в большой столовой, нежиться на солнце в высокой траве, гулять по чаще, фотографировать белок и купаться в озере. Это будут лучшие каникулы в нашей жизни.

Мэри с трудом улавливала смысл его слов, но Фред все давил, все скручивался вокруг ослабевшего тельца.

– Тебе нужно поговорить с родителями, верно? – Он встал и обеспокоенно заметался по комнате. – Да, конечно, тебе нужно с ними поговорить. Как я мог не подумать об этом?

Встав перед ней на колени, он порывисто сжал ее бледные ладони, сложенные на коленках, будто бы в остром, с трудом сдерживаемом приливе нежности к ней.

– Я люблю тебя, Мэри Крэйн. И был бы счастлив, если бы ты осталась.

Ее влажные, затуманенные краснотой глаза смотрели на него, но при этом как бы сквозь. Фред долго наблюдал за ней в тщетной попытке разгадать. Понял ошибку: убеждая ее в своей правоте, он совершенно упустил из виду ее собственную и ту, что была у Грейс, и теперь, в отсутствие нужных знаний, терялся в догадках.