Фредерик нырнул в духоту раздевалки для мальчиков – тренировочный матч только что завершился – и проследовал вдоль шкафов к душу, где переодевались игроки. Когда он появился в проходе, все застыли, включая Майкла. Холодная война длилась полтора месяца, Фред отозвал войска – ложь, напор, шантаж, угрозы – и терпеливо ждал, когда Майкл приползет на коленях, чтобы извиняться за то, в чем не виноват, примется прогибаться снова и снова, пока окончательно не разобьется вдребезги, чтобы получить внимание и поддержку, которых был лишен.

Фред обвел ничего не говорящим взглядом Артура и его друзей – Брента, Альфреда и Крепыша. Все замерли в робком молчании, но Артуру, как это часто бывало, не хватило такта, и он спросил:

– Чего тебе, Лидс?

До чего же безобразна глупость, подумал Фред, чувствуя его наивную уверенность в неприкосновенности, которую взрастил безразличием ко всем мелким и постыдным выходкам Артура и его дружков. Причина равнодушия Фреда крылась в нежелании снисходить в сияющем пузыре идеальной репутации и интеллектуальных бесед до гиены, что завоевывает авторитет обезьяноподобными выходками перед горсткой трусливых прихвостней, но планы изменились, и вот он, бесстрастный и безупречный, в отглаженной форме Лидс-холла, подступил вплотную к ошибке эволюции, с волос которой все еще капала вода.

– Ты очень плохо себя вел.

В попытке сохранить невозмутимость Артур одарил его делано безразличной усмешкой и отвернулся, чтобы натянуть футболку. Фредерик молниеносно схватил его за шею и заставил стать на колени.

– Да что ты…

Майкл беззвучно закрыл дверцу шкафчика и, повесив сумку на плечо, направился к выходу, стремясь остаться незамеченным, ведь только он в полной мере постиг эту гениальность Фреда – гениальность в превращении порядка в хаос, тихий, но неотвратимый ужас, доступный только тем, кого он впускал в неразрывный тайный круг, тем самым заставляя молчать об увиденном, таким постыдным и мерзким оно было.

– Парсонс, – позвал Фред, обратив на него знающий взгляд, который тот видел не раз и легко считывал: останься. Майкл не посмел перечить. Привычки, доведенные до рефлексов, так просто с корнем не вырвать.

Фред сжал шею Артура сильнее, и тот болезненно, по-детски завопил.

– Закрой рот и слушай, – приказал Фредерик, нагнувшись над его ухом. – Тебе нравится обижать слабых, верно? Но на этот раз ты перешел грань. Ты перешел грань, обидев Мэри Крэйн.

– Вы вместе, что ли? Извини, я не знал.

– То есть ты причиняешь боль только тем, за кого некому заступиться?

– Мы не хотели ничего такого. Просто пошутили. Просто шутка…

– Мэри тоже смеялась?

Фред нагнул его ниже.

– Именно так ты поступаешь с теми, кто тебе небезразличен? Интересный способ ухаживаний.

– Да что ты такое несешь?

Фред достал из кармана фото Мэри и прижал к кафельной плитке перед лицом Артура.

– Нашел в твоем шкафчике. Что ты с ней делаешь, а? Развлекаешься, пока никто не смотрит?

Что-то тревожное, дикое, неописуемо странное было в этом разговоре, и никто не решался уйти или хотя бы засмеяться.

Фред сверкнул глазами на остальных:

– Вы видели?

Те испуганно и непонимающе закачали головами, как куклы-марионетки на фоне черного полотна – слишком трусливые, чтобы встать на защиту, слишком безвольные, чтобы бежать.

– Отчего же, Артур? Они должны знать героя не только в лицо. Покажи нам, что ты делаешь с этой фотографией, когда остаешься с ней наедине.

– Ты псих, Лидс. Я все расскажу отцу.

– Тому самому отцу, от которого ты скрываешь свои грязные секреты?

Фред ослабил хватку, позволив Артуру оглянуться.

– Да ничего ты не знаешь. – У него дрожали губы.

– Как и твой отец. О том, как сильно ты любишь забавляться с…

– Не надо, – шепнул тот, белея до состояния плитки.

При наличии непостижимого количества денег и драгоценных металлов в главный источник власти и рычаг давления обращаются тайны. Фред усвоил это рано и теперь, прячась за маской юноши, далекого от потрясений реального мира, змеей прокрадывался по коридорам и потайным ходам, подслушивая и подсматривая, записывая и лелея каждое прегрешение, чтобы потом, запустив ядовитой стрелой, поразить соперника в самое сердце.

Схватив Артура, потерявшегося в пелене невообразимого ужаса, за подбородок, он повернул его лицом к фотографии.

– Ну так что? Не заставляй друзей ждать.

– Я извинюсь перед ней… Извинюсь, ладно? Мы будем квиты?

– Мне не нужны извинения. Это лишь слова. Давай, Артур, все ждут.

Порозовевший, как солнце на закате – бледность вмиг уступила багрянцу, – Артур помедлил в ужасе, голубые глаза болезненно налились кровью. Фред схватился за пояс его шорт и начал стягивать.

– Я сам. Сам…

Фред отпустил его, едва не ударив лбом о стену. Артур стянул с себя шорты и трусы, взял член в руки. Брент, Крепыш и Альфред опешили, не вымолвили ни слова, на их лицах не читалось ни сострадания, ни сожаления – чистый ужас стать следующими, но в то же время их словно загипнотизировали – они не отводили взгляд, и только Майкл стоял, пригвожденный к месту, опустив голову и сжав челюсти так, что заходили желваки.

– Начинай, – приказал Фред. – И не забывай про нее.

Артур принялся неловко елозить по плоти в стыдливости и унижении.

– Ничего не выйдет…

– Продолжай, – сурово приказал Фредерик, глядя куда-то в окно. Эта сцена его не забавляла, не страшила, не удовлетворяла – ни тайны, ни глубины.

Артур ускорился, глядя на фото Мэри, как приказано, – обычный школьный снимок на сером фоне, – но в итоге приглушенно простонал и кончил.

Фред подошел ближе, чтобы убедиться, что его приказ выполнен. На миг его лицо осветилось глубочайшим наслаждением, злорадным довольством – ему было приятно видеть мучения Артура, этого напыщенного, самодовольного идиота, недостойного учиться даже на пороге Лидс-холла, вечно пищавшего над ухом комара, в которого он пустил струйку дыма, из-за чего тот без сил упал, чтобы уже не встать. Впрочем, удовлетворение лишь проскользнуло ящеркой, быстро выцвело, мимолетное и слабое, как дуновение ветерка в сухой день, – Фредерик снова погрузился в холодное безразличие. Насилие, такое прямолинейное и первобытное, быстро наскучило, он почти презирал его, как убийство огнестрельным оружием, что утратило сладостную силу после первого же раза, таким варварским и тупым в своей простоте оно было, – но ни времени, ни желания на долгие изощренные игры с Артуром в плотном графике не нашлось. Что толку играть в шахматы с дикарем?

– Ты испачкал пол, Артур. Как нехорошо вышло, – с напускным драматизмом сказал Фред и покачал головой, будто ругая домашнего питомца. – Брент, помоги-ка. Нельзя все так оставлять. Это просто неуважительно.

– Это он меня заставил! Я не хотел. Но он заставил…

Фред сузил глаза; в отличие от Майкла и Грейс, Артур и его прихвостни были такими жалкими, неискусными в этой игре, что он заскучал, их по-детски глупые отговорки, стремящиеся угодить, лишь распаляли его суровый нрав, вынуждая становиться еще более изобретательным в жестокости.

– Убери, я сказал. Ты же всегда прибираешь за лучшим другом.

– Здесь нет тряпки…

– Как это нет? Что тогда у тебя во рту?

От напряжения у Брента вздулась жилка на лбу.

– Ты меня не заставишь. Ты ничего обо мне не знаешь.

Тяжко выдохнув, Фред уставился в потолок – эти бесплодные и ничтожные попытки сопротивления жутко утомили его. Он подошел к Бренту и что-то шепнул ему на ухо, после чего тот едва ли не лужицей разлился по полу.

– Тише! – Фред схватил его за футболку. – Тебе еще нужно прибраться.

Он кинул Брента на пол, и тот упал на колени рядом с Артуром, впившись в него ошалевшим взглядом – так они молча и собачились, кривя губы и лбы, а Фред вздыхал, словно взрослый, внезапно оказавшийся в кабинете с первоклашками, но, потеряв терпение, ткнул в Брента ногой, и тот чуть не пересчитал зубами плитку, но вовремя подставил руки, а после, робко коснувшись языком пола, поднял вопрошающий взгляд на Фреда.

– До конца.

Когда с уборкой было покончено, Фред молча покинул раздевалку. Его триумф довершился сдавленными звуками – Брента вывернуло.