Летние каникулы Майкл провел в реабилитационной клинике. Это было то странное время, когда Фредерик писал письма, но Майкл на них не отвечал: то ли они до него не доходили, то ли он умышленно его избегал.

Фред вышел из машины и оперся на дверцу красного ретро-«Кадиллака» с роскошными «плавниками», крыльями, воздухозаборниками, хромированными дисками и задними фарами, стилизованными под ракетные ускорители, – еще один способ впечатлить изголодавшегося по приключениям друга. Когда он увидел Майкла, его рот невольно растянулся в улыбке, но она, подобно неудачному гриму, сползла с лица. Тот светился и искрился, переполненный силой и жаждой жизни, как новогодняя елка, как гладь озера в яркий солнечный день. Вид посвежевшего друга заставил сердце Фреда с уязвленной гордостью пропустить удар – он-то надеялся, что вдали от него жизнь Майкла разобьется вдребезги, распадется, как карточный домик, который под силу собрать только ему, Фреду. Что Майкл будет молить и ползать в ногах, просить и унижаться, лишь бы он вернулся и подарил ему все то, что у них было, снова. Но нет. Волосы блестели на солнце, прядь упала на лоб, щеки залились румянцем. Никогда прежде Фред не видел его таким красивым и здоровым. Таким живым.

За Майклом следовал мистер Парсонс – его точная зрелая копия. В грациозно-кошачьей манере Фред оттолкнулся от «Кадиллака», заставив обоих обратить на себя внимание. Отвесив дежурное приветствие, Парсонс-старший уселся в машину, подарив Майклу несколько минут наедине с другом. Время возвело между ними незримую, но ощутимую стену. Повисло неловкое молчание, словно между давно разведенными супругами, расставшимися после грандиозного скандала.

– Неплохо, – отметил Майкл, кивнув на машину. – Неужели твоя?

– Подарок от Агнес.

Фред улыбнулся: как он и полагал, разговор о машине стал предлогом. За лето он сильно вырос, возмужал, и это заставило его и без того нездорово высокую самооценку взлететь до небес. Он не видел ни одной стоящей причины, почему бы Майклу стоило бросить прежние привычки, без которых все его будущее зияло перед ним бесконечным черным коридором.

– Я знал, что тебе понравится, Майки.

– Я должен ехать, – ответил тот стеклянным тоном. – Отец теперь глаз с меня не спускает.

– Почему? Тебя ведь вылечили.

Майкл подошел ближе и робко провел по «плавнику», как мальчишка, которому запретили трогать игрушки в магазине.

– Я думал, сегодня отличный день, чтобы наведаться во «Врата ада»…

– Я должен бросить, Фред. – Их взгляды встретились.

– Видимо, здесь в самом деле отлично промывают мозги.

– Ты любишь Грейс?

Уверенность Фреда подтаяла, вынудив его спрятаться за погнутым щитом из улыбки.

– Я бы умер за нее.

– А я – за Кэти. В этом году она начнет учебу в Лидс-холле – я должен быть рядом.

Фред находил непостижимым, как после всего, что он сделал, в Майкле уцелело пристанище для заботливого и любящего брата. Впрочем, он знал, что эта добросовестная сторона лишь временный побочный эффект лечения. Так было всегда: Майкл отдалялся, чтобы в итоге стать еще ближе.

– Год? – Фред постучал костяшками по машине.

– Я не буду играть…

– Год производства этой красавицы.

– Фред…

– Год!

– Шестидесятый.

– Пятьдесят девятый, Парсонс. – Он полез в карман, достал ключ с круглым брелоком и протянул Майклу. – Твой проигрыш и подарок на день рождения.

На нем был выгравирован номер – двадцать три – и надпись «В гостях у Джо».

– Приходи сегодня в девять. Не опаздывай.

Майкл так и не протянул руку, чтобы взять ключ, но Фред предусмотрительно припрятал еще один козырь, что посеял в него ростком много лет назад.

– Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы. С темно-каштановыми длинными волосами, голубыми глазами, такими большими, что…

– …в них будет отражаться Луна, которой она владеет.

Если давать слову множество значений и произносить его снова и снова, то оно теряет всякий смысл, но это слово, это имя – Артемида – окаменело в их судьбах исключением. Обладая множеством смыслов – любовь, верность, счастье, покой, Грейс Лидс, – оно не утрачивало ни одного, тесно сплетая их воедино, превращаясь в божество, в чьих ногах хочется умереть. И все эти смыслы сводились к одному – к тому, чего смертельно желал Майкл, к чему так отчаянно стремился. Именно поэтому теперь он стоял, не в силах пошевелиться, погребенный под тяжестью и важностью некогда полученного обещания, под страхом мечты, претворяющейся в жизнь. Уголки рта Фреда поднялись. Все сработало в точности так, как он хотел: Майкл взял ключи, а Фред, не сказав больше ни слова, сел в машину и уехал.

Через десять часов того же дня Фред сидел на продавленном диване в дешевом мотеле. В ванной беспокойно капала вода, беспрестанно отсчитывая секунду за секундой. Майкл опаздывал, однако на шестнадцатой минуте вставил ключ в замочную скважину и повернул, вынудив петли заскрипеть. Прошел в комнату, закрыл дверь и кинул брелок на столик.

– Может, скажешь, что здесь творится? – с непривычной для себя серьезностью спросил он, сведя брови к переносице. Клиника вернула ему намеки на безобразную осторожность, болезненную вдумчивость, которые Фред вытравливал из него в попытке оставить выжженное поле, чтобы потом засеять тем, что ему нужно, – повиновением. Безоговорочным, страстным и бездумным. В концлагерях люди делились всего на два типа – заключенных и надзирателей; даже под гнетом отца Фред никогда не был заключенным, лишь надзирателем более низкого ранга.

– Где «Кадиллак»? – поинтересовался Майкл.

– По вечерам я предпочитаю более скромные средства передвижения. – Он жестом попросил друга – или уже чужака? – занять его место, сам пересел в кресло, а после достал из внутреннего кармана краски. Причудливо лиловые, точно он захватил с собой частичку верескового поля.

– Я на воле десять часов – тело еще не остыло, а ты снова за свое…

Три месяца – слишком незначительный срок для избавления от зависимости, но Майкл в самом деле хотел победить ее. Фред упивался его сомнением, слыша, как шевелятся извилины в его мозгу, шелестят, точно листья смоковницы, и Фред с радостью обрывал плоды, кидая их под ноги.

– Я не могу.

– Ты проиграл – ты не можешь отказаться от вызова.

– Это всего лишь дурацкая Игра! Ты заставлял меня играть в нее годами, и я делал это, потому что это был мой выбор, но я не обязан больше в это играть. Я не буду это принимать…

– Тогда и ее не увидишь.

Майкл побелел до прозрачности, и только пятна на шее, точно укусы насекомых, выдавали трепетное волнение – кровь у него забилась сильнее, и от Фреда это не ускользнуло. Высыпав на столешницу фиолетовый яд, он достал из кармана купюру, скрутил в трубочку и протянул Майклу.

– Я обещал ее тебе. Нашу Артемиду. И она будет твоей. И моей. Нашей. Как мы и хотели.

И все преграды пали. Почти все. Майкл беспокойно сглотнул, до той минуты он верил, что его одержимость Грейс вшита в него секретом, единственной тайной, какая у него была. Фред всеми силами стремился к этому: заставить Майкла чувствовать себя виноватым за то, что он хотел ее, и жалким из-за того, что не мог получить. Он сделал так, как было приказано.

Фред встал и с видом почтенного мудреца выудил из прикроватной тумбочки две жестянки с газировкой, открыл обе с приятным пшиком, и в одну из них добавил красок, но уже других – белых.

– И что там?

– Много будешь знать, плохо будешь спать, – ответил он и заговорщицки подмигнул. Вернувшись на место, оставил открытые банки на столе, после чего распростерлась тишина, и долгое время казалось, что кроме ядовито-газированного шипения ничего в этом мире не осталось.

В дверь постучали, и Майкл с силой сжал подлокотники кресла. Прекрасная нимфа, сказочная сирена, дева из стали теперь ожидает там, снедаемая волнением и страхом. Вместе с прохладой вечера в комнату вплыла девушка. Длинные темные волосы, руки-веточки, глаза, не утратившие доверия к миру, живо блестят. Грейс! Эта же мысль проткнула сознание Фреда, когда он встретил ее впервые, однако не утекло и десятка песчинок в невидимых часах между ними, как Майкл опал, глаза потемнели от неизбежно кольнувшего его разочарования с примесью облегчения и… радости. Да, это была радость. Он радовался тому, что его ожидания были обмануты. Он не желал делить Грейс с другим. Даже с Фредом. И теперь расплывался вязкой массой в старом кресле, не в силах выбраться из-под обломков лжи. На это Фред и рассчитывал. Все снова сработало в точности так, как он хотел.

– Это Фред, – сказал Фред девушке, указав на Майкла, и того передернуло от того, как странно, как безумно это прозвучало. – А это Кристина, – продолжил он и подтолкнул ее к дивану. Сам устроился там же и положил руку на спинку за плечами Кристины, и у той вспыхнули щеки.

– Майкл столько про тебя рассказывал, – признала она с робким дружелюбием.

Майкл молчал, покачиваясь на волнах тупого оцепенения.

– Кристина – поэтесса, – перебил Фред в манере гордого родителя и между делом всучил газировку ей в руки. – И очень талантливая, нужно сказать.

Поддельная Артемида зарделась еще сильнее.

– Так, пару стихотворений… – В смущении она зажала ладонь между коленками.

– Я видел целый блокнот, как и у тебя, – сказал Фред. – Меня окружают таланты…

– Ты тоже пишешь?

– Он художник, – перехватил вопрос Фред и взглянул на Майкла. – С моей подачи она написала сцену в стихах, в которой прекрасный молодой человек заключает сделку с дьяволом. Прямо как в…

– «Фаусте», – продолжил тот, вернув голосу силу. Болезненность, отрешенность и настороженность прошили его лицо, точно у него за спиной вырос лес, где вполне могла произойти эта сделка. – Какого хера ты тут делаешь? – просипел он Кристине и подался вперед, упершись локтями в колени. – Одна… в номере с двумя парнями…

В боязливой растерянности она оглянулась на Фреда, но тот с упоением ожидал продолжения представления себе на потеху.

– Майкл – мой друг. Я доверяю ему, – сказала она.

За пеленой черноты в глазах Майкла что-то скользнуло.

– Не надо.

Он встал, вырвал у нее из рук банку и, не встретив никакого сопротивления, вылил содержимое на пол, с преувеличенным вниманием наблюдая за этим действом. На нетвердых ногах выскользнул на балкон в прохладу вечера, где его выворачивало наизнанку; безразличный стрекот сверчков сопровождал его неумолимое падение. Фред нежно коснулся его плеча, пока он сплевывал кислый привкус в пустоту за перила.

– На, выпей, – сказал наконец он, протягивая стакан.

– Что ты делаешь? Что, черт возьми, ты делаешь?

– Пытаюсь дать тебе воды.

– Нет! Это! Твоя Игра. Твои игры. Я теперь Фред. Стало быть, ты Майкл?

Фред пожал плечами.

– Как часто ты называешься моим именем?

– Какая, в сущности, разница? Главное, ты – мой лучший друг.

– Дружба предполагает равенство. Мы не равны.

– Ты – часть меня. Это намного важнее.

– Разве так поступают с частью себя?

– Я хотел, чтобы тебе было легче бросить.

– Я бросил! – Глаза Майкла покраснели от этого отравленного гвоздя, что Фред продолжал с неистовым постоянством вбивать в него. – Но ты затягиваешь меня в это… снова и снова. Как бы я ни сопротивлялся, чтобы ни делал. Тебе нравится видеть меня таким? От этого нет спасения, верно? Когда я встретил тебя впервые в лесу, я спросил у тебя, призрак ли ты.

– Помню.

– На самом деле я подумал, что ты дьявол. Мое впечатление было верным.

В медлительно аристократичной манере Фред отпил из стакана и, отставив его, оперся на перила. У него за спиной дьявольскими крыльями расстилались сумерки.

– Извини, – примирительно картонным тоном ответил он, – в следующий раз…

– Никакого следующего раза!

– Хорошо.

– Зачем она здесь?

– Я дал тебе то, чего ты хотел…

– После всех этих месяцев ты приводишь на первую встречу какую-то девчонку… О чем ты, блядь, думал? Если с ее головы упадет хоть волос, нас упрячут. Нас видели. Это не Лидс-холл – здесь повсюду камеры…

– Может быть, сегодня они вышли из строя, – предположил он, загадочно улыбнувшись, и обратил взгляд, исполненный снисходительного высокомерия, на одну из них, направленную черным глазом на скудный ряд старых машин.

– Может быть?

– Неприятно бы получилось, верно? – с еще большим весельем продолжил он, как бы невзначай взглянув на свои руки, пересохшие пальцы в мозолях, натертые черенком лопаты.

– Да у нее же наверняка с собой телефон.

– Нет. Я приказал его оставить, – отложив шутовство в дальний ящик – оно все равно не работало, – сказал он. – У меня есть план. Разумный. Как и все мои планы. Я не идиот, Парсонс.

– И согласно твоему гениальному плану ты хочешь, чтобы я… – Голос сорвался. – Чего ты хочешь?

– Ты мне дорог, Майкл. Ради тебя я пойду на все.

– И на насилие?

– И на него.

– Ведь ты его смакуешь, верно?

Фред промолчал.

– Ответь мне на вопрос. – Майкл надолго затих, собираясь с силами, чтобы его озвучить. – Ты когда-нибудь… ты делал со мной так же… пока я был… не в себе?

Фред все так же смотрел со всезнающим холодом, молчал, и это было самое красноречивое молчание, что он когда-либо хранил, – в чистом поле недосказанности и секретов взорвалась бомба и смела все на своем пути. Глаза Майкла повлажнели, его затрясло – он едва не рухнул, сбитый этим знанием, которое – оба понимали это – всегда таилось в нем в виде какой-то жуткой фантазии, призрачного сна, от которого он предпочитал защищаться под невидимым, но вполне осязаемым куполом, сплетенным из страха, слабости и самообмана. Фред попытался положить руку ему на плечо, но он не дался.

– И в тот день, в чаще? – Крылья носа раздувались, дрожали, словно он вот-вот разрыдается.

Тишина, повисшая над ними, была пронизана невыносимой горечью.

– Я думал, что спятил. Мой мозг пылал. Я тонул, и чем глубже погружался, тем больше принадлежал тебе – ты украл мою душу. И я больше не знаю, кто я такой, что я такое… Все эти годы мой внутренний голос звучал как твой. Но в клинике меня заставили вспомнить. Я понял все.

– Что же ты понял?

– Я доверял тебе, я… Ты был для меня всем. Моим богом. И, воспользовавшись этим, ты…

Голос Фреда опустился до полушепота, полного прежде неведомого ему чувства – надежды:

– Было хорошо?

Лицо Майкла разгладилось и заледенело от ужаса, его засыпало обломками наглой самоуверенной бессовестности.

– Нет. – Он отпрянул.

– Ты мог уйти в любую секунду, но не ушел…

– Потому что я должен был уступить тебе, либо отступиться от тебя [98].

– И мы оба знаем, что ты не отступишься от меня. Ты никогда не станешь таким, как все. Ты никогда не был таким, как все, поэтому я тебя и выбрал.

– Кристина тоже чья-то дочь, чья-то сестра. Она лишь немного старше Кэти…

– Без меня ты будешь навеки одинок. И я буду одинок. Мы нужны друг другу.

– Заткнись! – Майкл впервые заговорил так со своим божеством и сам опешил от того, какую власть вдруг обрел. – Что ты, мать его, делаешь? Что ты творишь? Думаешь, ты Лидс и поэтому тебе все можно?

– Я так не думаю. Я это знаю.

Майкл убегал, ускользал от него, как и Грейс все эти годы, и Фред, уже не в силах удержать его словами, схватил его за грудки и припечатал к стене.

– Если ты сейчас уйдешь, обратной дороги не будет. Ты не сможешь без всего этого. Не сможешь без меня. Nil adsuetudine maius [99].

– Хватит выделываться.

– Это просто латынь, Майки.

– У тебя ничего не бывает просто.

Фред подался еще ближе, обдав теплым дыханием его ухо, и шепнул, подобно змее, что обвила когда-то его самого:

– И поэтому мне нужно, чтобы ты был на моей стороне.

Майкл с силой зажмурился, сжал челюсти. Видеть его, говорить с ним, даже просто быть рядом – все это приносило нестерпимую… боль? Нет, что-то более глубокое, более сильное. Вечное. Он резал его без ножа, жег без огня – вырезал себя у него под кожей. Как уничтожить то, что у тебя под кожей? Срезать ее? Но вырастет другая. Она будет такой же.

– Ты останешься частью меня, – шепнул Майкл, разнял ослабевшие руки и ушел. На этот раз навсегда.