Утянутый на дно болезнью, Филипп едва понимал реальность, и чем дальше, тем реже осознавал ее. Ради отца Грейс оставила обучение – Фред считал, что она предала его. Часть его самого предала его, покинула ради заботы о человеке, ненависть к которому столько лет связывала их тугим кольцом. Подобно собаке или косуле, Филипп превратился в ее питомца, который нуждался в ней не меньше, чем новорожденный.

Фред ненавидел те минуты, когда они сидели в его спальне и Грейс тут же подскакивала в трепетном желании угодить, стоило Филиппу поднять брови или пошевелить указательным пальцем – он так и не выучил, что это значит. Каждое утро он просыпался с одной-единственной мыслью, которая грела его душу: «Умрет сегодня».

Черный костюм Фреда, сшитый специально для особых случаев, давно висел в шкафу без дела, и он с холодным усердием начищал его каждый вечер в надежде, что вскоре он ему пригодится. Но листва покинула ветви – осень отдала бразды зиме, близился канун Рождества, а Филипп все еще дышал, судорожно хватался за жизнь, и Грейс – будь она неладна – помогала ему держаться на плаву.

За окном ревела буря: крупные капли неистово барабанили по стеклу. Отец лежал в мрачном холоде спальни, и время от времени из его рта вырывались то полувсхлипы, то полустоны – боль прошила комнату. Даже Фред, чуждый состраданию, чувствовал, как она пробирает до кончиков пальцев, наваливается свинцовым плащом на плечи. Он остановился у кровати отца, тот, не услышав привычного: «Это я, Грейс», замотал головой по подушке.

– Кто здесь? – Его голос потерял прежнюю силу и твердость. Не осталось ничего, кроме беспомощности; отец походил одновременно на старика и на младенца.

– А ты и правда туго соображаешь.

– Ты… – Он закашлялся. – Ты…

Фредерик сел в кресло и долго наблюдал за тем, как отец мучился, не в силах продолжить предложение. Его забавляло это жалкое зрелище, приводило в молчаливый, но неистовый восторг, ему нравилось видеть сильного и некогда властного мужчину, который превратил их с сестрой жизнь в сущий ад, больным и хилым. Он мечтал законсервировать это чувство, поместить в рамку и повесить у себя над кроватью подобно распятию. Как никто, знал, как приятно вытирать ноги о великих, когда те падают с пьедесталов [92].

– И где же твой хваленый Бог?

Ответа не последовало. Фред подался вперед.

– А я скажу. Он ушел, покинул тебя, ибо он трус, такой же, как и ты. Но не волнуйся, дьявол всегда здесь. Всегда со мной.

Фред с остервенением дернул подушку из-под его головы, закрыл исхудавшее лицо и надавил. Ничто в нем не дрогнуло. Он прижал еще сильнее и, опьяненный силой, охваченный жаждой, не заметил, как в комнату проскользнула Грейс, вырвала подушку из его рук.

– Что ты вытворяешь?

– Ты же за справедливую жестокость, Грейси.

Она взбила подушку и несколько тяжких минут молчала, укладывая ее под голову Филиппа в попытке обеспечить ему подобие комфорта.

– Он мучается, и мы можем прекратить его страдания.

– Ты здесь не за тем, чтобы прекращать его страдания, – ответила она голосом острым как нож. – Ты хочешь причинить ему боль.

– Разве Бог, которому он так служит, занимается не тем же? Он калечит и убивает каждый день, должно быть, это его любимое занятие.

– Да что с тобой?

– А как же Полли? С ней это было правильно.

– Мне жаль, что ты не понимаешь разницы. Он наш отец.

– И? Это значит лишь то, что он когда-то был внутри нашей матери. Она умерла, подарив нам жизнь, а он запрятал все ее вещи подальше, зарыл ее, как собаку.

Фредерик уважал мать и ее память, и чем чаще слышал, как похожи они были, тем сильнее проникался к ней чувствами, черной, неизбывной печалью по утраченному союзнику. Грейс отчаянно нуждалась в женщине, в той самой, что запечатлели немногочисленные истертые фотографии, в ее помощи и любви, Фред же тосковал по образу человека, который умер так давно, что его можно превозносить и идеализировать благодаря недостатку знаний о его сути; человека, который выигрывал по всем фронтам в сравнении с реальной личностью отца, что подавляла и спрессовывала их истинное «я».

– Ну же, я знаю, тебе тоже этого хочется.

– Мы этого не сделаем, Фред.

Подобно бесформенной массе, он свалился в кресло, подперев голову рукой – такой тяжелой она стала от редкого непонимания, сопротивления сестры. Кронос низверг своего отца с помощью матери его, Геи, Зевс – с помощью братьев и сестер-олимпийцев и титанов, а кто поможет ему? До недавних пор Грейс участвовала во всех его темных играх и замыслах, но она неизбежно менялась, словно вода, постоянно принимала разные формы.

– Помнишь, как учитель музыки, Лин, ударил Геракла, потому что тот не хотел учиться? Геракл так разозлился, что схватил кифару и ударил Лина по голове, и тот упал замертво. Геракла оправдали. Потому что всякий, кого ударят, может ответить ударом на удар. Он бил нас слишком долго.

– Фред, он умирает…

– И ты печешься о нем слишком сильно. С какой стати? Позволь ему тренировать качества собственной теории. Только представь, какое облегчение почувствуешь, когда он наконец уйдет.

– Не почувствую. – Грейс взяла влажное полотенце и протерла вспотевшее лицо отца. – У меня все еще будешь ты.

В день, когда Филиппа предали земле, Фред ощутил безграничную власть, о которой так долго мечтал и которой уже упивался. Лидс-холл, Лидс-хаус, а главное, Грейс теперь принадлежали только ему – все, что веками строили прадеды, теперь принадлежало ему. Отец покоился под толщей земли, гости покинули дом, мистер Парсонс увез пьяного Майкла, Агнес отправилась спать, а он принялся за уборку, освобождая место для нового хозяина – себя.

Он кидал в огонь книги, собранные в стопку на каминной полке, не слышал, как Грейс вошла в библиотеку, но заметил тень, мелькнувшую по стенам. Бросал в жаждущие языки пламени Библию – все экземпляры, что хранились в доме: старые и новые, черные и белые, на английском и иностранных языках, принося бескровную жертву своему единственному божеству.

– Зачем ты это делаешь? – В лице Грейс что-то изменилось, оно – белое и гладкое – будто бы треснуло. – Ненависть и так даровала тебе все, чего ты желал.

– Такой она бывает со всеми, кто ей служит [93].

Некоторые книги он кидал целиком, с другими расправлялся жестче, вырывая страницы одну за другой, так велика и непомерна была его радость и благодарность.

– Фред! – Она выхватила у него израненную Библию, прежде чем та оказалась в камине.

– Разве это не то, чего мы хотели? Помнишь, как ты порвала Библию садовника назло отцу?

Она сглотнула, точно проглотив осколок прошлого, длинный и острый.

– Знаю. – Фред взял книгу из ее рук и скормил пламени. – Он не умел читать…

– Ни читать, ни писать – бросил школу, работал с самого детства. В отличие от нас, ему нужно было выживать.

– В отличие от нас? Да твой садовник не выдержал бы и часа в том мире, в котором живем мы.

– Я просто хочу сказать, что он был хорошим человеком.

– Но это не мешало ему лгать.

– Он сделал это, чтобы получить работу, чтобы прокормить свою семью. Это оправданная ложь.

– Ты бы сделала это ради меня? Соврала бы?

– Конечно.

Огонь мгновенно начал пожирать очередную книгу, и от этого Фред испытал болезненное горячее удовольствие.

– Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе не все равно? Оставь хоть частицу того Бога, в которого он так верил…

– Бога, – выдохнул смешок он. – Грейси, брось! Он служил лишь самому себе. И ты не любишь Бога.

– Не люблю, – прошептала она. – Но лучше я буду верить в его Бога, чем… – Она не продолжила, но оба знали, что она имела в виду: лучше верить в Бога Филиппа, чем в дьявола Фреда. – Он был нашим отцом, дал нам все, что у нас есть. Все это, – обвела она рукой библиотеку, – большинство может о таком только мечтать.

– Мечтать о чем? О трехдневной голодовке за неверный взгляд, о многочасовом стоянии на горохе, об обливании водой в мороз, о заучивании никому не нужных книг и разрушении личности, которая у нас когда-то была? О чем именно мечтает большинство?

– Он говорил, что Бог – все, что у него есть. Лучше сразу в петлю, если это не так, если Он позабыл о нас. Вот что он говорил.

– Значит, он умер не единожды. Потому что Бог давно забыл о нас.

– Ты не веришь в Бога, – шепнула Грейс.

– Не верю, ибо верить – значит полагаться. Но Бог существует.

Кровь отхлынула от лица Грейс.

– Он есть, Грейси, потому что без него не существовало бы и дьявола. Но мне плевать на Бога, как и ему плевать на нас. Он создал нас по образу своему и подобию, а после изгнал из рая, вынудив веками скитаться, убивать и насиловать друг друга. Даже дьявол не позволял себе таких зверств. И теперь никто не заставит меня поклоняться ему – мы предоставлены сами себе и можем делать все, что захотим. Я могу делать все, что захочу. Я не буду задвигать себя. Нет. Отец учил нас скромности, жертвенности и смирению. Но нет. Я. Люблю. Себя. Больше ближнего своего. Больше Бога. И не перейду на какую-то мифическую светлую сторону, я лучше буду пылать в вечном огненном жаре. И я бы с удовольствием рассказал об этом отцу – взял лопату, выкопал его и заставил смотреть на то, что я делаю. Я бы поднял его веки, вытряхнул всех червей и дерьмо из его ушей и убедился бы, что теперь он это знает.