Подтяжки, плотно натянувшиеся на животе, щегольский пиджак, узорчатый галстук и часы на цепочке не выдавали в мистере Пайнсе важного человека, но он владел тайным знанием. Устроившись за столом в библиотеке, долго пытался управиться с кипой бумаг, однако главной среди них была лишь одна – волеизъявление Филиппа касательно права наследования. Грейс сидела, застыв, как надгробное изваяние. Фредерик, напротив, полный сил и уверенности, готовился принять участь наследника, как принимали до него десятилетиями все Лидсы мужского пола. Агнес устремила взгляд в окно на чащу, как любил делать Филипп.

– Прежде чем мы начнем, хочу еще раз выразить соболезнования. – Пайнс посмотрел на Лидсов поверх круглых очков в золотой оправе. – Это очень серьезная утрата не только для вашей семьи, но и для всей Англии.

– Давайте начнем, – деловито сказал Фред.

Пайнс остановил на нем недоумевающий взгляд. Он и Фред жили в разных измерениях и скоростях, и пока молодость Фредерика неумолимо несла его вперед, старость Пайнса тянула их обоих назад.

– Хочу напомнить, что, пока вы не достигли совершеннолетия, все права будут принадлежать мисс Агнес Лидс. Она не имеет полного права собственности, соответственно, не может продавать или менять движимое и недвижимое имущество, но согласно волеизъявлению мистера Лидса будет управлять всем имуществом, в том числе школой-пансионом Лидс-холл и поместьем Лидс-хаус. Это понятно?

Слова сквозили очевидностью, и никто не ответил.

– Хорошо. – Пайнс поправил очки, подняв их по мясистому носу, взял конверт с завещанием и аккуратно вскрыл ножом для бумаги. В его крупных руках листок казался еще меньше, чем был на самом деле, но именно он стал сосредоточением их судеб.

Материальное благополучие и возможность его лишения – мощные инструменты послушания. И в отличие от Грейс, с Фредом они работали. Горох, Библия, скудный рацион, подвал с крысами, тесный чулан, несущийся за спиной поезд – все это не имело значения, пока Фредерик знал, ради чего страдает, что рано или поздно все кончится – власть отца падет, и он займет его место.

Мистер Пайнс прочистил горло, по привычке отвел лист подальше от лица и пробежался по строчкам дальнозоркими глазами.

– «Все принадлежащее мне имущество, которое к моменту моей смерти будет находиться в моей собственности, в том числе семейное поместье Лидс-хаус и школу-пансион Лидс-холл, я завещаю моей дочери, Грейс Софии Лидс. По достижении совершеннолетия предоставляю ей право распоряжаться нашим домом и школой совместно с моей сестрой Агнес Лидс, а по достижении двадцати одного года – полное самостоятельное право на управление всем моим имуществом».

Ничто в эти минуты не имело значения, кроме гласа, что взвыл у Фреда внутри. Вся его жизнь свернулась перед глазами старым пергаментом.

– Но это не все, – добавил Пайнс, подняв указательный палец. – «В случае смерти Грейс по любой из причин до открытия наследства, после открытия наследства или в случае ее отказа завещаю все мое имущество благотворительным фондам, список которых представлен ниже…»

Фред прервал Пайнса на полувздохе:

– Что там написано про меня?

Их взгляды встретились.

– Ты имеешь право на титул, Фредерик. В остальном же твое имя не упоминается.

Фред с силой сжал челюсти – титул без материального подкрепления, что лодка без дна, – и накрыл руку Грейс своей.

– Моя сестра – лучший человек на свете. Она заслужила это.

Фред пожал нотариусу руку, проводил его к выходу, разливаясь соловьем в нарочито вежливой манере, благодаря его за оказанную честь, пока они шагали мимо портретов мертвых Лидсов, но, как только Пайнс вышел за порог, Фредерик процедил ругательство, вертящееся на языке.

Устроившись в кресле в тусклом свете спальни, он молчаливо перебирал в голове всевозможные варианты выхода из сложившегося положения. Ему нужен был новый план. Лицо превратилось в бледную маску – он замкнулся в презрительном безмолвии. Pecunia est ancilla, si scis uti, si nescis, domĭna [94]. И он, конечно же, был господином. Деньги. О, как бы он ими воспользовался – мир пылал бы в агонии.

Детство безвозвратно утрачено – никаких больше прудиков, озер и речушек – они покинули гавань, вышли в Сирт [95]. Течение неслось стремительнее, волны вздымались выше, а главное – груз стал ценнее. И он обязан принадлежать Фреду. Мысли бежали наперегонки, и он жадно цеплялся за каждую из них с маниакальной жестокостью дикаря. Злоба, гнев и зависть пронзили корнями его сердце, а оно, в свою очередь, распускалось во всю ширь спальни, коридора, северного крыла, поместья и гулко стучало в висках.

К вечеру, после мучительных раздумий, план был готов, и Фред снова вернулся к холодной неприступности. В лунном свете прокрался в комнату Грейс и долго стоял в дверях, наблюдая за ней. Стройное тело в белой сорочке лежало без движения. Почувствовав его молчаливое присутствие, Грейс повернулась и в темноте взглянула на него. Ее короткие волосы рассыпались по подушке. Это все еще была Грейс, его Грейс – лучший друг и единственный соратник. Он устроился рядом на кровати, уставившись невидящим взглядом в потолок.

– Ты опять вошел без разрешения.

– Ты никогда не запираешь дверь.

– И поэтому ты стоишь в моих дверях и смотришь, как я сплю?

Его рот изогнулся в улыбке гордости. Он и забыл, как хорошо научил ее играть в Игру.

– Скажи мне, Грейси, ты когда-нибудь представляла, как убиваешь кого-то? – спросил вдруг он и, не дав ответить, продолжил: – В последнее время я часто об этом думаю. Как сжимаю руки на шее жертвы… и чувствую, как из нее медленно выходит жизнь…

– Знаю, ты расстроен решением отца.

– Расскажи мне про тот день. – Тем днем он называл день смерти отца. Он требовал рассказывать эту историю снова и снова, погружаясь в изощренное удовольствие. – Как из него вылетали кишки.

– Легкие. И я не хочу это вспоминать.

– Жаль, меня не было рядом. Я должен был это увидеть.

Грейс легла на бок, повернувшись к нему лицом.

– Фред, ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, но и я знаю тебя не хуже. Помнишь, в детстве ты говорил всем, что мы рождены не просто близнецами, а сиамскими близнецами? С одной душой и мозгом на двоих.

Он не хотел давать слабину – никогда не позволял себе этого, но тот день выбил почву у него из-под ног.

– Я рад за тебя, Грейси. Ты часть меня, и если у тебя все хорошо, то и у меня тоже.

– Но мне нехорошо. Мне нехорошо, Фред. У меня внутри словно огромная опухоль, и с каждым днем она разрастается…

Он взял ее лицо в свои руки, коснулся губами щеки, уголка губ, и она умолкла.

– Я всегда заботился о тебе, Грейси. И буду заботиться, несмотря ни на что.

Он прижал ее к себе, ощущая дыхание на шее. На короткий миг в нем ящеркой пробежала пугающая, но будоражащая мысль – свернуть ей шею и прекратить страдания, но теперь, впервые в жизни, его судьбу сжимали ее руки.