– Ты напишешь наш семейный портрет, – сказал Фред Майклу, пока тот, сидя на камне у ручья, старательно делал набросок.

Карандаш повис над блокнотом.

– Чего?

– Не чего, а что. Мой отец хочет семейный портрет, и ты напишешь его для нас.

Майкл замер на долю секунды, а потом засмеялся каким-то странным, настороженно-больным смехом, как умирающий тюлень.

– Ага, конечно, – хмыкнул он, продолжив работу, как бы говоря: «Не заливай».

– Это не шутка, Парсонс.

Рука Майкла дрогнула, но он все еще водил грифелем по листу – судя по нарочито сосредоточенному лицу, отчаянно сопротивлялся возможности попасться на очередную удочку, но Фред пристально следил за ним, и он, поддавшись молчаливому напору, поднял голову.

– Ну скажи, зачем кому-то вроде твоего отца позволять кому-то вроде меня, – на слове «меня» из его рта вырвался снисходительный смешок, – писать портрет великих и ужасных Лидсов.

– Наш семейный портретист умер полгода назад…

Майкл достиг той степени осведомленности о Лидсах, что даже и бровью не повел, узнав, что у них был семейный портретист.

– И я тоже откину копыта, если придется писать его у вас дома.

– Ты слишком щедро одарен судьбой, чтоб совершенство умерло с тобой [89], – улыбнулся Фредерик. Daucum et baculum [90]. – Это к тому, что придется искать нового, а отец не пустит в дом чужака.

– Так я тоже чужак, – не без горечи отметил Майкл.

– Лучше бы тебе взять эти слова обратно. – Фред взглядом пригвоздил его к камню, заставив зардеться до самых кончиков ушей. – Ты – семья.

– И что, ты всерьез веришь, что из всего списка, а я уверен, он будет немаленьким, он выберет меня?

– Конечно, Майки, – поддразнил его Фред, намеренно используя самое нелюбимое прозвище. – Мы просто не позволим ему его составить. Сделай его в масле, – кивнул он на набросок, – тогда у нас будут аргументы.

В глазах Майкла отчетливо блеснул дикий, холодящий душу ужас, словно ему предложили полежать в гробу, закопанном на мили под землю. С лица сошли краски, и он долго сидел, уставившись на медленно проплывающий ослепительный поток воды, а Фред – на него, едва сдерживая улыбку довольства и торжества, ведь так и предвкушал эти долгие, солнечные, бесконечные часы в тишине, во время которых Майкл будет писать Грейс, не в силах коснуться.

– Я не могу писать маслом на этом листе.

– Делай все, что нужно.

Через неделю Майкл – с воспаленными до красноты глазами – сидел в кресле в кабинете Филиппа, беспокойно дергая заусенцы, а Фред, стоя за спиной отца, вместе с ним изучал получившийся портрет с видом опытного коллекционера. И даже Фред, лучший во всем, не мог не признать, что это был очень хороший портрет: реалистичные четкие линии и в то же время хрупкие и уязвимые, едва заметные глазу детали, которые, впрочем, явственно воспринимало сознание, – настолько хороший, что внутри у Фреда что-то слегка сжалось – неужели именно так его видел лучший друг? То был не просто прекрасный юноша, но достойный человек, божество, нечто мифическое, спустившееся на землю по какой-то совершенно невероятной ошибке, и на миг у Фреда проскользнула непривычно великодушная мысль – оставить план мести, ведь на небе примерного поведения Майкла не вспыхивало никаких мятежных лучиков. Он все еще подчинялся ему, ходил за ним хвостом и сидел у его ног, как верный пес, когда они оставались наедине, не решаясь ни убежать, ни просить нового хозяина [91]. Фред владел им, подобно вещи, и знал, что, если пожелает, может изорвать, продать или обменять его на что вздумается. Он выбирал для него все: одежду, хобби, музыку, литературу и мысли.

Отложив портрет, Филипп обратил взгляд на Майкла, но смотрел словно сквозь. Через стол между ними повисло напряженное молчание, прерываемое редкими вздохами, отчего обычный осмотр вдруг начал походить на экзамен.

– Отец? – разрезал долгую тишину Фред. – Это великолепно, не правда ли?

– У нас мало времени, – сказал наконец Филипп, вынырнув из тревожных мыслей. – Придется работать летом.

– Хорошо, – ответил Майкл.

– Хочешь провести каникулы в духоте нашей гостиной?

Майкл совершенно растерялся, замямлив что-то невразумительное и бессмысленное. Он сидел перед Филиппом Лидсом лишь потому, что его попросил – ему приказал – Фред.

– Мы можем открыть окна, – сказал Фред, улыбнувшись другу уголком губ. Он наметил цель и давно не заглядывал в словарь, чтобы узнать значение слова «препятствие», поэтому Майкл сам не заметил, как оказался в их большой гостиной – в поместье Лидсов, перед холстом, мастихинами, красками и кистями – там было все, совершенно все, что могло ему пригодиться; он так и замер перед обилием инструментов.

– Полчаса, – отчеканил Филипп, войдя в комнату мирным ураганом – с какой-то внутренней, непоколебимой силой, – и устроился в кресле, обитом гобеленом, но Майкл все стоял и в недоумении пялился на обоих Лидсов.

– Разве это не семейный портрет? – осмелев, спросил он.

– Грейс сегодня не будет, но тебе ведь для начала нужно сделать набросок – представь, что она здесь. – Филипп указал за свое правое плечо.

Майкл принялся за работу, однако, как только отец покинул кабинет (ровно по прошествии получаса), в молчаливом гневе Фред потащил Майкла в чащу, подальше от поместья, приказав вмиг все бросить.

На следующий день Грейс все же пришла: белое платье в пол, пряди у висков собраны на затылке, мертвенно-бледная кожа – процесс стопорился. Майкл по несколько минут не поднимал глаза от портрета, но не работал над ним – собирался с силами, чтобы снова встретиться с лицом Грейс. Это была пытка, жестокая и изощренная, и чем дольше она длилась, тем труднее ему давалась – смотреть на Грейс, притворяясь, что она ему совершенно безразлична, что он изучает ее черты лишь для того, чтобы перенести на холст. Как и рассчитывал Фред, работа над портретом – с ним Майкл справлялся прекрасно, получая холодные молчаливые кивки Филиппа (высшая похвала с его стороны) после каждого сеанса, – превратилась в работу Майкла по подавлению чувств.

Как только Лидс-старший выходил за дверь, Майкл погружался в себя, по несколько часов хранил молчание. Едва лепетал какое-то подобие слов, что-то до тошноты безличное, когда Фред его о чем-то спрашивал, а он спрашивал, с извращенным удовольствием измывался над ним, делая вид, что не замечает ни волнения, ни душевного трепета, ни затуманенного от страданий разума, одновременно подпитывая уверенность Майкла в том, что он успешно скрывает свою одержимость, и тем самым делая ее более невыносимой, запретной и постыдной. И что грело подобие души Фреда еще сильнее, так это то, что Грейс никак не отвечала на долгие взгляды, не проявляла ни симпатии, ни капли радушия и светского гостеприимства – словно узница, она отбывала срок, стоя по правое плечо Филиппа, глядя мертвыми глазами куда-то поверх головы Майкла, а после покидала кабинет вслед за отцом, не оставляя ни малейшей возможности перекинуться с ней хотя бы парочкой слов.

Все сработало в точности так, как он хотел.