Грейс ходила в легких платьицах, пила ледяную воду и спала с открытыми окнами – до последнего пыталась избежать поездки на охоту. «Лучше заболеть и умереть, чем делать это», – и Фред, зная о ее намерениях, укрывал ее одеялом, когда она засыпала в холодной спальне, набрасывал на плечи плед и приносил чай, когда она читала в промерзшей гостиной. Он мечтал, чтобы она поехала с ними, разделив жажду убийства, что прошьет ее кровавым восторгом и мрачным исступлением, что уже насыщали и наполняли его естество, превращаясь в потребность, подобную нужде в воздухе, воде и пище. Говорят, человек способен перенести очень многое, прежде чем сойти с ума, но на самом деле мозг хрупок и может вспыхнуть с той же легкостью, что и стог сена от огненной искры. Мозг Фреда пылал с того дня, как его руки затянули петлю на шее Полли. После смерти ее глаза заволокло мутной пленкой, и Грейс, кинувшаяся к бездыханному телу, уткнувшаяся лицом в мохнатый бок, – нет, не заплакала, но заскулила, истекая болью. Отец заставил ее вырыть могилу в чаще и скинуть в нее тело, и Фред наблюдал за этим действом с немым торжеством палача.

И вот они сидели в засаде. Втроем. Как настоящая семья. Грейс держала оружие без решимости выстрелить, пальцы озябли и дрожали, сухие, потрескавшиеся костяшки сгибались в неуверенности. Она опасалась навредить чему-то живому, нарушить степенную и устроенную жизнь леса, который так любила и который любил ее в ответ, – по этой причине Фред, прикрываясь щитом шутливости, прозвал ее Артемидой, ведь чаща в самом деле подчинялась и благоволила Грейс: животные так и льнули к ней, окружая, как принцессу из сказок, листва шуршала по-особенному, приветливо и почтительно, а когда землю ковром покрывал снег, то и тот скрипел под ее ногами необычным, дружественным образом.

Фред сжимал винтовку уверенно и со злорадным предвкушением ожидал добычу. Как только в поле зрения появилась молодая косуля, Грейс сглотнула. Почуяв ее ужас и надвигающуюся тень насилия, Фред свел челюсти и задержал дыхание, опасаясь выдать внезапно пронзивший его живительный прилив сил, ни с чем не сравнимое наслаждение. Мелкое беззащитное существо точкой чернело на фоне снега, как пятно крови на белой ткани.

– Тихо, тихо, – шепнул отец. – Не спугните.

Эта добыча предназначалась для Грейс. Все в этом мире предназначалось для Грейс: испытания и награды, поощрения и наказания, и хотя Филипп строго обходился с ней, причина этой строгости крылась в его странной, больной, но безграничной любви, за которую Грейс приходилось жестоко расплачиваться. Если бы только он любил так его, Фреда, если бы только ему достался маленький лучик света, исходящего от этой огромной звезды…

– Не забывай про руки. Подальше от зоны действия винтовки. Приклад на плечо – отдача будет нехилая. Не напрягай шею. Расслабь тело. Следи за дыханием. – Судя по отстраненному выражению лица и подрагивающим пальцам, наставления проходили мимо Грейс, утекали водой в песок. – Время! – скомандовал отец. – Сейчас, Грейс. Пора.

Фред совершенно ясно ощущал, с какой безжалостной яростью ее разрывает жажда. Спасти. Убить. И он бесплотным духом покинул тело, чтобы помочь ей найти в себе смелость выбрать последнее.

– Грейс! – настойчивее шепнул отец.

Палец Фреда дрогнул на курке. Все в нем неистово бурлило, разливаясь безудержным фонтаном. Отчего его так безжалостно дергают, тормошат и трясут, словно стакан, полный воды, но не позволяют излиться, вынуждая предавать свою истинную суть – хищника.

Косуля двинулась, через несколько секунд исчезла бы из вида.

– Грейс!

Выстрел грянул подобно грому среди ясного неба и медленно выцветал в отдалении, однако косуля не упала замертво – Грейс лишь задела ее, и та во всю прыть ринулась прочь, спасая свою жизнь. Как ее ни искали, следы крови оборвались у ручья. Впервые за долгие годы Филипп вернулся домой без добычи.

Во власти обоюдного разочарования они молчали за чаем в гостиной. Фред прикрывался чтением руководства для охотников, тихо предвкушая неладное. Грейс погрузилась в тягостное безмолвие, невидящим взглядом блуждая по языкам пламени в камине. Она напоминала маленькую птичку, которая проделала долгий путь, но знала, что впереди ждет еще больше. Фред поймал себя на мысли, что отдал бы многое, лишь бы узнать, о чем она думает. В последнее время она стремительно ускользала, и он уже не чувствовал, не понимал ее, как раньше.

Отец стоял у окна, пристально наблюдая за обнаженным зимним садом в сизой дымке, он и сам походил на какое-то животное, опасное, но очень осторожное. Фред годами ломал голову над тем, что такое его отец, и, даже разбив лоб в кровь, не нашел бы ответа.

– Я больше не поеду на охоту, – сказала Грейс. Даже треск в камине утих от ее слов.

– Это из-за того, что ты сегодня струсила? – Филипп дарил Грейс все свое внимание и силы и раздражался, когда его дары с такой яростной очевидностью отвергали.

– Я выстрелила.

– Ты промахнулась – побоялась попасть точно в цель.

– Это жестоко.

– Тебе не привыкать быть жестокой.

Подбородок Грейс дрогнул при упоминании того дня – дня, когда умерла Полли. Фред чуял в ней эту кровоточащую рану, но Грейс стойко держала данное слово – ответить за ее смерть в одиночку. Пожалуй, именно за это – храбрость и верность своему слову – Фред уважал сестру. Были девочки красивее и покладистее, нежнее и добрее, но такой отважной, такой умной, как Грейс, было не сыскать на всем белом свете и под ним, и поэтому Фред хотел заполучить ее в союзники во всем, что он делал, однако копье ее упрямства и стойкости было не под силу переломить даже ему: ее поведешь только той дорожкой, какую она выберет сама [84]. Если ее заставляли делать что-то, противоречащее ее собственному представлению о себе и о мире, глубоко внутри она все равно оставалась при своем: не пройти по мосту – она проплывет под, не перелезть через забор – она сделает подкоп, дождется, пока рухнут стены, если их не разбить, и разобьет, даже если осколки проникнут под кожу.

– Ты думаешь, что охота – это проявление жестокости? – с непривычной, кроткой терпимостью спросил Филипп.

– Это убийство.

– Охота – это тренировка выносливости, хладнокровия и решительности. Это дисциплина и умение принимать решения, даже если они тебе не нравятся. И сегодня ты провалила испытание, доказав, что в тебе нет ничего из того, к чему мы так долго стремились.

– К этому стремишься лишь ты, но в этом нет ничего правильного. Это бессмысленная жестокость. Чего ты этим добиваешься?

– Сильные убивают слабых. Так было, и так будет.

Фред с безразличным спокойствием и снисходительностью переводил взгляд с одного на другого, как домашний питомец, следящий за ссорой хозяев. Он не умел глубоко чувствовать, жил на дне темного и мрачного озера в окружении мертвых богов и героев, не испытывая ни тяжелых разочарований, ни мук совести. В его представлении все было куда проще: будь собой, делай что хочешь, заметай следы, не оставляя свидетелей.

Как только одинаково волевые натуры Филиппа и Грейс сталкивались в одной комнате, обстановка накалялась до предела. Стычки между ними происходили каждый день, с их помощью Фред молчаливо подмечал дыры в броне отца – их было немного. Обычно после них Грейс проводила ночь в чулане, в подвале с крысами, на холодном чердаке или вовсе на улице, перед этим по настоянию отца смочив одежду, но даже эти наказания и пытки не останавливали ее от бессмысленного бунта – она отстаивала себя, вцепившись в собственные представления ногтями и зубами. Он и не предполагал, что смогло бы оторвать ее от них. Разве что потеря головы.

– Что об этом сказал бы твой Бог? – спросила Грейс.

– Он сказал бы, что я должен продолжать воспитывать в своих детях смелость и решительность, – ответил он. – А еще он бы сказал, что в своих владениях я волен делать все, что считаю нужным.

– Но мы не часть твоего владения.

Ту ночь Грейс провела в чулане.

Жизнь в Лидс-холле шла своим чередом: слуги выполняли работу с тихим прилежанием, отец и Грейс спорили, а Фред тихо, но верно двигался к своей цели – сеять хаос. После того дня он заметил, что Грейс изменилась, каждый вечер притворялась, что убегает в спальню, а сама постоянно пропадала в конюшне. Однажды, устав гадать, что она делала, Фред проник внутрь, чтобы поймать ее с поличным.

В пустом стойле Грейс склонилась над чем-то маленьким, едва дышащим и, обернувшись, с ужасом обнаружила присутствие другого человека.

– А, это ты…

– Что ты делаешь?

В уголке, на подстилке из сена, укрытая старым лоскутным одеялом, лежала косуля, заспанная, больная и потерянная.

– Она провалилась в яму у ручья. Представляешь? Она истекла кровью, и я забрала ее, вытащила пулю. Смотри, у нее что-то с глазами. Я обработала их.

– Ты оказываешь ей медвежью услугу – она не сможет вернуться в дикую природу.

– Конечно же, сможет. Как только ее рана затянется, я отпущу ее на волю. – Грейс уложила головку на колени и погладила. – Ты поправишься, малыш. Поправишься и вернешься к своей семье. Сейчас тебе больно, но это пройдет. Все будет хорошо. У тебя есть мама? Думаю, есть. Знаю, ты хочешь к ней вернуться. Уверена, она любит тебя больше всего на свете. Но пока с тобой побуду я. Слышишь?

Фреда кольнул ее тон, полный любви и нежности. И к кому? К чертовой косуле! У Грейс никогда не было кукол, лишь потребность – заботиться. Она укладывала спать мамину фотографию. Фред верил, что Грейс станет отличной матерью. Если бы она знала, откуда берутся дети и могла производить их на свет в одиннадцать лет, она бы родила ребенка и заботилась бы о нем ничуть не хуже взрослых, обрушив на него чувства, что томились в ней невостребованными.

– Раз так, может, дашь имя своей новой зверушке.

Часы и дни вытекали из сосуда жизни по капле, а Грейс все оттягивала день прощания со статусом матери. Фред отпустил животное на волю, едва сдержав разрушительный порыв, и когда Грейс обнаружила пропажу, то была безутешна: не проронила ни слезинки, но погрузилась в молчаливый траур. Даже отец заметил, что она перестала спорить и перечить.

Следующая охота, как ни настаивал Филипп, прошла без Грейс. Ничем не отвлекаемый, Фред попал точно в цель – в голову, между наивными глазами. Отец не наставлял его, не хвалил, отгородившись стеной осуждения и презрения. Порой Фреду казалось, что сопротивление Грейс приводило Филиппа в тайный восторг, и поэтому его любовь к ней росла и крепла с каждым днем.

– Отменное, просто отменное блюдо, – сказал отец, попробовав рагу с мясом. Даже Эллен удивилась его похвале – он замечал работу прислуги только в исключительных случаях. – Как хорошо, что хоть у кого-то в этом доме достаточно смелости.

Грейс подняла взгляд на Фреда, потом с настороженностью перевела на отца. Кусок камнем встал у нее в горле, и она отложила приборы.

– Что это? – спросила, выпрямившись, как струна.

– Косуля. Та самая.

– Та самая?

– У нее рана на боку. Кто-то вытащил пулю. – Филипп запустил очередной кусок в рот.

Фред готов был поклясться, что прямо там, в окружении дерева, бархата и света свечей, сестра рассыпалась на куски, словно стакан или ваза, которую метнули в стену. Ее лицо потеряло краски, тени сильнее залегли под глазами, и Фред замер, охваченный зловещим восторгом. Вся ее боль, отчаяние, разочарование, ужас застыли на лице, как в глазах жертвы в последние секунды жизни.

– Я не голодна.

– Ты съешь все.

– Не могу.

– Сможешь. Ты же не хочешь, чтобы ее смерть была напрасной?

После ужина Грейс заперлась в ванной. Ее желудок снова был пуст.