В дверь постучали, и Фред поднял голову от анатомически выверенного изображения лисы в разрезе. Множество таких же иллюстраций, сделанных в результате непостижимо жестоких преступлений против природы, точно насекомые, облепили стену кабинета.
– Войдите. – Ему понравилось, с какой властностью и строгостью он произнес это слово.
В кабинет уверенным шагом вошел мужчина ослепительно‐порочной красоты, почти такой же красивый, как Филипп Лидс, но если отец снисходил на землю ангелом, то незнакомец – дьяволом. И Фред знал, что это он и был. Он приносил с собой туман и тьму, но каждый раз, стремясь заговорить с ним, Фред просыпался.
На груди мерно вздымался томик «Фауста»: кожаная обложка, плотные страницы, золотое тиснение на корешке. Фред отдал бы все на свете, чтобы стать частью истории, но сейчас ему хотелось лишь спать. Запомнив страницу, он перевернулся на другой бок и провалился в сон, беспокойный и дерганый, где летал по поместью, врывался во тьму чащи, парил над кронами в ночном небе – отчаянно искал своего Мефистофеля. Он всегда носил с собой складной нож, чтобы в случае чего подписать кровью, где потребуется. Сомнений в том, что он продаст душу дьяволу, никаких не было – сомневался он лишь в наличии товара.
Перед испытанием Грейс не съела ни кусочка за ужином, Фред же опустошил тарелку и отправился читать, погрузившись в далекий мир богов и героев. Переживания всегда были чужды его черствой душе. Отчего переживать, когда ты, подобно Геркалу, хитр и силен. За последние месяцы он изучил чащу вдоль и поперек, запомнив зазубрину на каждом стволе, – от него не ускользала ни одна ветка, ни один куст, ни одна черточка на коре. Однако во тьме той безлунной ночи даже самые зоркие глаза не отличили бы голубя от чайки. Фред выудил из-за пояса фонарик и осмотрелся: под ногами пышным ковром расцвели цветы – грибы, никогда не встречавшиеся ему прежде. Над ним возвышался дуб-исполин, готовый поглотить его пастью дупла.
Про себя Фред улыбался, гордясь собственной смекалкой и предусмотрительностью, но вдруг свет фонарика исчез – нагло украденный, точно огонь Прометеем у Гефеста, и как он ни стучал по нему, как ни пытался вернуть зрение, что чернильное небо грозилось отнять у него навсегда, – ничего не выходило. Он тяжело вздохнул и спрятал фонарик обратно за пояс. Хруст веток за спиной вынудил его обернуться. Дыхание на коже, шепот на шее, ветер в волосах – звуки подбирались со всех сторон, и казалось, налетят, собьют с ног и утащат в темноту, где его вечным спутником станет эхо.
Чаща имела право злиться – Фред жестоко обходился с ее дарами. После смерти Полли жажда разрушать хлынула из него волной: такая всеобъемлющая, дикая и неумолимая, что он почти каждый день выходил на охоту. Его первой жертвой стала белка. Он убил ее, размозжив голову камнем. Ее маленький черный глаз, точно дыра в стене, моргал, когда он занес руку, – он смаковал эти подробности, просматривал воспоминание, словно на пленке, каждую ночь, прежде чем уснуть, – с остервенением и неоправданной жестокостью бил и бил, не в силах остановиться, точно его, как раба на галерах, подгоняли плетью. Но плети не было, отца тоже – никто не довлел над ним. Никто, кроме смертельной, неуемной потребности отнимать жизни. После убийства – окровавленные руки дрожат в восторженном исступлении, брызги высыхают на лице, пульс клокочет в ушах – он сел на камень в ожидании чувства вины, о которой так много слышал и читал: «Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…», но Достоевский ошибался: вопросы – свидетельство проигрыша; у Фреда их не было. Он лишь ждал вину, как путник поезда на перроне, но ускользали минуты, часы, дни – вина задерживалась; он понял – она не придет. С тех пор все прошила бессмысленность, незначительность, и те висели над ним, пока он не выходил на охоту, выслеживая более крупных животных: кротов, бобров, лис. Хотел посмотреть, как выглядят их мозги вне маленьких и примитивных головок. Когда простые бесцельные убийства ему наскучили, он принялся препарировать трупы животных – разрезать их, внимательно изучать внутренности – его блокноты заполнили анатомические рисунки. Он исследовал все до мельчайших деталей – их устройство его интересовало слабо, скорее ему нравилось всемогущество, которое давали эти знания, почти божественную силу, точно он сам создал все живое.
Ветка снова хрустнула за спиной. Человеческий силуэт разрезал тьму, стоял между стволами, наблюдая, не шевелясь.
– Выходи и покажись! – приказал Фред, примеряя тон Филиппа, сдержанный, но властный.
Силуэт не двигался, но Фред струсил, не решился повторить приказ, встретив что-то более могущественное, более совершенное, чем он сам. Силуэт покинул укрытие, когда посчитал нужным, вышел на ковер, устланный странными грибами. Тьма утратила силу, словно незнакомец принес с собой свечу. Это было существо неземной, абсолютной и зловещей красоты – невероятно прекрасный юноша, белый как мрамор, острый как бритва, похожий на самого Фреда, но старше. И чем дольше Фред смотрел, тем сильнее убеждался в том, что это он сам – словно смотрел в зеркало будущего.
– Что ты? – Кровь стучала в висках.
– Ты.
С минуту они сверлили друг друга взглядами в попытке завоевать негласное первенство. В тот миг Фред впервые в жизни испытал искреннее удивление, благоговейный трепет и отголоски страха, и сердце – обычно стоячая вода – забилось быстрее.
Фредерик
Поможешь?
Юноша
Выбраться? О дьявол, как ужасно.
Ты не пугай меня. Я что, пришел напрасно?
Мечтаешь вырваться? Не обессудь,
Но серость, скука дней – такая жуть,
И правила, стремления небес…
Фредерик
Все это для меня не представляет интерес.
Но говорит отец, что праведная жизнь
Поможет нам награду в жизни после заслужить.
Юноша
Ты в это веришь?
Фредерик
Нет.
Юноша
И вот ответ —
Там ничего такого после нет.
Награду нужно брать сейчас и здесь,
Ты можешь уже завтра умереть.
Я говорю как есть и от души…
Фредерик
И верю я.
Юноша
Не бойся ты – греши.
Фред хотел этого, чувствовал эту силу и могущество, когда под его камнем моргали глазами-пуговками белка, крот, бобр…
Юноша
И что же, ты решил оставить это?
Ни капли крови. Посадил нас на диету?
Юноша двигался по кругу, окончательно запутывая Фреда – и он был рад запутываться. Некоторых животных он забивал камнями, других резал, топил, душил – последний способ ему нравился больше остальных – так он мог, пронзенный предсмертной лихорадкой, чуять всем естеством, как маленькое трепещущее тело покидает жизнь. Его крайней жертвой стала лиса – редкая находка; он оглушил ее, а после задушил и разрезал перочинным ножом, вспорол ей брюхо. С тех пор утекло два месяца. В порыве возбуждения он совсем забыл об осторожности, и отец, гуляя по лесу, нашел растерзанное тело и начал охоту на ведьм: целый месяц запрещал им посещать чащу, а когда Грейс ослушалась, жестоко наказал ее, отправив в чулан.
Фредерик
Я не могу.
Юноша
Не можешь, что за вздор?
Ты вытащи из головы весь этот сор.
Юноша положил руки на плечи Фреда, сжал, и тот ощущал холод ладоней даже через ткань.
Юноша
Ты в ужасе?
Напуган ты, дитя?
Фредерик
Я никогда им не был, даже и шутя,
Отец мой – зло,
Но не того разлива,
Так не повезло.
Юноша
Пугает он тебя?
Фредерик
До дрожи.
Юноша
Оставь ты это.
Нам бояться смертных так негоже.
Фредерик
Я тоже смертный.
Юноша
Вздор ты не неси.
Скорее жертв мне новых принеси.
Юноша повернул его к себе, и Фред вздрогнул от обжигающе ледяного дыхания.
Юноша
Ты вынес свой урок.
Не будешь поступать так необдуманно
ты впрок.
Фредерик
Что я такое, если я венца
Усилий человеческих не стою,
К которому стремятся все сердца? [82]
Юноша
Ты – это только ты, не что иное.
Похоже, в самом деле слеп и глух,
Ты выйдешь из воды всегда,
Весь цел и сух.
Фредерик
Мир не поймет меня.
Юноша
Что даст же он, чего ты сам не знаешь?
«Смиряй себя!» – вот мудрость прописная,
Но я не навяжу того, что не желаешь,
Прими мой мир, и ты получишь все, о чем
мечтаешь.
Фредерик
Ты будешь исполнять любую блажь.
За это в жизни тамошней, загробной…
Юноша
Ты тем же при свиданье мне воздашь.
Знаком со всеми правилами ты,
И Гете пересказывать нет никакой нужды.
Голос юноши все шептал, обвивался вокруг Фреда холодной змеей.
Юноша
Прислушайся ко мне. К себе.
Фредерик
Я слышу.
Юноша
Но не слушаешь.
Виной бездействия себя ты скушаешь.
Ты жаждешь крови?
Фредерик
Да.
Юноша
И боли?
Фредерик
Непременно.
Юноша
Что думаешь насчет страданий?
Фредерик
Они пьянят не хуже знаний.
Юноша
Ты тьмою полн, ты тьма как она есть,
И даже чаща не позволит себе месть,
Не поворачивайся к тьме спиной,
Иначе голова да с плеч долой.
Фредерик
Не отвернусь.
Юноша
Дитя, я знаю,
Тебя я только в шутку и ругаю.
Фредерик
Что делать мне?
Убийств ты хочешь при луне?
Забыть о благости и вечно о добре?
Юноша
В этой прелестной голове такой туман,
А твой отец-то неплохой тиран.
Он запустил ледяные пальцы в волосы Фреда, и тот представил, как юноша хватает и уносит его в темное царство – единственное, где ему место.
Юноша
Что чувствуешь, убийство совершая?
Фредерик
Я это делаю, на Бога невзирая,
Убийство к Богу отношенья не имеет,
И он меня остановить не смеет.
Юноша
Все верно, ты, дитя, оставь мораль
и благородство,
И волк не станет кушать травку
для удобства.
Со всех приманок снят запрет.
Но, жаждой радостей терзаем,
Срывая удовольствий цвет,
Не будь застенчивым кисляем,
Рви их смелее, – мой совет.
Фредерик
И я сорву.
Юноша
И только так ты будешь поступать,
Но должен отдавать, чтоб получать.
Фредерик
И я готов.
Юноша
Ох, каков!
Не беспокоит тебя плата, жар оков?
Фредерик
Та жизнь, за гробом, лишь для дураков.
Юноша
Твоя душа, все жалкие остатки,
На ней кровавые оставлю отпечатки,
И будет медленно она, неотвратимо
Все больше с каждой жертвой
ощутимо
Мир покидать и становиться мне
слугой,
Но и мирские правила долой,
Взамен получишь силу и признанье,
И станет истинным твое существованье.
Фредерик
Так что я есть? К чему теперь стремиться?
Юноша
Посеять хаос и к добру не воротиться,
Исполни ты свое предназначенье, —
Получишь все их знанья и уменья.
Фредерик
Что ж ты в итоге хочешь? Рассуди,
Пером, резцом иль грифелем, какими
Чертами, где мне нацарапать имя?
На камне? На бумаге? На меди?
Юноша
Ну что ты, Фредерик?
Способен честь я разглядеть,
Не заставляй меня об этом пожалеть.
Фредерик
Ключ жизни – кровь, она родник
здоровья,
А что свежее юношеской крови?
Кровь юноши – в цвету, она горит
И жизнь из жизни заново творит.
Не верил я, что окажусь в подобном
чуде,
Но раз я слово дал, то так и будет.
Фред достал из-за пояса перочинный ножик, протянул юноше, и тот провел по своей ладони, а потом – по ладони Фреда. Кожа горела, но то была не боль, а наслаждение. Они соединили ладони, скрепив договор, и кровь юноши потекла по венам Фреда, обжигая, наполняя силой. Никогда прежде он не ощущал такого опьяняющего и безграничного, мистического и таинственного… могущества. Он вдохнул глубже, наконец вместив в себе зараз и зло, и благо, муку и экстаз [83]. Филипп Лидс, все его теории и правила обернулись в пыль.
Не разнимая рук, Фред-старший вывел его к тропинке. Они брели в мертвой ночной тиши, и только под ногами отзывались треском иссохшие ветви, напоминая о далеком и чужом реальном мире. Фред мерз от прикосновений ледяных пальцев – сначала онемели кончики пальцев, потом ладони, руки. Он покрылся вечной коркой льда той ночью и с тех пор никогда не чувствовал тепла. Едва волочил ноги, едва поспевал за Фредом-старшим в мучительной безнадежной тьме, которую раскололо величие фамильного склепа Лидсов. О нем ходило много слухов, но ни одного правдивого.
Фредерик
Не видно здесь ни зги,
Я, кажется, испачкал сапоги.
По лестнице Фред шагал почти наугад, но внутри, в сырой мертвой тьме, Фред-старший испускал слабое свечение; прошел к северной стене и, склонившись к полу, нажал на кирпич в самом углу. Стена раздвинулась. Пыль осела. Перед ними зияла дыра, бездонная и непроглядная.
Юноша снова взял Фреда за руку и без малейшего сомнения, без промедления повел по лестнице – в Аидово царство. Вперед. Не оборачиваться. В тоннеле звуки внешнего мира утратили силу, погрузив Фреда в транс, мистический и глубокий, только шаги Фредерика-старшего разрезали тишину, отдаваясь эхом, служа ему ориентиром.
И вот они покинули чрево тоннеля. Юноша щелкнул пальцами, и факелы на стенах загорелись, осветив подземелье, походившее на тайную библиотеку, опустевший кабинет, тот самый, из его сна. Глаза Фреда возбужденно засверкали, вспыхнули. Он знал, как использовать это место и что оно будет принадлежать ему.
Фредерик
Неужто наступило Рождество?
Юноша
Не чтим мы тут рождения Его.
Фредерик
Но что за место?
Юноша
Убежище. Для темных сплошь времен,
Тогда мы проиграли, но дух еще силен.
Фредерик
Что наверху?
Юноша
Подумай, не глупи.
Фредерик
И вновь тебя не понял сразу,
Мой бедный ум зашел за разум.
Юноша
Библиотека Лидс-холла.
Фредерик
То сердце школы!
Юноша
Никто не помнит уж о нем,
Лишь ты да я, лишь мы вдвоем.
Оставь все страхи и сомненья,
Ведь я в твоем распоряженье.
Пропитанные холодом, они покинули склеп и взмыли в бесконечный простор, летали высоко, пронзая собой пену кучевых облаков. Вдоволь насытившись мраком и друг другом, они приземлились на границе леса, вслушиваясь в раскаты грома где-то вдали – приближался шторм. Небо, насаженное на остроконечные башни Лидс-хауса, застыло в величии безлунной ночи. Юноша исчез, и природа разразилась страшным ливнем, оплакивая разлуку с ним. В белесом свете молнии, разрезающей бархатную гладь неба, Фред прокладывал себе путь через взволнованное ветром поле, точно шел по воде среди бурных волн. Он взглянул на ладонь еще раз – кожа без единого изъяна, но он знал, что договор действителен.
Свет в окнах давно погас, и только в одном, словно путеводная звезда, горел маленький, но яркий огонек. Это было окно Грейс.